Красная звезда

Борис был студент-первокурсник архитектурного института. Он познакомился с хиппи значительно позже Камиля и считался еще новичком. Борис был к нему расположен и при встречах выказывал дружеское внимание и согласие. Сам Борис был без ума от Моррисона. От музыки и песен рок-группы «The Doors». Но имя Джим уже было плотно занято. Джимов в Москве было двое, как минимум. И большой был Джим, и маленький. В смысле один был длинный, около метра девяносто росту, а второй – коротышка, будто гном. И оба все время пьяные или под колесами, каких‐нибудь доступных таблеток барбитуры. Борис Даньков остался Борисом Даньковым. Что было делать, кто не успел, тот опоздал. И так уже была путаница с прозвищами, но он не расстраивался, искренне считая, что не имя красит человека, а человек свое имя, и Борис Даньков не хуже, чем Джим Моррисон.

Наркотик из высушенной и размельченной до сыпучего состояния конопли, сколько они бы его ни курили, кашляли и задыхались дымом, на деле оказался лишь мыльным пузырем. Борис чуть было не сжег родительскую кофемолку. Ни крупный помол, ни мелкий роли тут не играл. Никто из них так ничего и не понял и эффекта не почувствовал. Как будто бы конопля и по листочкам похожая, но без соцветий. Однако запах был специфическим и маслянистым дым, сам опыт курения, в папироске, смешенной с табаком, как показалось Камилю (его тоже будем и дальше так называть, по имени, что было в паспорте), был интересным. Он, как заправский хиппи, захотел тем опытом поделиться с кем‐нибудь по секрету. Один выпендреж и только и лучше, если это будет какая‐нибудь девчонка. А конопля в коробке – как очень хороший повод для знакомства. Вскоре он познакомился и поделился секретом на Пушкинской площади, но только себе на голову…

Камиль вернулся назад в отделение милиции со своим паспортом в понедельник к десяти утра и больше на свободу уже не вышел. Хорошо, что перед уходом оставил записку, в которой он рассказал матери, куда сейчас направляется и что вкратце произошло. Оправдывая свою подружку, у которой из сумочки изъяли вещественное доказательство преступления, он взял вину на себя и заявил, что коробок принадлежит ему. Да. Он знал, что там высушенная конопля. Да. Он пробовал ее курить, но совершенно безрезультатно. А он‐то думал, что наркотики вызывают дурман. Ничего не почувствовал, только раскашлялся от едкого дыма.

Он коноплю сам, лично не собирал. Где растет, точно не знает, но, возможно, об этом знает его знакомый Борис Даньков, который там поблизости проживает. Он позвонил ему и предложил попробовать у него дома. Что это растение конопля, он обозначил сенсацией. Откуда она там взялась, не знал. Он нашел ее где‐то на улице, рядом с домом, в котором проживает с родителями. Нет. Родителей не было дома. Они там были вдвоем. Он высушил все в духовке.

– И ты, узнав, что это конопля, решил сразу же накуриться? Что если вдруг это вовсе не конопля? Бывают всякие там обманки в растительном мире. Ты сам как ботанику, уважаешь? А то надышишься ядами неизвестной травы, заснешь, а утром уже не встанешь. Заснешь навеки от передоза! – Следователь стер улыбку с лица и вдруг стал холодным и серьезным. – А Наталью твою мы знаем уже давненько. Назвала себя – Натали. Как вы любите все по-иностранному. Что, понравилась тебе наша сотрудница?

– Да. Ничего, – ответил Камиль. Он уже понял, что с его подругой что‐то не так. Он подумал: «Интересно, а куда они ее умыкнули?»

– Согласен. Не скрою. Она симпатичная. Я тебя понимаю в этом. И тоже из неформалов. Только старая она для тебя и потасканная, не находишь? Она сказала, что это ты умышленно ей коробок подкинул, чтобы ее подставить и посадить в тюрьму! – перебил его мысли следователь. Его лицо изменилось и приняло брезгливое выражение.

– Ничего я никому не подкидывал, – горячо выпалил подозреваемый, уязвленный неправдой, и, выгораживая подружку, сам тоже солгал: – В сумку к ней это я коробок положил. Для сохранности. Я один, и все. Она этого даже не видела. Что за мелочи спрашивать? – Он разозлился. Они хотели купить вина и потом сорваться до ее дачи. Там сейчас, с ее слов, нет никого. Эх, а как классно все начиналось.

– Зря ее защищаешь. Без нее тебя бы мы не взяли. Мы следили за ней, не за тобой, а ты влез. Она была нам нужна. А не ты. Хочешь, скажу почему? – предложил ему следователь дружелюбным голосом.

– И почему же? – Камиль насторожился. Ему было интересно, что он о ней скажет. Было понятно, что следователь ее знает.

– Потому что она наркоманка. Втянулась, а когда‐то работала с нами. Осведомителем. Успешно работала, смею тебе доложить. Ладно, признайся, она тебя первая попросила, и ты ее угостил?

– Никого я не угощал. Просто в сумку к ней спрятал, чтобы в карманах его не носить.

– Ну, хорошо. Мы встретились еще в пятницу с Борисом, твоим приятелем. Так. С Борисом Николаевичем Даньковым… Я ничего не напутал? – Следователь говорил, отчетливо сверяясь с протоколом, как будто подглядывал в шпаргалку, обращаясь даже не к Камилю, а скорей к самому себе, и для уточнения посмотрел какие‐то бумаги, лежавшие перед ним на столе. Он продолжил: – Борис Николаевич Даньков, девятнадцати лет от роду, москвич, холост, студент, ранее не привлекался… все верно. К сожалению, мне придется тебя огорчить. Мы навестили его в тот день, и он, соответственно, нам все показал. И где растет, и сколько у него дома. Так вот о чем я. Эта трава – конопля, и в ней есть наркотик. Его там немного, но там он есть. В общем, мне жаль, но я вынужден оформить постановление о твоем аресте. И приятеля твоего тоже арестовать придется. Он теперь соучастник. Но ты держи нос по ветру! – опять повторил следователь успокаивающе. – Ни ты, ни приятель твой наркотиками не торговали. Все вышло случайно. По глупости. В первый раз. И наркотик у вас не серьезный. Дикорастущая конопля. Месяца через три будете на свободе. Вас освободят из-под стражи до суда. Будет большая амнистия. Знаешь, что я скажу тебе. На мой взгляд, сидеть в тюрьме должна вместо вас наркоманка, которая вас сдала! Зря ты не хочешь нам помочь ее посадить. Наркоманка – Наташка, тебя бы не пожалела…

Да, было время в стране, когда коноплю выращивали как сельскохозяйственную культуру, и кури ты ее так много, хоть совсем обкурись, в тюрьму не сажали. И теперь, спустя три десятилетия с той поры, за хранение коробка с высушенной коноплей ему откатали пальцы дактилоскопическим валиком и, защелкнув наручники на запястьях, отправили в камеру предварительного заключения. А он еще вырядился в кримпленовый пиджак и брюки, как на парад. Хотел прилично выглядеть перед милицейским начальством…

У него конфисковали шнурки из ботинок, забрали ремень, чтобы он еще, чего доброго, не повесился или, еще не легче, не удавил кого‐нибудь из соседей, если таковые окажутся с ним в одном помещении. И такое бывало на нервной почве, но охрана была начеку. Кормили обедом из близлежащей столовки. Рассольник, пюре, мясные котлеты, компот из сухофруктов за казенный счет, и, кстати сказать, кормили весьма неплохо.

За его поведением то и дело следили в глазок, но слежка была бесполезной. Гнетущую и вязкую атмосферу своей большой одиночной камеры он не нарушал. Ничего не требовал и не бился в истерике лбом о стену с целью испугать охрану, чтобы та его незамедлительно выпустила. И никому абстрактному, ссылаясь на некие высокие связи, не угрожал. Он смирился и ожидал своей участи. Только спросил в самом начале, когда сообщат матери об аресте и передадут ему вещи, и все ходил взад-вперед, лежал на жестких досках, пробовал спать и думал, думал, думал…

А ближе к вечеру его томящее одиночество нарушилось неожиданным образом. Как будто челюсть голодной собаки, лязгнул дверной замок от поворота ключа, открылась входная дверь, и в открытый проем извне ввалился Боря Даньков и тоже уже без шнурков и ремня в поясе. Он выглядел озадаченным, но не злым.

Он был уже в курсе дела. Знал, что рассказать про него следователю его приятеля вынудили обстоятельства. Не было другого выбора. Он был озадачен другим. Тем, что его ботаническая находка расценивается как серьезный наркотик.

– Ты здесь давно сидишь? – спросил он, как только за ним заперли камеру и они остались одни. Было слышно, как охранник отошел в сторону по коридору.

– С утра. Ты извини, что так вышло. Просто не знал, что им сказать. Когда меня взяли. А я‐то думал, что та конопля фигня и ничего за нее не будет. А выходит, что еще как, – посетовал в своем обращении к приятелю Камиль и горько вздохнул.

– А меня, видишь, оформили уже поздней. Ты себе той травы корабль насыпал, а я и не знал… Ладно. Проехали. Я тебе вот что скажу. Валить надо отсюда. И срочно! – воскликнул Борис, который только присел и вдруг вскочил, будто ошпаренный, с деревянного настила и, подойдя к закрытой двери, приложил к ней ухо. Его беспокоил дверной глазок, а лихорадочное поведение взывало к действию.

История о спасении Натали от ответственности, рассказанная Камилем, добавила Борису Данькову ещё больше повода для подозрительности.

– Ага, так я и поверил! – веселился он. – Ты бы ему сказал, что это она корабль у тебя сама выпросила, и тебе бы, помимо хранения, пришили еще и сбыт.

– Ну, я не знаю. Нет. Я так не думаю. Следователь меня заверил, что сбыт наркотиков – это когда за прайс, – не согласился Камиль. Ему нравилось носить те розовые очки, которые он надел на свои глаза после допроса.

– А в качестве подарка не хочешь!? Нашел, верить кому. Иуде-жандарму? Следователю НКВД? Ты что, не слышал про репрессии? Про тридцать седьмой год? Уверен, ты слышал, – не дожидаясь ответа, неистовствовал Борис. – Как этим следователям верить‐то можно? Это одна машина террора. Генсек у нас старый, болеет, его водят под руки, как ребенка, а поменять боятся. Тем временем, мне говорили знающие люди, всю власть в стране захватил министр МВД. Знаешь, что ты меня заложил, я не в обиде. Ты не нарочно. Надо было отмазываться. Конопля‐то дерьмо. И логично было ее показать в земле. А где она растет, знаю только я. Вполне разумно…

– Я рад… Я надеялся, что поймешь. Вообще‐то, я полагал, что здесь я сидеть не буду. Не то, что вместе с тобой. А чего ты тридцать седьмой вдруг вспомнил? Я перепечатку «Колымских рассказов» читал, – спросил Камиль.

– Да я… это все от гнева. Ты поступил верно, с точки зрения логики. А то где ты ее взял? А так посмотрят, где она выросла, и убедятся, что ей в наших краях не кайфово по климату, и, стало быть, конопля не наркотик. Наркотическая конопля любит расти там, где много солнца… слушай, а мне ведь могут впаять изготовление в крупном размере, – встревожился Борис и стал вдруг похожим на беспомощного, испуганного мальчика, которого обижают злые и взрослые люди. – Да, ты знаешь, у меня тут мысль об этом застряла во время допроса со следаком и колет, и колет мне мозг, как заноза.

– Откуда ж я это знаю. Ну, ты и спросил! Я что, уголовный кодекс читал?! Я всегда думал, что распространение – это когда торгуешь чем‐то за деньги. А чего ты лично‐то следака не спросил об этом? Мне он пообещал, что если торговли за деньги не было, тогда у нас с тобой все неплохо… Он распространением не пугал. Подбадривал. Амнистию обещал. Сказал, амнистия уже скоро будет. На шестидесятилетие СССР, – отозвался Камиль, как только переменил позицию со спины на бок на лежаке вдоль стены, тянущемся через всю камеру, и посмотрел вопрошающе в сторону Бориса, устроившегося с другого конца от него.

– Да спрашивал я. Он мне сказал, что у нас с тобой самая легкая часть статьи. Она от года до трех. Обещал, что в любом случае меня выпустят по амнистии. Он сказал, то, что я нашел в районе, как бы наркотик, но очень слабенький, почти детский. Просто статьи такой не существует. Вот и судят по-взрослому. Так и шалфей с укропом скоро будет нельзя. А как же народная медицина? Что, ни сушить, ни собирать? Скажут – опять наркотик, – проворчал Борис в ответ недовольным голосом.

– Ладно. Деваться отсюда нам некуда. Адвокат к нам не придет. Он приходит у них только к осужденным. А мы нет. Доверимся тогда обстоятельствам. Следователь, похоже, у нас не самый плохой человек. Зачем ему нас обманывать? Я думаю, ему верить можно, – самоуспокоился Камиль и попытался этим спокойствием ободрить Бориса.

– А я вот не верю ему, – вдруг заявил подельник, и его глаза лихорадочно заблестели… – Валить надо отсюда, – повторил он еще раз. – Валить и как можно скорей, а то и, правда возьмут и посадят в лагерь, и будешь сидеть там годы от звонка до звонка!

– Допустим. И как ты намерен это сделать? Напасть на охранника? Ты не Рембо. И потом, у нас нет оружия, а там есть, – Камиль с нескрываемым интересом решил узнать, как его подельник задумал выкрутиться из ситуации, а что услышал и увидел в ответ, не удивился. Он так и предполагал. Его намерения были понятны. Как что‐то подобное с хиппи происходило, те сразу вскрывались и пилили вены.

Удивительным было другое, как он пронес и не забыл из дома прихватить с собой орудие для симуляции суицида. Как будто чувствовал, что пригодиться. Чтобы его извлечь на поверхность, он снял с ноги один кед и ловко выудил из-под стельки синий, как небо, бумажный конвертик с опасной бритвой торговой марки «Нева».

– Ты со мной или останешься ждать амнистии? – предложил на выбор ему будущий лжесуицидник, а как понял, что тот с ним не согласен, изложил ему план своих действий. Задача Камиля была не трудной, но ответственной и заключалась в том, чтобы вызвать переполох, а то, чего доброго, его сосед по КПЗ еще погибнет от потери крови…

Что там потом началось! Целое чрезвычайное происшествие. Вся дежурка, кто был в наличии, все кто там охранял, забегали взад-вперед, громко топая по полу своими тяжелыми форменными полуботинками. Засуетились, задергались, зазвонили куда‐то на повышенных интонациях по дежурному телефону. А все отчего? Объяснимо.

Суицид и ЧП – синонимы. Вместе это скандал, одним словом. Если арестованный в КПЗ умрет, не дождавшись оказанной вовремя медицинской помощи, а они, охранники на посту, прошляпили лезвие бритвы, спрятанное под стелькой правого башмака, тогда им влетит от начальства. А могут и вовсе уволить из органов.

Кровь от порезов бритвы остановили, перетянув руку ремнем, возможно, ремнем Камиля, а возможно, его, которые отобрали вместе со шнурками, чтобы никто не повесился. После чего его отвезли в медсанчасть, откуда лжесуицидник уже в КПЗ не вернулся. Камиль больше его не видел и только спустя полгода узнал от своего нового следователя, сменившего прежнего, который как будто уехал в служебную командировку, сдав предварительно дела сослуживцам: Борис после медэкспертизы был исключен из уголовного дела как человек, психически нездоровый и не отвечающий за свои действия на момент совершения преступления. Он был направлен на принудительное лечение в стационар общего типа. Где‐то на периферии, в часе езды от Москвы.

Камиля признали здоровым и стали готовиться его судить, направив в тюрьму. Как говорится, и за себя, и за того парня. Была бы еще Натали до кучи, и за нее тоже, конечно. Однако сама Натали из дела исчезла таинственным образом. Хотя почему таинственным? Его следователь не хотел вешать на него распространение в качестве подарка того коробка. Это было логически обоснованным. За все отвечают те люди, кому нечем защититься от власти. И в этом Борис оказался прав. Прав, что следователю он не поверил. Так что теперь выходило, что Камиль, при содействии невменяемого, участвовал в изготовлении и перевозил в особо крупном размере наркотики, правда, без цели сбыта. Причем, в обвинительном заключении был опять заявлен гашиш, как сыпучее вещество темнозеленого цвета. В самой статье уголовного кодекса ему изменили параграф в сторону усиления наказания, от шести лет на старте и до пятнадцати лет включительно без конфискации имущества и без принудительного лечения от наркомании. Он спросил о своем незавидном будущем следователя, которого видел перед собой впервые в жизни. Его бывший следователь, кто обещал амнистию, был отправлен в длительную командировку. Новый следователь вызвал его на допрос, перед тем как передать уголовное дело в суд.

– Лет на десять меня посадите? Или больше… обещали амнистию, а теперь я – главный злодей?! – начал Камиль с вопросов, основанных на обвинении.

– Сгущаешь краски. Почему сразу на десять? Да если даже и так, подумаешь, десять лет! – отмахнулся следователь. Это кажется, что долго. Ты выйдешь, и тебе не будет и тридцати. Вся еще жизнь впереди. Я за свою практику встречал немало людей с еще бо́льшими, чем у тебя, сроками. И ничего страшного. Возвращались. Обзаводились семьями и становились достойными членами нашего общества! – Камиль вместо ответа задумался на минуту: «Учат их, что ли, так отвечать, когда непонятно, шутят они или говорят серьезно?»

В общем, ему все теперь стало ясно, будто ему, близорукому, протерли и увеличили стекла очков. Чистосердечное признание смягчает где‐то вину, но удлиняет срок заключения и наказания.

– Что ж, лично мне возвращаться к такой нормальной жизни будет не нужно. Если я отсижу десять лет, то дорога дальше будет одна и в один конец. Через Берингов пролив, на лыжах до Аляски. Уж там вы меня точно больше никогда не достанете. Если, конечно, здоровья дожить у меня хватит! – пообещал он на прощание следователю, уже нисколечко не боясь. Похоже, что тот и сам испугался. Его лицо выражало растерянность. Как будто тема выходит из границ его компетенции.

– Камиль, я понимаю, ты очень расстроен. Это случилось для тебя неожиданно. Но я то, что ты сказал, – не слышал. Мы договорились? Прошу, не делай хуже себе…

Как оказалось на деле, сидеть в тюрьме до суда с тяжелой статьей вполне комфортабельно. Не санаторий, но и не каземат с цепью в стене. А что, камера на шесть человек, с вполне домашней атмосферой, в противовес камерам большим и общим, для первоходов, ждущих суда за свой первый грабеж или кражу. В больших тюремных камерах, человек на двадцать-тридцать возможных, сидело, как водится, в два раза больше. Одно свободное место на двоих или даже троих. Отсюда и беззаконие. В общих камерах было тесно. Жарко летом, прохладно зимой, и от этого дискомфорт, как и от плохого питания, учитывая окружающую обстановку, где все подследственные, как говорится, были на нервах. В специальных камерах, на шестерых человек, в отдельном крыле тюрьмы обычно ждали суда матерые уголовники. Их меньше по количеству и за ними проще следить в глазок, как за опасными индивидуумами. И за Гутманом, поволжским немцем, с его разбоями и судимостями. И за уроженцем с кавказских гор Эльдаром – мошенником, промышляющим у магазина дефицитных в то время ковров. И за Камилем с его наркотиками. А еще за парой квартирных воров-домушников – рецидивистов. Все они, кто сидел рядышком и ждал суда в этой небольшой камере, кроме Камиля, были раскрашены и на плечах, и на пальцах рук в синие татуировки. Все арестанты были бывалыми людьми. С пониманием, как надо себя вести, когда ты в тюрьме. К ним, правда, вскоре подселили еще одного, и тоже, как Камиль, первохода, и тоже по тяжелой статье. Только статья была за убийство двух или трех человек сразу. Его ближайших родственников. Мать, отца и как будто еще ребенка. Своего племянника, мальчика семи лет, сына своей родной сестры. Он их как будто зарезал ножом или даже задушил голыми руками. Правда тут было непонятно, кому из руководства тюрьмы или главному на этаже, отвечающему за порядок, пришла в голову идея посадить в камеру к уголовникам психически не здорового человека. Это кому пришла в голову такая идея? Чтобы что? Чтобы с ним прямо в камере разобрались и свернули в бараний рог матёрые уголовники?

Конечно, одиночных камер в тюрьме на всех таких не напасешься. Но почему было нельзя отправлять таких нездоровых людей сразу на излечение в психиатрическую больницу с повышенной изоляцией и строгим надсмотром за пациентом? Куда, по ходу, отправился Борис. Только того на общий, как спокойного сумасшедшего, а этого на строгий режим, с соответствующим обеспечением опасного для общества пациента надлежащими ему по диагнозу пилюлями и уколами. И вот ведь зараза, какая! К Гутману, например, он приставать не отважился, у которого руки, как клешни, а на могучей, мускулистой спине – бой гладиаторов. Бойцы приходили в движение, когда он совершал разминку по камере. Взад – вперед и туда – сюда, от двери и до окна…

Гутман был одно время начальником службы безопасности у одного богатого цеховика, приговоренного всеми судами к расстрелу. И кассационная жалоба не спасла. Гутман бы ему показал, где раки зимуют и как наезжать на блатных. Он бы прихлопнул любого, кто на него полез, прямо на месте. Ему и так хотели навесить максимальный срок по его многотомному делу. Но как его хозяина на кого он работал, не расстреляют. Того‐то приговорили к расстрелу. Гутман за годы скитаний по каторгам и изоляторам кого только там не встречал. Видел и не таких упырей и душегубов.

Нет, ну скажите, пожалуйста, может, кто знает, и чего это, спрашивается, больной на всю голову и убийца нескольких человек прицепился к полу-пацифисту Камилю? Что, он показался ему легкой жертвой? Наверно, как к самому слабому и молодому, которому в глаза пообещал следующей ночью убить. Похоже, что демоны его паранойи были вампиры и действовали по ночам…

Камиль не то чтобы испугался, однако понял, что у него помощников нет, и, если что, то ему придется самому защищаться, хотя все арестанты, кто чалился в камере, поняли, что новичок за фрукт. Но помалкивали. Камиль лихорадочно соображал, что бы ему предпринять: «Звать на помощь администрацию? Нет! Это не выход. Встать на лыжи из камеры было не вариантом. Такое в тюрьмах случалось, однако было началом плохой репутации. Тюрьма и видит, и слышит все. Тот, кто сидел в тюрьме, поймет. А то доказывай потом в других камерах, что ты не наушник, тайно работающий на администрацию, или трус, сбежавший с поля боя». Камиль бы не смог этого допустить. Он докажет, что ему под силу справиться с проблемой.

Конечно, вариант спасения напрашивался сам собой. Взять и совершить нападение первому и без предупреждения! «Бей первым, Фредди!» – говорило название старого датского фильм, когда‐то показанного в широком прокате как шуточная пародия на фильмы с Джеймсом Бондом, а он был Фред, хотя и из другого кино. А если он тоже Фред, то почему бы не подойти поближе к врагу и от души не приложиться в челюсть и вырубить его к чертовой матери и, возможно, этим превентивным действием спасти себе жизнь. Тогда однозначно кипиша будет не избежать, и не докажешь, что это была превентивная мера в целях самозащиты. Камера просматривается через глазок. Камера все‐таки строгая для отпетых жуликов и рецидивистов. Свет там полностью не выключают и он, хоть и тускло, но освещает камеру ночь напролёт.

В таких камерах сидели годами, ожидая, когда допишут следователи последние тома их злополучных «собраний сочинений». Им место, с точки зрения закона, в закрытой на спецхранение библиотеке. Если его отважиться бить превентивным методом, тогда надо выбрать подходящее время и место. И чтобы никто не увидел твое нападение. В противном случае ему угрожает карцер и, возможно, даже новая статья обвинения. А тут его койка еще оказалась соседней, напротив, через проход. Его недруг занял свободное место после этапа. Сосед – сторожил, отправился за Урал на долгие пятнадцать лет, в столыпинском вагоне.

Всю предстоящую ночь Камилю снились кошмары. Он несколько раз просыпался. Смотрел в сторону этого враждебного ему существа, не представляя себе, насколько серьезно тот болен, и в приглушенном освещении камеры видел его глаза, пристально наблюдающие за ним, и что‐то тихонько шепчущие кривые губы. И тут ему в голову пришла блестящая идея: подстроить несчастный случай. Как раз в банный день, в среду, по распорядку. Всех построили по двое в одну колонну и под конвоем повели в душевую. Именно там Камилю и удалось осуществить свой дерзновенный план.

В результате удара локтем в височную область на голове произошла сильная травма с потерей сознания. Пострадавшего унесли в медсанчасть на носилках. И что произошло? Пострадавший сам, по случайности, грохнулся в душевой, поскользнувшись на мокром полу. Это была официальная версия.

А на самом деле, Камиль зашел ему с правого боку пока тот мылся, и резко двинул локтем в висок. И никто ничего не видел. Все стояли под лейками и были заняты водными процедурами.

На пострадавшего обратили внимание только тогда, когда тот уже лежал на полу из кафеля. Вначале подумали, что ему стало плохо, потом увидели кровь. Падая, как подкошенный, он ударился головой о ребристую стену…

Последствий за произошедшую неприятность с подследственным потерпевшим, как предполагал Камиль – не произошло. Дело замяли. Решили, несчастный случай, о чем охранники заявили в административном отчете. Никого из сокамерников в нападении на потерпевшего начальство тюрьмы не заподозрило. Убийца в камеру больше не вернулся…Однако кое-кто, как и Камиль, тоже знал всю правду об инциденте. Гутман, так точно знал. Самый авторитетный заключенный в его камере. Он, тогда обложившись юридической справочной литературой, выписанной из тюремной библиотеки, готовился лично защищаться в суде. Лично, без адвоката. Ему накручивали потолок наказания по совокупности преступлений, и он надеялся на юридические лазейки.