Красная звезда

В школах обычно на выбор для изучения еще были французский и немецкий. Французский, как дань древней моде, когда на нем изъяснялся привилегированный класс, писались романы и письма, и немецкий, как самый агрессивный на случай войны. Да, война закончилась, но и забывать нельзя. Мгновенно всплывал из недр подсознания, чуть ли не на генетическом уровне образ какогонибудь Фрица или Ганса в черной форме из кинофильмов с экрана телевизора об Отечественной войне.

Там злодей, уверовавший в собственную исключительность и безнаказанность, щурясь на солнце и поигрывая парабеллумом, отдавал приказы гавкающим языком – кого из мирных людей расстрелять, а кого повесить, как партизана: «Achtung… Schnell…»

Культурологические наследники Гете и Шиллера совершили множество преступлений перед народами СССР. За время захватнической войны они замучили и убили более двадцати миллионов советских людей, и военных, и гражданских, детей и стариков. А еще, сколько осталось покалеченных и скольким уже не дано родиться…

В 1942 году Илья Эренбург писал: «Мы поняли: немцы – не люди. Отныне слово немец для нас самое страшное проклятье. Отныне слово немец разряжает ружье». И только когда страна поняла, что ее союзники по антигитлеровской коалиции на самом деле уже враги и могут напасть и напали бы, однозначно, если могли, но боялись атомной бомбы, английский язык обозначился в фокусе и со временем стал самым важным иностранным языком для изучения. «Если завтра война, если завтра в поход…»

Камиль был прекрасно осведомлен о преступлениях фашистов с раннего детства, хотя, конечно, зло преуменьшали по политическим соображениям, как и список потерь, и всегда хранил память о той войне, как и большинство его поколения. Он войны не хотел, но если на его родину опять нападет враг, в открытую или из-за угла, тут он был готов перестроиться и стать солдатом. Так что немецкий язык учить детям в школах советовали ветераны, еще живые, той народной войны с недобитым нацизмом.

Камиль, однажды слышал, как один ветеран – разведчик на той войне – рассказал ему вместе с другими ребятами, то ли во дворе, а может, его приглашала школа как почетного гостя, что нацизм им не дали добить союзники по коалиции. Решалы из США почти все нацистские войска, оказавшиеся на отвоеванной ими территории, прибрали к своим рукам. Они отмазали нагло от расплаты много нацистских преступников, полагая, что такой упырь пригодится в хозяйстве. Готовый специалист для грязной работы. Правда, восточные немцы все‐таки поняли, что Советский Союз хочет немцам добра. Во главе с коммунистической партией ГДР, новой страны на политической карте, и при поддержке западной группировки войск восточные немцы сковали надежный щит возможной обороны от бывших союзников, создавших в главе США блок НАТО.

Английский класс в его школе Камилю не подошел по факту его владения языком, хотя он бы мог использовать свои знания и на уроках всегда получать «отлично». И никто б не оспорил. Но он не хотел оказаться в классе у бабушки в роли любимого внука, даже если фамилии у них были разными. Он боялся, что узнают про их родство, и в классе сочтут его за любимчика. Бабушкиного внука. Некрасиво все это. И школу не поменять. Эта школа была рядом с домом и единственная на весь район.

Но и немецкий язык он тоже учить не мог. Ну, мог, конечно, а то не мог – это громко сказано, но точно не имел никакого желания учить язык, на котором говорили эсэсовские убийцы вместе с их Гитлером, но в качестве альтернативы записался в немецкий класс.

Алевтина Ивановна выбором внука, как будто было из чего выбирать, осталась довольна:

– Отличный выбор, сынок! Будешь учить теперь два языка! Английский и немецкий. Сынок, запомни: «жизнь прожить – не поле перейти». Жизнь‐то длинная и ох, какая непростая. Надо знать наперед, что думать, что говорить. Когда не спрашивают, лучше помалкивать. Иностранные языки, я уверена, тебе еще пригодятся! И немецкий тоже. Вдруг опять будет война? С этими или с теми…

С той поры бабушка начала контролировать углубленное изучение Камилем не только английского, но и второго немецкого, который и сама толком не очень‐то понимала. Совсем другие правила. В итоге Камиль немецкий язык как следует и не выучил. Он подумал, зачем ему этот язык, он в Германию не собирался, и так одного иностранного с него будет достаточно. Еле-еле, с трудом его натянул на четыре с минусом в аттестате.

Теперь его бабушка была далеко. Осталась там, за бортом в ночи навсегда ушедшего дня, вместе с ворчливым и всем недовольным меломаном-дедом, вышедшим к тому времени на ускоренную пенсию по здоровью и подрабатывающим сторожем в церкви в городке его детства. С его новогодними елками, наряженными гирляндами и шарами, как лучший праздник в году, и остающимися до весны в частных домиках и квартирах, пока не осыплются и не засохнут. С его рыночной площадью, универмагом, большим стадионом и памятниками героям войны и труда. С его исторической древностью и маковками церквей, в окружении деревянных домиков с печными трубами и современных невзрачных многоэтажек из серого бетона. С его предприятиями стали и сплава и заводом, где делают трубки для цветных телевизоров… в городе, где он вырос в бесконечной заботе о нем, и где у него не осталось друзей, только одни одноклассники, чьи лица и имена на групповых школьных фото быстро стерлись из памяти. Как будто их не было никогда. Откуда уехал с мокрыми от слез глазами в новый для него мир – больших возможностей. Сначала на пригородной электричке до Москвы, а потом на метро, спустившись к поезду на эскалаторе.

Глава вторая

В стиле рок

Оставшись без присмотра, Камиль сразу почувствовал себя самостоятельным и независимым ни от кого на свете. Он теперь сам планировал своё времяпрепровождения. Еще, каких‐то пару месяцев подождать, и ему исполнится шестнадцать лет, и тогда его уже точно пустят в кино, которое раньше смотреть не разрешалось. Это чувство наступающей взрослости ему казалось приятным и многообещающим. Многое стало возможным, что вчера было ещё нельзя. Можно было, примеру, курить табак и даже самому без оглядки назад покупать сигареты в табачных киосках. Также можно было выпивать вино из гнилых и перебродивших яблок с новыми друзьями после занятий для уверенности и поднятия настроения – не отругают. А чтобы мать лишний раз не расстраивалась, увидев сыночка подшофе, можно и дома было не ночевать. Такое, бывало, случалось, что неоткуда позвонить, несмотря на наличие у него дома домашнего телефона.

В то время телефоны в квартирах, подключенные к станции техобслуживания, были не у всех, но если телефон наличествовал, то на улице, в специально отведённых местах по нему звонили из будок. Очень часто приходилось ждать звонка в очереди. Кстати, немаловажную ценность представляла собой двухкопеечная монета, подходившая по размеру и весу для оплаты звонка из телефонного автомата.

Самым любимым видом транспорта для Камиля стало метро. Он научился туда проникать бесплатно через турникеты. Несмотря на желание повзрослеть, он взрослеть и не думал. Наоборот, как будто наверстывал упущение. Все, что было табу под надзором бабушки, он хотел испытать на вкус. Он позабыл данное им обещание не пить алкоголь и не превращаться в своего отца, которого Камиль помнил с трудом. Его детство никуда от него не делось. Детство оставалось незыблемо, и восприятие мира в пятнадцать лет было прежним, как раньше, и готовилось задержаться с ним на неопределенное время. Только детство теперь стало превращаться в детство беспризорника, лишенного контроля со стороны взрослых, и потому стало опасным, как река, прорывающаяся через дамбу.

Камиль стал искать приключений, в надежде узнать, как устроена эта жизнь и чем хороша свобода выбора в принятии решений. Что тут можно сказать в защиту его бедной матери? Такова жизнь!

Она, как и другие женщины, подобные ей, пала жертвою житейских обстоятельств. У Зинаиды Васильевны, симпатичной одинокой женщины тридцати пяти лет, как и прежде, – не было ни сил, ни времени заниматься собственным сыном. Она, понадеявшись на удачное стечение обстоятельств и здравый смысл, что сын уже не младенец и пусть не сразу, но научится нести ответственность за свои поступки, как взрослый, так и не сумела выбраться из паутины срочных и важных проектов инженерастроителя. Время на сына у нее было только на выходных, которых тоже часто, что не бывало.

Камиль остался один на один с городом, полным греха и соблазнов. Тут уж, как говорится, стало совсем не до учебы, тем более что баян как музыкальный инструмент его вскоре разочаровал, начал казаться ему старомодным, инструментом «шарманщика». «Гармонь – это сила! Это народная мощь! Гармонь, гармонь», – икалось ему, когда вспоминал детские годы. Камиль, поняв, что выдающегося баяниста из него не получится, свалил его на историческую свалку. Во время учебы, бывало, не прикасался к баяну неделями и, как итог, вконец, его дискредитировал. Особенно после того случая, когда впервые услышал записи выступления рок-музыкантов «Slade».

Эту музыку революции, появившуюся как протест из самых низов рабочей Англии, слушали местные хулиганы, и, как ни странно, она была быстро подхвачена дворовой молодежью Москвы и Ленинграда и далее по стране. «Мы против образа жизни, навязываемого нас обществом». «Мы не желаем горбатиться за гроши». В подъездах, на улицах, во дворах, на расстроенных вдребезги дешевых акустических гитарах по всем городам СССР повторялись мятежные лозунги англичан. Да еще умышленно коверкая английский язык в своих песнях. «Coz I Luv You», как слышится, так и пишется. Для англичан это круто. Как будто написано так специально. Для необразованных неучей. Впрочем, в России слушали больше музыку, а не тексты, не обращая внимания на правила английского языка, однако Камиль заподозрил в этом намеренное издевательство. И, конечно, не он один. На это уже целых лет пять назад обратили внимание все хулиганы и неучи. Кто понимал английский язык, и кто его не знал абсолютно, по обе стороны «железного занавеса».

Ничего подобного в музыкальном исполнении до этого случая он не слышал. Немного – The «Beatles». Немного от «The Rolling Stones». Ему нравилась музыка и песни, но не более. Вдруг, как будто гром среди ясного неба, морская волна и ветер в лицо. А еще ему показалось, что эта музыка для него. Это была музыка того самого желанного пофигизма. Музыка улицы, а не прилизанных и выхолощенных «бит-секретов». Ничего общего. Разве что тоже с электрогитарами. В СССР подобная правильная музыка была в репертуарах утвержденных лицензией к концертной деятельности легитимных ВИА.

Это была музыка, далекая от рока, ни капельки не агрессивная и тоже исполнявшаяся на похожих электрических инструментах с ударником. Только слушать ее было противно, разве что как колыбельную перед сном. Однако музыка группы «Slade», что он слышал, в его душе вызывала целый шквал позитивных эмоций – музыка без границ, проникающая контрабандой из самых, можно так выразиться, недр глубинного капитализма. Иными словами, с самого нижнего уровня адского пепла. Об этом в негативном ключе, не умолкая, в те годы трубила советская пресса.

Под стать этой громкой музыке был и текст песен, что как нельзя лучше с ней сочетался и дополнял. Групп на Западе было много. Рок-группы в СССР не ездили. Их не приглашали. Ходил слушок, что однажды «The Beatles» прилетали в Москву, но их не впустили, и они сыграли в аэропорту. Ходили байки, что песня «Back in USSR» как будто написана для выступления. Это была шутка. В СССР они летали выступать только лишь в песне, написанной как пародия.

В СССР слушали рок в записях или в эфире вражеских радиостанций. В общем‐то, Камилю нравились многие исполнители, но одна рок-группа обрадовала его больше других. В музыке этого коллектива было, пожалуй, все, что можно себе представить в достижении гармонии. И баллада менестреля, сыгранная на электрических струнах под балконом возлюбленной, и классическая ария, и раскатистая, как эхо, проникновенная полифония на клавишах для органа, и тяжелый рок, и вся эта музыка, как показалось Кешке, соединилась в «Богемской рапсодии» «Queen».

Он научился играть эту музыку на фортепьяно, выучил тест и пробовал петь, мысленно, как и солист группы, обращаясь к матери. Как ни странно, но у него получалось петь без ошибок, хотя, конечно, диапазон голоса Фредди Меркьюри был огромен. Камиль находил и слушал и другие песни этого коллектива. На счастье, ему было на чем. У его матери был переносной кассетный магнитофон, чудо техники – «Электроника‐302». Моно, не стерео и не японского производства, как бы хотелось и о котором, мечтал любой слушатель рока, а наш, отечественный. Японская электроника, как американские джинсы, была, тогда в дефиците. Впрочем, надо заметить, что и отечественный магнитофон тоже без блата в торговле сложно было купить.

Еще были записи Пугачевой. Любимой певицы всех разведенок и просто одиноких женщин. Камиль отважился и, не сообщив Зинаиде Васильевне, все эти записи на кассетах стер, а вместо них записал «Queen», новые диски. Только не сразу. Эту музыку было надо сначала где‐то достать. Камиль переписывал у Валерки, уже давно превратившегося в рок-меломана. Валерка слушал самые разные группы, но любил которые потяжелей.

Учиться играть на баяне стало Камилю ужасно скучно. Ну ладно бы еще был талант, а так – с серединки на половинку. Он не тянул технически, слыша, как играют другие, которые с ним учатся, и потому считал свое дальнейшее ученичество на баяниста пустой тратой времени. Он ленился, но потом разучивал за неделю отчетную программу и кое‐как отыгрывался на зачетах. Приблизительно так же было с другими предметами. Его педагог надеялся, что провинциальный юноша с более чем средним уровнем подготовки будет стараться как можно реже отходить от баяна, но ошибся.

Камиль в душе себя отговорил быть музыкантом. Но и податься было некуда. Баян стал как будто чемоданом без ручки: и бросить нельзя, и дальше тащить тяжело. Ему стало нравиться больше просто слушать музыку.

Классические хиты симфоний и опер и рок-музыку Британии и США.

В училище, кроме прочего, было еще эстрадное отделение. Оно как будто пряталось от посторонних глаз в подвале трехэтажного кирпичного здания. Кстати сказать, там было можно спрятаться о навязчивых лекций по политической информации в актовом зале, в перерыве между занятиями, куда учащихся сгоняла администрация в приказном порядке. Это было особое место, как будто бы каста избранных. Как будто эстрадникам было можно такое, чего другим отделениям нельзя, не считая свободно посещающих занятия возрастных опереточных вокалистов.

Там было можно, и опрокинуть стаканчик портвейна, пошуметь, не мешая другим учащимся, – не слышно, а все благодаря звукоизоляции. Там звучала громкая эстрадная музыка, любая, на выбор стиля. И джаз, и фанк, и даже рок-н-ролл, и все это вместе из разных щелей, однако, помимо своей программы обучения, упор приходился на популярные песенки, что со сцены публичных выступлений играют ВИА, утвержденные худсоветом. Музыка, что пользуется спросом у подпившей публики в ресторанах.

Для эстрадников это была существенная подработка. Там и ансамбль, и чаевые рекой, как из волшебного рога изобилия. За одну песню, как правило, отваливали лабухам четвертак. Кто помнит, это была такая купюра фиолетового оттенка, так же с профилем Ильича, образца выпуска 1961 года. На такую одну можно питаться неделю три раза в день одному взрослому человеку. Благодаря достатку некоторые эстрадники казались Камилю продвинутыми в музыке. Они играли на американских гитарах, имели дома ударную установку и квартиру с тройной звукоизоляцией. И главное, у них, у всех была независимость. Правда, рок-музыку эстрадники играли для себя. В ресторанах Москвы на рок просто не было заказов. Пьяные посетители слушали ту музыку и песни, к которым привыкли и какие они хорошо знали.

В училище, если подойти к делу с умом, можно было совсем не учиться. Просто ходить эпизодически на занятия и не копить хвосты. Тем более, если научился уже разыгрывать всякие там болезни ревматического содержания в поликлинике перед врачами. На троечку, со скрипом, но как‐нибудь, да и вытянут нерадивого учащегося. Из училища не очень любили кого‐либо отчислять за прогулы и неуспеваемость. К завершению учебы ему предстояло стать полностью совершеннолетним.

Зато администрация и учебная часть страсть как любили перевоспитывать тех учеников, кому нет восемнадцати. Это были народники и хоровики. Кто учился в училище, поступив сразу после восьмого класса общеобразовательной школы. Не всех, конечно. Особо отличившиеся экземпляры. На кого в учебную часть и даже директору поступило много жалоб со всех сторон. Правду сказать, таких учащихся, которых пытались перевоспитывать, там были единицы. На хоровом отделении учились в основном одни девчонки. На народном отделении набранные в училище ежегодно, как на подбор, были целеустремленные и замузыцированные люди, в прямом значении этих слов.

И продолжалось так до поры до времени, пока в училище на народном отделении не образовалась отколовшаяся, как кусочек айсберга, банда хулиганов из трех человек. Этот кусок поплыл в сторону от массива.

Одним из таких кандидатов на перевоспитание был новый приятель Камиля, балалаечник-первокурсник Валерка Репнев. Он‐то и был владельцем японского кассетного магнитофона, с которого на трудовом семестре, перед началом занятий, Камиль услышал музыку в стиле рок. Валерка пошел по стопам отца и был сыном известного в определенных кругах балалаечникавиртуоза. Балалайка – это, пожалуй, один из немногих самобытных инструментов русского фольклора. Если не считать, конечно, рожка, жалейки и гуслей. А вот бубен с домброй и иже с ними баян – инструменты не русские, пришлые, хотя были известны еще на Руси с давних пор. Домра откуда‐то из Белоруссии, бубен с Востока, а баян – модернизированная гармоника, как выяснилось, от немцев.

Балалайку любили буржуи и капиталисты на Западе. Кажется, что инструмент примитивный – три струны, и две из них одинаковые, а ты попробуй сыграть на нём хорошо. В каком‐нибудь Карнеги-холле восхищённые слушатели ей аплодировали стоя, в восторге срываясь с мест. Как русскому балету.

Кстати сказать, это его папаша мог показывать фокусы, играя на балалайке на одной струне и одной рукой, положив ее себе на колени. Он научил Валерку своему мастерству. Это была духовная связь, от отца к сыну, уходящая своими корнями в его фамильное древо. Валерик уверял, рассказывая о семье, что не только отец, но и дед играли на балалайках, сидя на завалинке, и радовали народ где‐то в Сибири, в районе Байкала. Оттуда отец Валерки перебрался в Москву и окончил то же училище, в которое поступил его сын. Отучившись в училище, он отлично себя зарекомендовал и после его окончания устроился музыкантом в оркестр народных инструментов, стал выступать, играя на балалайке, с коллективом других балалаечников и солировать под рояль или вместе с баяном в гастрольных турах. По стране и за рубежом.

Он женился на медработнице из районной поликлиники, к которой был прикреплен по месту прописки, когда получил жилье от государства. Вскоре у них родился Валерка. Он был единственным сыном.

Камиль встречался с его матерью пару раз, когда был в гостях дома у Валерки, и запомнил, что та была женщиной с печальным лицом и потухшим взглядом, или ему так тогда померещилось. В общении была немногословна. Но с его отцом он виделся часто. Тот то и дело по поводу сына бегал в училище, чтобы проверить его успеваемость и поведение. Валерка был весь в отца. Он был талантлив и артистичен, с подвешенным язычком. Любил показывать силу и ходить на руках, стоять на голове, в прямом смысле этого слова, что проделывал много раз в присутствии Камиля. Он мог на спор, набрав в рот как можно больше слюны и слизи из носа, сплюнуть эту субстанцию с козырька крыши и правильно рассчитать вектор в шляпу директора музучилища, но только скрытно и так, чтобы тот сразу бы не заметил. Лишние неприятности были ему не нужны.

С треснутой линзой очков, голубыми близорукими глазами на широком, монгольского типа лице, с портфелем из гладкой коричневой кожи, – но за внешностью увальня скрывался уверенный в своих силах дикарь, воспитанный на улице. Вообще‐то, он мог бы спокойно одеваться в ту модную джинсовую одежду, которую отец его в футлярах из-под балалаек оркестра привозил на продажу в Москву из заграничных поездок. Но он почему‐то не пользовался такой привилегией. Только раз взял себе джинсовую зимнюю куртку «Wrangler» в подарок из США, с белым искусственным мехом, но обычно одевался, как большинство, правда, с особенностями, к которым привык. Любил носить кургузые пиджаки в крупную клетку и брюки московской швейной фабрики «Большевичка».

Его родитель однажды ему объяснил, что там, за границей, многие разномастные капиталисты‐торговцы только и ждут в нетерпении, как бы вылезти с товарами на советский рынок. Вот бы тогда они обогатились, торгуя всем залежалым, что у них есть в закромах и что в СССР в дефиците.

Там и пластинки, и джинсы, и электрогитары, и, разумеется, баночка, и не одна, а миллионы баночек с «Coca – Сola», с японскими иероглифами, так понравившаяся Кешке в детстве. Они бы продали, – за нефть, за ресурсы, а лучше бы еще и пустили из-под крана вместо воды.

Надо заметить, что отцу Валерки сильно повезло с организацией, где он числился музыкантом, предоставляющей многочисленные зарубежные гастроли. Оркестровые инструменты его народного ансамбля таможня досматривала спустя рукава. Тут надо оговориться и внести, как говорится, свои пять копеек. Все дело в том, что блистательный музыкант взял и профукал свою семью. Этот артист то гастролировал, то пьянствовал между концертами. А Валерке был нужен отец, а тот отделывался от него ходовым товаром с фирменной этикеткой. Другое дело, что штаны из джинсовой ткани, модные до одури, в СССР были как раз то, что надо. Это была одежда ковбоев, в которой легко драться, стрелять и бросать лассо прямо с бегущей лошади, судя по голливудским фильмам, а еще старателей и бродяг, на что между кадров указывала реклама. Как оказалось, на самом деле Валерке не было никакой разницы, что на себя нацепить. Он как и Камиль был непритязателен в одежде.

Помимо своей балалайки, он неплохо играл на слух на шестиструнной гитаре, неплохо знал блатной тюремный жаргон, в понимании которого значительно преуспел. Как и отличался отменным знанием воровских законов и символики татуировок. В этом он был похож на большого романтика, как и любой корсар на пиратской шхуне. Мир был ему тесен, хотелось самоутверждения с помощью силы и алкоголя. Алкоголизм опять кармически перешел к нему по наследству. Отец Валерки был виновен, что упустил сына, – виновен вдвойне, что, зная свою проблему, это не скрывал и этим только приобщал своего отпрыска к пьянству. Причем, как он сам говорил, научился всему на улице у старших товарищей.

Несмотря на то, что отец Валерки был балалаечник, можно сказать, от Бога, распространявший по миру русскую народную музыку, его сын, хоть и играл на балалайке, но больше любил слушать рок. Слушал все группы подряд, что удастся достать, без разбора, и лучше потяжелей, и неважно, с каким вокалом, бас или фальцет, не зная при этом английского языка. Он учил в школе немецкий, как Кешка, но слова знать было необязательно – только музыка под грохот ударника и рева электрогитары, пропущенной через комбоусилитель «Marshall».

Ему нравились собирать всякие байки о бесшабашных поступках знаменитых рок-музыкантов из мира падающих звезд. Что было правдой, а что фантазией, он не озабочивался, но, похоже, верил в поступки самые неадекватные, как будто, так и положено.

– Они горят, как бенгальский огонь! Ярко, но быстро. Взлетают в небо и падают в пропасть на дно, живи быстро – умри молодым! Вот их девиз. А чего стареть! Один уйдет в штопор на маленьком самолете. Другой музыкант отдаст концы от наркотиков. У себя дома, в бассейне. Третий в авто пока спал. Прикинь, – говорил он Камилю, – так набухался, что захлебнулся в блевотине. Надо ж, как его развезло! А вот кто точно там помер, я точно не помню. Может, из AC/DC? Не, вру, скорее, он был из Zeppelin, а может, из Motorhead, – Валерка пожал плечами. Он будто захлебывался сам, но только от восхищения…

Ко всему прочему, Валерка неплохо дрался на кулаках и часто в уличных битвах выходил победителем. Был бесстрашен, как камикадзе, и физически крепок. Знал приемчики бокса и каратэ. А как выпьет спиртное, чуть что, лез сгоряча на рожон с превосходящими силами противника.

Ну, а всякие там изделия из джинсовой ткани шли, в основном, на продажу в Москве. Отец таскал одежду из-за границы, а мать сбывала желающим. Она надеялась в тайне скопить достаточно денег, чтобы переехать в кооперативную квартиру, предварительно подав заявление на развод. После чего съехать от мужа, чтобы пожить одной. Так сказать, компенсировать материально свою уже растраченную в беспорядке жизнь, как ей казалось, проведенную на сейсмически опасном вулкане, с лавой и пеплом при частых извержениях. Вулканом был когда‐то любимый муж, который в промежутках между гастролями окончательно уничтожил все доброе, что их связывало.