Красная звезда

Все получилось, можно сказать, в одно касание. Прощание с детством, со школой, с его маленьким городом, где он родился и вырос, и сразу был должен влиться в поток новой чарующей жизни учащегося московского, а стало быть, самого лучшего музыкального училища на всем белом свете. А если честно, то ему было не с чем сравнивать, но так говорили. Во всяком случае, по его специальности музыканта-народника. Связаться с ушлыми московскими экзаменаторами ему помог его пожилой учитель из музыкальной школы, который лично знал, к кому там на этот счет обратиться. Его попросила бабушка Камиля, и тот согласился помочь.

Весь последний год музыкальной школы Камиль усиленно готовился к предстоящим экзаменам. Преподаватель устроил все таким образом, что его ученик на отчетных концертах со сцены оттачивал программу своего будущего выступления перед экзаменационной комиссией. Он также его отвез, несмотря на то, что с протезом нелегко передвигаться, месяца за два до экзаменов вместе с баяном в футляре в Москву, в само училище на смотрины. Подойдет – не подойдет…

Без его участия Камилю из провинции и по уровню подготовки, а также способностей туда ни в жизнь бы не поступить. Они все: и Камиль, и все остальные в семье, где он жил, включая сюда его пожилого учителя, ветерана войны, без ноги на протезе, – были уверены, что главное – это начать там учиться, а все остальные трудности, связанные с учебой, почему‐то выносилось за скобки. Он справится, полагали они. Такая возможность дается единожды в жизни…

А вот общеобразовательные предметы, литературу и русский язык, напротив, он проскочил, можно сказать, с триумфом, что сам не ожидал, и уже без посторонней помощи и подсказки. Правда, чуточку перестарался со знаками препинания в сочинении и в поэме М. Ю. Лермонтова «Бородино», которую прочел наизусть, от волнения пропустил целое четверостишие, но получил похвалу и положительную оценку за то, что не растерялся.

Несмотря на то, что экзаменов всего четыре: по музыкальным предметам и два других, общеобразовательные, – поступить в это училище «с улицы» действительно было непросто. Конкурс огромадный. Живая пирамида из участников и претендентов на одно свободное место. Все равно, что поучаствовать в основательном отборе в далекий космос, для путешествия на Луну вдогонку за американцами, которую собирались догнать и обогнать. Это – преувеличение, но тогда малышу Камилю так показалось.

Он даже в школе никогда не встречал подобных сборищ. Ему, провинциалу, все было в новинку. Вообще‐то он был склонен немного преувеличивать, однако конкурс действительно был большой.

И это все было еще больше странно, если понять, что диплом училища о среднем музыкальном образовании, пусть и прославленного московского музучилища, особых жизненных благ не сулил. Без большого исполнительского таланта к музыке лучше и близко не подходить. Нет, для себя, пожалуйста, сколько влезет, но только не профессионально.

Это только так кажется, что легко и просто. Сиди себе похрюкивай, как кабан, или урчи, как кошка, в тепле и музицируй спокойно в свое удовольствие. Это же не траншеи копать и не работать в литейном цехе на тракторном заводе или там, где собирают радиаторы, погружая в кислотные ванны и получая за вредность бесплатное молоко…

Однако, в училище надо еще отучиться четыре года и сдать госэкзамены на диплом. Потом распределение. После училища три года придется еще преподавать баян, и не в Москве, как хотелось бы, где все места уже заняты, а в глубинке и за небольшую оплату. И надо будет учить там детей за деньги от их родителей.

Тут надо иметь закалку и терпение дождаться своего часа. Как‐то оттуда выбраться. Если найдется куда. Можно, конечно, попробовать устроиться в какой‐нибудь самодеятельный народный музыкальный ансамбль. Раскрученный коллектив отметается, не возьмут, туда нужны связи, а вот в небольшой и малоизвестный оркестр – вполне подойдешь. Правда, платить будут мало. Или запастись терпением и учиться музыке дальше. Получить высшее образование. Это после училища еще пять лет интенсивной учебы. Но для этого надо было уже сродниться с баяном. Стать одним целым.

Камиль видел таких преданных этому инструменту товарищей. Ему бы пришлось дневать и ночевать с ним в объятьях. А пока что освоить выборную клавиатуру и показать на уроках по специальности прогресс и по завершению учебы заслужить от училища рекомендацию в институт.

И потом, проучившись, еще пять лет или даже в процессе, купить себе в кредит, через кассу взаимопомощи от профсоюза, которая, вероятно имелась на этот случай, концертный баян пятирядный и выступать, выступать, выступать, и зажигать своими выступлениями сердца людей, желательно заграничных буржуев, у которых много валюты. Ездить к ним на гастроли и кланяться там со сцены и уносить с собой за кулисы корзины живых цветов в качестве их признания, а на афишах в городе у всех на виду твои мастерство и профиль…

Но лучше всего даже не играть со сцены: ни буржуям, ни трудящимся всем стран и народов на каком‐нибудь другом инструменте, а заделаться композитором и дирижером оркестра или хора. Правда, там, придется конкретно подучиться, выучить правила композиции и сочинять оратории для большого оркестра. Тут и зарплата тебе, как у министра, и авто персональное с водителем, и ведомственная дача, и почет. Это уже высшая лига. Советская заслуженная интеллигенция.

Мечтать было, конечно, не вредно, однако Камиль слабо себе представлял, как бы выглядело подобное сочинительство, ну там надергал из патриотической музыки, ну сям из «Марсельезы» и все бы закончилось «Интернационалом» или, еще чего лучше, гимном СССР. И не было бы стыдно за такое сочинительство в угоду. Тут был нужен прохвост и подхалим.

К сожалению, такие прохвосты имелись, особенно среди псевдокомсомольских активистов. Эти ребята были крайне инициативные. Выпускали стенгазету, устраивали капустники и учились с ним вместе в училище на одном курсе.

В основном, это были учащиеся на дирижерскохоровом отделении, но он таких товарищей сторонился и относился с презрением. Карьеризм ему не по нраву был изначально. Хоть здоровый, хоть нет, любой…

К завершению первого курса Камиль разлюбил баян окончательно. Он его не устраивал еще потому, что легко не давался. Все сложней и сложней ползти было в гору. А гора ставилась все выше и круче. Он стал считать баян старомодным и стыдиться перед девчонками, признаваясь, на каком инструменте учится. Когда они его спрашивали, он отвечал, что на гитаре, на которой для этой цели научился сносно бренчать. Возможно, это была реакция на отсутствие таланта к народной музыке, но и оратории или симфонии, посвященные недавно прошедшему 26 съезду КПСС, он тоже не сочинял. У него для этого не было не только таланта, но и наглости.

Жалко, что Камиль это не сразу понял. Была б его воля, то он в училище бы ни в жизнь не поступал. Баян ему еще пока нравился, но меньше и меньше… и перестал совсем, наверное, сразу после зимней сессии.

Однако, куда еще податься, выбор был невелик. Либо в девятый класс, в новую школу со старыми учениками, которым ты был чудак, либо на завод к деду в литейный цех, а скорее всего, сразу в армию.

«Ага, еще чего не хватало!» – Камиль воспротивился возможному выбору замены своего амплуа. Уж кому-кому, а ему лично бы не хотелось ни в школу, дальше в девятый класс, пусть и без опекунства бабушки, ни на завод работать.

Выбор складывался однозначный не в пользу остановки учебы. Училище он решил пока что не бросать. А потом будет видно, что делать. Остаться и пока есть силы терпеть, а заодно выучить всякие приемчики, как получить больничную справку об освобождении от занятий.

Камиль остался в училище и перешел на второй курс, правда, ему все трудней было учиться нелюбимому делу. А все оттого, что больших способностей к музыцированию ему хватало. Тут хоть тресни и разорвись, но какой‐то, совсем незначительный, прогресс мог быть достигнут только путем многочасовых ежедневных тренировок.

Учиться, естественно, не хотелось вообще. Особенно весной. Когда птички поют о любви и на Ленинских горах гуляют девчонки в мини-юбках. А там, как обычно, выпивка и драка.

Как и любого мальчишку, его воспитывали в русской героике под залпы орудий из книг про баталии русской и ее наследнице советской армии и о подвигах в годы войны пионеров-героев. Все советские дети слышали о войне.

Он с гордостью носил пионерский галстук. Его приняли в пионеры, и он повторил клятву, стоя на линейке во Дворце пионеров, куда привезли на автобусе.

Художественные и документальные фильмы о прошедшей войне показывали часто по телевизору. Война была в каждом доме. В каждой семье были живые или мертвые ветераны. Камиль знал уже с детства, что ему придется служить в армии. И он не возражал. Он думал только, куда возьмут.

Глядя на подвиг своих соотечественников, бесстрашно встававших под пулями из окопа во весь рост, в штыковую атаку, восхищался их мужеством. Его дед тоже не раз вставал, однако остался живым, правда, не очень любил рассказывать о войне…

В общем, с восьмого класса он принимал участие в подростковых уличных драках, где как в любой войне приходилось защищать свою территорию от посягательства неприятеля из других районов его городка, как впоследствии с оружием в руках он был должен защищать свою родину. Но только последнее время родина подкачала. Ему так казалось. То ли страна стала немощной, по причине старости руководителей наверху, а может быть, просто на родину наплевали, но только гордиться уже становилось нечем. Советская армия, некогда славная и победоносная, разгромившая европейский нацизм, разлагалась, можно сказать, прямо на глазах. Камиль где‐то слышал, а слухами земля полнится, что в армии бывает хуже, чем в тюрьме или в исправительно-трудовом лагере.

Опять же, по слухам, на срочной службе главенствовала дедовщина при тупости и попустительстве высшего офицерства, и новобранцев унижали так сильно, что доводили их до животного состояния. Жаловаться было некому.

Впрочем, страна большая, и как кому повезет. Если бы Камиль отправился в армию сразу после училища, то, скорее всего, его отправили бы служить в музыкальный взвод. Чего он хотел еще меньше, чем строевую службу. Опять же, чего он не понимал и никто толком не объяснил, как и многим другим, с кем он разговаривал на эту тему, что СССР забыл в Афганистане. По официальной версии – построить социализм. Другое дело, говорят, в горах далёкой мусульманской страны было много природных ресурсов, и потому захватили Кабул, куда хотели американцы. СССР старался, строил мосты и больницы, но советские специалисты, сколько бы они, ни строили, считались в Афганистане захватчиками их страны.

После учебы в школе, если не продолжить образование, забирали служить в вооруженные силы. Или идти работать, где дают бронь. Отслужив в армии, опять или учиться, или работать, а то и вместе: работать днем, учиться на вечернем или заочном отделении учебного заведения. По-другому нельзя. Тунеядство являлось тогда преступлением в СССР, за которое наказывали по статье 209 УК РСФСР сроком на год.

Проще всего устроиться было на завод. Молодежь принимали учениками на любые специальности. Но работа на предприятиях, в грязных цехах отжившего свой век оборудования, уже не сахар. Схлопнулись карточным домиком все достижения бывших пятилеток. Вот и конец сказки, как говорится в любой сказке, когда она заканчивается. Полнейший бардак на производстве и наплевательское отношение к имуществу государства, которое быстро изнашивалось и приходило в негодность. Некоторые труженики тыла так устраивались, чтобы продукцию предприятия воровать через забор…

На тех заводах, к началу восьмидесятых годов, ударниками труда, что горы могут свернуть, работая за идею, на голом энтузиазме, было практически, не найти. Времена великих свершений и строек, от угольных шахт Донбасса до Магнитки, канули в Лету… Что‐то, еще работало, пыхтело, но конвейеры останавливались, а угольные шахты одну за другой уже закрывали. Считалось, что это работа грязная и нездоровая, и на таких предприятиях трудились одни старики предпенсионного возраста и тугодумы. А еще все те, кто плохо учился в школе, и к ним туда же которые не поступили в техникум или после десятилетки – в институт. Если внимательно посмотреть, то картина в целом не веселая. И так это было по всей стране повсеместно.

Тем временем на предприятиях катастрофически ощущалась нехватка рабочих рук. Не хватало инженеров с институтским образованием в начальники. Только не было условий труда и не шибко большое финансирование. Богатых рабочих, по меркам СССР, больше не было. Не найти, не хватает, не тянем и еще много других отрицаний являлось маркером этой эпохи.

И тогда стали набирать на заводы и фабрики, в самое сердце социалистического производства работать всех подряд без разбору, и даже бывших уголовников, только освободившихся из мест лишения свободы, и тех, кто подвержен запоям. Авось, дров‐то не наломают?! Впрочем, было не важно. Милиция, как часовой на посту, следила за порядком. Если освобождается уголовник, за ним устанавливается надзор.

В заводских отделах кадров встречали разве что не с оркестром, заманивали не только одну молодежь, но и народ среднего возраста на работу либо учениками, либо по специальности предложениями не столько большой зарплаты, как льготами, по линии профсоюза. Авто по очереди, правда длиннющей, квартира через несколько лет, если жилищный фонд позволяет, кредит или, в крайнем случае, путевка в отпуск на Черное море в оздоровительный санаторий.

Удачи такая политика принесла мизер. Все потихоньку разваливалось, растворялось, разламывалось на части и на кусочки, вступив в период своего ожидаемого распада. Случилось непоправимое. Народ вдруг резко так поумнел, и его так просто в цеха и шахты под землю, одними обещаниями благ земных уже не заманишь. На то нужны были суровые доказательства. А то, что нас окружает НАТО, воспринималось как байки из склепа и пропаганда.

Страна под землю лазить во имя стахановского труда больше не хотела. Страна хотела перемен в сторону легкой жизни с красивой обложки капиталистического глянцевого журнала. Хотела видеть и подражать Эммануэль в бикини в фильме с чудовищным закадровым переводом на VHS в хорошей копии, как на курорте в тропиках занимаются сексом под пальмой на берегу теплого океана.

Уже никому, не считая пенсионеров по возрасту, больше не хотелось смотреть «Девчат» на праздник по телевизору с четырьмя программами передач и Надеждой Румянцевой в главной роли в телогрейке на лесоповале. Подвиги Павки Корчагина, с его «Как закалялась сталь», уже абсолютно не вдохновляли. Нравился больше агент 007 – Джеймс Бонд.

Человек, рожденный в СССР и живущий в первой в мире стране победившего социализма, к началу восьмидесятых размяк за годы спокойной жизни, напоминающей чем‐то болото, и потерял твердость камня. Как в моральном, так и в физическом смысле эволюционировал в сторону своих же врагов, в сторону в сторону общества потребления Запада.

Народ устал бороться с постоянной нуждой и дефицитом. Физический труд, прославленный минувшей эпохой, став частью истории, ушел за кулисы, как отыгравший свою роль театральный актер. Вспять уходила героическая эпоха. Не нужно больше подвигов во имя всего человечества. А нужно больше секса и элементов жизни удачливых финансовых воротил и красавиц, как будто сошедших со страниц эротического журнала, который в СССР было не то чтобы купить в каком‐нибудь специализированном магазине, но и посмотреть было негде.

Разве что, у кого есть по случаю, и то самых близких знакомых, из-за страха уголовного наказания за порнографию. Другие же элементы «Dolce Vita» показывали даже по телевизору. С осуждениями непременно. Под осуждения попадали яхты, джеты с штатом собственных проводниц, французским шампанским, устрицами, о которых не имели понятия, как они на вкус, но выглядели подозрительно…

Выходит, что в связи со сложившейся ситуацией не было ничего удивительного в том, что, похоже, не только одного Камиля тиранили домочадцы, чтобы не отлынивал от занятий, и запугивали и нагнетали трагическую обстановку, в наказание за нерадивость к учебе, перспективой печальной участи человека рабочей кувалды. Камиль включал тик-так метроном, чтобы не сбиться с ритма и повторять и повторять арпеджио и гаммы.

Он то и дело слышал и внимал со стороны одно и то же напутствие усталого путника, умудренного жизнью, с лысиной и хитрым прищуром серо-зеленых, слегка близоруких глаз:

– Запомни, друг ситный, и намотай на себе на ус… да, ты понял меня, вдвоем с гармонью, слово даю, в жизни не пропадешь. С гармонью ты будешь счастлив. А не захочешь пиликать на нем, как полагается, – будешь дураком. На тебе будут воду возить кому не лень, и всю жизнь придется тянуть лямку, как я тяну на заводе…

То были страшилки от его приемного деда, имевшего на любой случай свою в чем‐то даже несокрушимую жизненную позицию. То, что его дедушка был ему не родным, Камиль узнал много позже. Он бы единственным дедом, который у него был. Остальные, куда‐то все растворились во времени и пространстве. Что по отцу, что по матери…

Семен Григорьевич был человек не шибко образованный и суровый. Три класса деревенской школы – и обучение грамотности окончилось. Настали нелегкие трудовые будни. Надо было пасти колхозных коров и крестьянствовать на земле. Потом была война. Его призвали на фронт в сорок третьем. Он остался живым и дошел с боями до Кенигсберга в звании сержанта пехоты. Был контужен. Лечился в госпитале, но выжил, а после войны, о которой он не любил вспоминать вернулся в родную деревню, где неожиданно взял и женился на городской разведенке с чужим ребенком.

Она была учительницей английского языка по профессии, но во время войны жила в деревне в Подмосковье вместе с матерью и дочкой от первого очень недолго брака и преподавала там малышам из близлежащих деревень в начальных классах. Конечно, его избранница, с точки зрения деревенской родни, была ему не пара. Больно умная, как какая‐то там мадам, но сердцу не прикажешь…

Семен Григорьевич тяжело и много работал всю свою жизнь. Душа звенела серебряным колокольчиком, когда он слушал, баян, готов был слушать звуки его часами. Неважно, какой на самом деле передавали репертуар, – от задумчивой полифонии Баха и Геделя до протяжных народных песен и скоморошьих, задорных плясовых.

Выходные дни Семен Григорьевич обычно проводил дома на кухне, в квартире пятиэтажного кирпичного дома, где они жили вчетвером. Он, его жена, его родная дочь, которая как только подготовится к экзаменам в институт, уедет учиться в Москву, и его приемный внук Камиль от дочери от первого брака его жены.

Он сидел за столом часами и все время чем‐то сосредоточенно занимался, будто пытаясь отвлечь себя от грустных дум. Чаевничал и пил чай из блюдца, смешно дуя на него через усы, чтобы остыл. Заводил наручные часы за колесико. Он всегда чего‐то крушил, то сахар, то скорлупу грецких орехов. Слушал музыкальные передачи, в которых звучали народные инструменты, такие, как, например, «В рабочий полдень», где часто транслировали то, что любил в эфире по заявкам радиослушателей. На кухне у него был транзистор на подоконнике.

Семен Григорьевич слушал баян сосредоточенно, слегка наклонив голову влево, и если Камиль оказывался недалеко в поле видимости, прикладывал палец к губам, показывая тем самым, чтобы внук вел себя как можно тише. Когда передача заканчивалась и отыгрывала последняя трель или аккорд, и сдвигались меха, дед, будто лампочка накаливания максимальной мощности, светился от удовольствия.

Он называл баян обобщенно – гармонью. Тот же принцип работы, но другой звукоряд при схожести внешнего оформления. Только гармонь простая и деревенская – три класса образования начальной школы, как у него, а баян – академик. И оба они не русские, чего ни он, ни Камиль не знали.

А все началось давно. Почти два века назад. Вначале чех один приложился, а русский мастер уже доделал. И появилось их всевеликое множество и таких, и сяких – усовершенствованных и модифицированных.

Что касается самого баяна, то сам проект вообще зародился в Германии, а уж потом в 1907 году петербургский мастер в России после более чем двухлетней работы изготовил баян для одного знаменитого гармониста, и баян запестрел на афишах, названный в честь древнерусского былинного сказателя, прародителем которого был иностранец.

Но его деду было безразлично. Баян для него был родом из Тулы, и Камиль, бывало что, сомневался, а в курсе ли дед, на каком инструменте он действительно учился играть.

– Гармонь – это тебе не щи ложкой хлебать! Гармонь, брат, – это силища! Наша… Народная! А народу‐то без гармониста швах… куда податься? – Делился с Кешкой своими чувствами к прослушанной музыке умиленный дед, не подозревая, что уже произошла смена эпох, но он не унимался. – Без гармони ни одна душа не поет! В какую ни ткни! А гармонь сыграет, и она, как живая… веселится и плачет. Народ наш, труженик, любовь эту чувствует и гармонисту, в благодарность, и стопку водки всегда подаст, и накормит. Не боись, паря… с гармонью вместе – не пропадешь…

Камиль на подобные выплески чувств реагировал терпеливо, подозревая, что дед опять и опять хочет ему внушить личные ценности. Его благодушие и масляный взор напоминали начало хмельного застолья, с чаркой и маринованными помидорами на закуску, но дед был трезвым. Он уже много лет как завязал бухать и к алкоголю больше не прикладывался ни разу.

На самом деле Семен Григорьевич знал, о чем говорил, восхваляя не важно что это было – гармонь или баян. Ему казалось, что это и есть заветная тропа к легкой жизни, какую тот себе представлял. Пиликай себе что попросят и за это и деньги заплатят, и водки нальют.

Все дело в том, что в его далекую, довоенную и послевоенную молодость в маленьких городках и поселках свадьбы или другие какие празднества без гармони-баяна редко когда обходились. Если было тепло на улице, то накрывали стол прямо во дворе и приглашали к себе музыканта на праздник, у которого был баян и кто умел на нем исполнять популярные песни и плясовые. Один баян, при желании, мог собой заменить целый оркестр из нескольких музыкантов, который впоследствии на подобных мероприятиях вытеснит магнитофон. Безотказный и неприхотливый.

А пока пиликал баян, соседи бражничали, веселились, выясняли отношения, устраивали между собой кулачные бои и закусывали спиртосодержащую жидкость с пузыриками или без, с различной концентрацией в ней алкоголя, тем, что принесли из дома с собой из холодильника. За большим столом они пели задушевные песни и танцевали, смеялись и плакали под аккомпанемент любимого всеми народного инструмента…

Надо заметить, что опасения маленького Камиля о тайном пьянстве деда оказались безосновательными. Семен Григорьевич отказался от водки уже годы тому назад. Наверное, сразу, как согласился взять малыша в свою семью на воспитание. Он серьезно отнесся к просьбе своей падчерицы и постарался не вспоминать, как водка и ревность к бывшему мужу его жены сводила с ума. Он это сделал однажды и бесповоротно и без какой бы то ни было посторонней помощи (а другого алкоголя он не признавал).

Он по-своему привязался к приемному внуку и хотел ему лучшей участи, чем та, что выпала на его долю. Это он лямку тянул и был жертвой литейного цеха, и Камиль хорошо его понимал. Дедушка вызывал у него тяжелую зрительную ассоциацию с бурлаком на переднем плане картины художника Репина, тянущим вместе с другими по реке баржу вместо буксира. Сюжет пронзительного и хватающего за горло полотна мастера, обличавшего классовое неравенство, ему врезался в память настолько, что он потом часто его вспоминал после того случая, как увидел однажды репродукцию этой картины на стене одного городского клуба. Камиль пришел туда вместе с матерью в воскресенье смотреть на широком экране кинозала новое японское аниме, озвученное на русский язык «Союзмультфильмом».

Это было время исполнения его желаний. Не каждые выходные, но раз в месяц обязательно…

Маленького Камиля как магнитом тянуло в «Детский мир», что был на центральной площади в его городке. Там продавали игрушки. Он чуть ли не вымогал у матери что‐то ему купить, устраивая настоящий цирк, рассчитанный на публику. И получал, что хотел, заручившись негласной поддержкой окружающих. Их укоризненные взгляды и мысли угадывались определенно: «Какая бессердечная мать! Вы на нее посмотрите. Пожалела купить игрушку ребенку», – и так далее…

– Ну, ты даешь! Артист. Такой же, как твой родной папаша…

Странно было слышать упреки матери. Он своего отца припоминал с трудом.

Зинаида Васильевна, навещала своего сына по выходным, с субботы на воскресенье, после чего ближе к ночи спешила на электричке обратно в Москву, чтобы наутро опять пойти на работу. И так каждую неделю. Камиль рос упрямым и часто нетерпеливым ребенком. Устраивал своей матери цирк. А она не могла ему ни в чем отказать. Он это воспринимал как должное.