Красная звезда

По воскресениям она водила его в кино, где помимо мультиков для детей, а также широкоформатных житейских драм и комедий итало-французского производства показывали еще фильмы для взрослых, вызывающие у подростков живой интерес к сюжету с пометкой на афише: «До шестнадцати лет не допускаются!» В общем‐то, само кино было не интересно, но интересно было, о чем оно и отчего ему это кино нельзя?

Камиль сразу подумал: «Нет уж… Оно, так не пойдет!» Он не согласен, что от него скрывают какую‐то тайну. Как же скорей хочется повзрослеть, но до шестнадцати ждать еще очень долго… Камиль решил обратиться с вопросами к взрослым и начал с той, кого не боялся, с матери, но они почему‐то так и остались без объяснения: «Это тебе будет неинтересно. Это точно – не для тебя, это – о взрослой жизни, а ты еще мал – не дорос, и тебе будет неинтересно это кино смотреть», и так далее…

Камиль выслушал, нехотя согласился с расплывчатыми объяснениями, не поверил и направился к бабушке. Его бабушка учила его всегда говорить правду. Он даже не помышлял, что скрытая истина напрямую связана с физиологическим процессом зарождения потомства, потому что поверил заявлению своей бабушки, когда очень вежливым голосом задал ей интересующий вопрос:

– Бабуль, а, бабуль… скажи, откуда берутся дети?

А ему в ответ она, не моргнув глазом:

– Тебя купили в одном большом магазине в Москве. Там выбирают детей. Но туда так просто не попадешь. Туда записываются заранее, как на прием к врачу. Твоя мать накопила денег и сходила туда прицениться. Ты ей очень понравился! Когда ты был совсем маленький, ты был красивеньким. И нам всем тоже понравился, но твоя мать дорого за тебя заплатила денег…

Камиль выслушал и поверил. Иначе быть не могло. Он верил во все, что его бабушка говорила, и даже не уточнил, какая сумма за него выплачена. Мало ли что болтают на улице сверстники со своими версиями рождения детей. Его бабушке было видней.

Но оказалось, что его единственная родная бабушка в мире, по материнской линии, ему солгала. И обманула она не умышленно, а скорей всего потому, что не подготовилась к ответу, чтобы не впадать в анатомические подробности, о чем Камиль узнает только спустя несколько лет, когда обнаружит в книжном шкафу, на задней полке медицинскую анатомию. Книга с картинками и иллюстрациями, что осталась от тетки, учившейся на гинеколога.

Бабушка ему солгала, чего не делала никогда прежде или он об этом не знал, которая его учила всегда говорить правду, да еще в присутствии деда. Камиль вдруг снова вспомнил недоумение, отобразившееся на его лице, когда бабушка вдруг взглянула на деда и, прикусив язык, намекнула, чтобы тот помалкивал и не сболтнул чего лишнего. Застигнутый врасплох в нелепой ситуации, Семен Григорьевич только кивнул в знак согласия с женой, но тут – же смутился, после чего пожал плечами, показывая этим жестом свою отстраненность от табуированных тем, и молча, ушел читать газету на кухню.

У него была с бабушкой нелегкая жизнь, и Камиль часто его жалел. Они как люди были предельно разные, как разные полюса земли, что не пересекались. Он жалел его, когда Семен Григорьевич приносил с завода, на котором трудился, постирать домой свою грязную спецодежду с пропиткой из огнеупорного вещества и сваливал ее, как колоду, в углу прихожей квартиры. И она была настолько дубовая, что стояла, не падала.

Камилю было тогда совсем непонятно, и он почему‐то боялся его спросить, отчего дед вдруг сменил баржу с репродукции из клуба на профессию сталевара? И дело тут вовсе не в репродукции, до поступления на завод дед плавал на речной барже, помощником моториста…

От участия в воспитании своего приемного внука, свалившегося, будто снег на голову, дед отказался не вдруг и не сразу. Уж точно не в первые несколько лет жизни Камиля, с той поры, когда тот вместе с матерью появился на пороге его дома и был принят на попечение. Когда ему было восемь-девять лет, он смотрел вместе с дедом матчи по телевизору с канадскими профессионалами. Они играли жестко хоккей и не надевали защитных шлемов. Были длинноволосыми и постоянно жевали жвачку с надменным видом. Канадские хоккеисты проиграли советским спортсменам, хотя победа далась им нелегко. Это была мировая сенсация. Считалось, что канадцы до этого были лучшими…

Его матери с ним понянчиться так и не удалось. Время короткого декретного отпуска закончилось быстро, и настала пора вернуться на работу. Она была вынуждена пригласить для грудного ребенка няню. Старушка вязала шерстяные носки, и он всегда засыпал под щелканье спиц.

Он высыпался днем, а ночью требовал к себе внимания и не давал матери спать по ночам. Только она закроет глаза, он в крик…

В детских яслях тоже не было места, а у его матери не было времени. Ей было надо работать, работать… Ее молодая семья разваливалась и окончательно развалилась через три года. Отец Камиля в воспитании сына участия не принимал, предпочитая двигаться, по его же словам, по линии наименьшего сопротивления. Болтался вместо семьи с друзьями-приятелями по ресторанам. Однажды она, не выдержав, пьяные истерики своего мужа, с ним разведется. А спустя еще год оставит матери свою комнату в коммуналке, выданную ей как молодому специалисту, и уедет в Москву. Она найдет там работу и новую жизнь.

И что тогда сделал дед? Дед тогда смело вызвался быть его нянькой. Он изменил свой график на вторую смену и находится с ним, пока его жена учительствовала в школе.

Как только Камиль научился сидеть (у него был стул, куда его помещали с перекрытием, чтобы не вывалиться из него), дед кормил его молочной кашей, из ложки приготовленной, отвлекая внимание от своих действий перемазанного кашей внука на проходивших людей за окном, дед это делал мастерски, с присущей ему природной смекалкой.

То есть весь его фокус был в том, чтобы малыш Камиль, сидевший напротив, как можно шире раскрыл свой рот от удивления, и дед в этот момент незаметно вдруг удивлял его больше. Ложка с кашей опять была во рту, как шайба в воротах, от которой от удивления ребенок даже не отплевывался.

– А это у нас кто идет? Посмотри. Ух, ты! Это – лодырь идет. Там смотри на улицу, видишь? Давай-ка братец за лодыря. За его здоровье. Ну, не отказывайся! Он заслужил. А это у нас – работяга! Видишь, домой торопится. Вон тот с красным лицом. Давай, теперь ложечку за него…

Признаться честно, к завтракам внука его дед относился ответственно. Он и понятия не имел, кто эти люди там за окном и кто они по профессии и характеру, просто прохожие, однако вместо обычных тостов за здравия пап и мам, его дед проявлял креативность и творческий потенциал.

Родители его внука, с ним вместе не проживали, и он не хотел ему, пусть и маленькому, об этом лишний раз напоминать. Он ему сочувствовал и считал его брошенным сиротой. Отвлекаясь на посторонних, не понимая, что дед имеет в виду, Камиль действительно удивлялся и от удивления, сам того не замечая, проглатывал предложенную ему субстанцию из крупы с легким запахом подгорелого молока. Он только что все это яростно отвергал по причине отсутствия интереса не только к каше, но и к поглощению пищи как таковой. Он протестовал, как умел, будто негласно объявлял всему своему окружению голодовку. Ему даже кололи дефицитный в те годы импортный гемоглобин из стеклянного шприца для восстановления аппетита, по рекомендации педиатра. Несколько ампул всего, которые его мать где‐то выкрутила в Москве, после чего аппетит в течение года постепенно выправился.

Многие дети после инъекций гемоглобина набирали вес и становились пончиками, однако Камиля эта неприятность с перекосом в противоположную сторону коснулась не сильно и ненадолго. Он стал опять мальчиком с идеальным весом и ростом с точки зрения его матери. Какой был вес в то время и как с годами менялся, теперь уже сложно будет вспомнить, разве что увидеть на фотографиях, но рос он быстро, отмечая теткиным или бабушкиным карандашным замером где‐нибудь на стене в коридоре. Для своего возраста уже выше среднего роста.

Его берегли, можно сказать, как зеницу ока. Бегали за ним по пятам для подстраховки, как только малыш встал на ноги и научился ходить без посторонней помощи. И мать, и его бабушка, и даже тетя Маланья, и та участвовала. Весь матриархат, все «дочки-матери», свойственные русским, имевшимся в наличии. Она была для Камиля, как будто его родная старшая сестра. Маланья появилась на свет лет на десять раньше Камиля и была общей дочерью Семена Григорьевича и его бабушки. В то время Маланья училась в школе и потом готовилась в институт, они делили одну комнату. В ней был письменный стол для учебы, два стула и два дивана. Камиль с ранних лет наблюдал за взрослением существа противоположного пола.

Все они, вся женская половина, очень боялись, что он вдруг упадет и расшибется, чего он любил исполнять, и действительно, если уж падал, то навзничь. Он будто нарочно поступал подобным образом и всё норовил, как будто избавиться от контроля, чтобы опять побежать одному вперед, не разбирая дороги, и опять и опять упасть с разбегу и непременно стукнуться об пол затылком. Он не плакал нисколечко и боль от ушибов терпел, потому что был в курсе, что получил по заслугам. Это была его плата за свободу непослушания.

Как только Камилю минуло три, его устроили в детский садик на пятидневку, где он жил вместе с другими детьми под присмотром воспитательницы. А когда вернулся домой и пошел в школу, то его дед вдруг резко отстранился от общения с внуком. Он просто как будто стал чужим для него или отвык, а может, Камиль подрос и стал ему напоминать нелюбимую падчерицу? Его мать это знала, и можно себе представить на миг, как было ей нелегко просить у своего враждебно настроенного отчима оставить сына.

В свое время, когда его мать только окончила семилетнюю школу, которая была, в то время как обязательная, отчим выжил ее из дома, в единственный техникум в городе с общежитием для учащихся. В общем, прощай, институт. Алевтина Ивановна не вступилась за дочь.

Конечно, разведенной и еще молоденькой женщине тоже было нелегко. Она одна, с дочерью и старой деревенской мамашей. Семья так себе. Полноценной не назовешь. Переехав в деревню и обучая в школе крестьянских детей начальных классов, она продолжала изучать английский язык, который очень ей пригодился в будущем. Она ездила на курсы повышения квалификации и даже как будто участвовала в группе переводчиков технической документации по ленд-лизу и в дополнение ко всему заочно получила высшее образование. Благодаря этому она впоследствии, уже после войны, могла преподавать английский у старшеклассников.

Семен Григорьевич будто бы отказался играть свою роль доброго дедушки, вдруг добровольно и резко отдал бразды правления по дому в руки Алевтине Ивановне, а сам ударился в критику и только ворчал себе под нос, выражая своё недовольство по поводу поведения Камиля, как эгоиста, оболтуса и любимчика его бабки. Его мягкотелой и непоследовательной супруги. Он считал, она виновата в том, что его избаловала. Возможно, в чем‐то он был прав, или сказывался кризис возраста. Семен Григорьевич стремительно старел, все больше и больше превращаясь в запертого себя человека. Они жили когда‐то бурно, драчливо, будто разные полюса, которых, казалось, мало что объединяет, со скандалами и необоснованной ревностью с его стороны к дочери от первого брака, а еще по причине разного уровня образования и менталитета. К тому же, дед тогда еще прикладывался к бутылке. Он был уверен в том, что Камиль вырастет белоручкой, и бабка своей мышиной возней возле внука и кормлением на особинку его непоправимо избаловала.

– Что это значит, его светлость больше не хочет, есть кислые щи вместе с нами? Тут у нас не гоголь-моголь и не ресторан! На особинку не подают! – взорвался, как бомба замедленного действия, Семен Григорьевич за обедом и дальше совместную трапезу не разделил. Бросил ложку на стол и, оставив в тарелке нетронутые овощные щи, встал со стула и молча, вышел из кухни прочь.

И отношения прекратились. С того времени он внука не замечал. Будто он, какое препятствие, которое только мешает. По всем житейским вопросам в раздражении отсылал его за ответом к бабке. Так ему об этом и говорил, а все остальное не его дело. У него был сложный характер. И только когда Камиль брал в руки баян и начинал играть – оттаивал, как мальчик Кай из сказки Андерсена «Снежная королева» после слез и поцелуя Герды. В эти часы своих занятий малыш чувствовал к себе милость деда, который часто, когда было время, подолгу слушал, как он играл.

Отношения между ним и Камилем нормализовались к его отъезду, и дед более не ворчал и, наконец, казался довольным происходящим. Дальнейшая судьба внука была уже вне его компетенции…

Камилю же перемены понравились. Вдруг он осознал, и осознание грядущей свободы его окрылило. Он понял, что больше на свете никто ему не указ, и теперь он может делать все, что ему заблагорассудится. Куда вдруг исчезла его детская нерешительность? Он был робок и застенчив. Но вдруг ему будто кто‐то сказал: «Ты можешь быть отважным и дерзким!»

И Камиль решил: вдруг получится? Он перестал бояться, кого бы то ни было. Ни взрослых, ни преподавателей, и даже бабушка со своей бесконечной заботой о нем, и дома и в школе, в которой учился он и где, она преподавала, не стала ему больше помехой. Свобода, связанная напрямую с окончанием опекунского срока, сломала еще недавно, казалось, незыблемую над ним власть этой строгой, но очень заботливой женщины – единственного существа в мире, которому он доверял, как себе. Впрочем, подсознательная попытка бабушки заменить Камилю собой его мать и занять место собственной дочери оказалась больше из вредности ее непростого характера. К тому же ей выплачивались деньги от дочери на содержание внука, о чем тот даже не догадывался. Он был на полном обеспечении и уж точно ни деда, ни бабушку финансово не обременял. Даже наоборот, вносил свою лепту в семейный бюджет. Также Алевтине Ивановне досталась комната дочери в малозаселенной квартире, которую та получила путем обмена своей в другом городе, как только вернулась назад туда, где жила и училась до обязательной подработки.

Так что подкидышем Камиль не был и даже был со своей жилплощадью, которая позже влилась в большую трехкомнатную квартиру. Однако не сдержанная на язычок бабушка в противовес себе за глаза называла неодобрительно его мать кукушкой. Что она хотела этим сказать, доподлинно неизвестно, и на кукушонка, выталкивающего других птенцов из бабушкиного гнезда, Камиль не был похож, о таком он узнал на уроке природоведения, где ознакомился с особенностями этой птицы, но тут сам собой напрашивался вариант. Бабушка, будто хотела зачем‐то ему внушить, что мать его бросила и подкинула, как кукушка подкидывает в чужие гнезда своих птенцов, тогда как она, получается, спасла его, приютив сироту. Она бы так не поступила и ни в жизнь не рассталась со своим ребенком. Бабушка почему‐то сильно недолюбливала Зинаиду Васильевну, свою старшую дочь от первого брака…

Упражняясь в риторике, Алевтина Ивановна, будто по волшебству превращалась в философа и оратора с именем нарицательным, что лучше было не спорить. Своей аристократической, несколько удлиненной формой черепа и лица с пронзительной синевой, острых, колючих глаз в круглых очках, она напоминала неподкупного судью викторианской эпохи, но только без красной мантии на плечах и напудренного парика на голове. Бабушку уважали в школе, как педагога.

Стать учителем английского – такая идея в голову Алевтине Ивановне пришла не сразу. Она перед началом войны хотела изучать немецкий язык, и в этом не было ничего удивительного. Немецкий язык пригодился бы в армии. После педагогического училища она поняла, что английский – язык будущего и дорожка в англоязычный мир, который вот-вот приоткрылся вместе с ленд-лизом и союзническими отношениями. Единственная проблема была с произношением, но Алевтине Ивановне повезло решить эту проблему. У нее была преподавательница, жившая все свое детство и молодые годы в Англии и являющаяся пусть и не носительницей языка своей матери, которая вместе с отцом то ли шпионила, то ли работала в советском торгпредстве, язык ей давался легко, что даже искушенному слушателю казалось, что он общается с англичанкой.

Несмотря на ужасную и разрушительную войну, Алевтина Ивановна была счастлива. Молодая, здоровая, она занималась важным для родины делом и вышла замуж за артиллериста. Это был молодой офицер, оказавшийся в столице на переподготовке для освоения новой пусковой установки с реактивным снарядом, которую с сорок второго года монтировали на американский грузовичок. В Москве они познакомились. Случилась пылкая и большая любовь. Как гром среди ясного неба. Такое бывает во времена смертельной опасности. А пока он воюет на фронте, она получала довольствие, как жена офицера. Вскоре родилась дочь, а ее папаша на фронте. Он ушел воевать и так там и остался после победы. Офицеры подневольные люди и живут по приказу. Алевтина Ивановна к нему не поехала и в итоге оформила с ним развод, а уже через год вышла замуж повторно. Заочно получила диплом иняза и стала преподавателем английского языка в десятилетней общеобразовательной школе.

Камиль с раннего возраста сидел у нее на уроках. Его некуда было девать, и бабушка брала его с собой на работу. Просто его не вызывали к доске. Так что и дома, и в школе, куда он пошел учиться после детского садика, Алевтина Ивановна, и он называл ее так на людях, по имени-отчеству, была всегда неподалеку. Он подозревал, что начиная с первого класса, к его повелению в школе было приковано повышенное внимание остальных педагогов. От этого чувства становилось не по себе. Стыдно, что ли?

На жалобы сослуживцев – школьных учителей внука, – если такие происходили по причине его поведения, так как учился он более-менее, с малым количеством троек в четверти и за год, – бабушка реагировала оперативно. Вкратце выслушав обстоятельства дела, Алевтина Ивановна либо спускала жалобу на тормоза, либо давала согласие в происшествии разобраться, но уже дома. И если окажется, что внук действительно виноват, примерно его наказать. Это должно было быть, вне всякого сомнения. Уж вы поверьте. И никто не возражал. Однако, на самом деле она никогда серьезно его не наказывала. Так, пожурит немного, и ладушки. Как будто с ним она и не ссорилась.

Благодаря заступничеству бабушки всякие мелкие неприятности в школе ему плавно сходили с рук. Высеченная из камня его неприступная крепость, или хотя бы казалась ему таковой. Он вырос в мире счастливого детства, без заботы о хлебе насущном в самой счастливой в мире стране, как в коконе бабочки-шелкопряда. По-иному не мыслилось и даже не мечталось. Не с чем было сравнить. И в коконе том все было привычным и продуманным за него: туда не ходи, это не делай, но иногда вдруг возникали вопросы, когда в этот кокон просачивалось извне что‐то необычное и удивительное, словно частичка незнакомого мира. Как, например, хотелось ему узнать, откуда взялась красная жестяная баночка с коричневатым напитком, которым однажды его угостили. Баночка была меньше привычной пол-литровой емкости, где красиво и броско оформленное название «Coca-Cola» находилось вместе с теми неведомыми комбинациями из букв или знаков, которые невозможно понять, что они означают, если не знать иероглифы. Камиль тогда заинтересовался, откуда она взялась и почему такие напитки, в таких точно банках, где написано все на русском, не продаются в продовольственных магазинах его города. Ответ на его вопрос последовал незамедлительно и очень его тогда удивил:

– Дружок! Это знаменитая на весь мир газировка. И приехала к нам в страну в качестве сувенира из Японии, но ее родина – США! Там такие контейнеры везде. На любые напитки!

Камиль испробовал необычный вкус, но карамельного приторного вкуса с сильными газами не оценил. Эта газировка ему решительно не понравилась. Напиток был необычный, но вкусным его было нельзя назвать. Он бодрил из-за большого количества сахара. Однако ему понравилась сама емкость с крышкой-ключом, и он подумал, почему в его счастливой стране их тоже не делают? Однажды пытаясь открыть отечественный лимонад в стеклянной бутылке, он сильно порезал палец о металлическую пробку с натуральной прокладкой под прессом.

В четырнадцать лет Камиль вдруг неожиданно осмелел и начал вести себя вызывающе. Он то и дело заплывал за оградительные буйки, расставленные его бабушкой, и то и дело пробовал что‐то новое на зубок и не всегда безобидное на первый взгляд, что совсем не радовало Алевтину Ивановну. Она начала понимать, что теряет в его глазах былой авторитет и что вчера еще послушный внук теперь ее совсем не боится. А ему уже нравились азартные игры, но не во имя получения выгоды, а во имя самой игры и выигрыша. Он научился хорошо играть в карты на интерес…

Начиная с восьмого класса, Камиля вдруг неожиданно заинтересовали формы женского тела, которые округлились у некоторых одноклассниц за лето. Девчонки тоже стали выглядеть вызывающе. Еще вчера не помышляющие о парнях, обрезали выше колен школьные юбки, чтобы быть привлекательными, причем, не имея никакого понятия о сексе. Это случилось само собой, непроизвольно и подсознательно, будто бы зов живой природы. Они подсознательно собирались уже вскоре стать женщинами и матерями. И были все как одна такими серьезными, что не подступишься. И до свадьбы обычно ничего конкретного у них не проси.

Однако пробовать было возможно, но для этого следовало вызвать к себе интерес. Он уже его чувствовал у некоторых представительниц слабого пола, его сверстниц, и наблюдал, как ему строят глазки.

Он стал встречаться, то с одной, то с другой, а бывало, с тремя одновременно, и не только у себя в общеобразовательной и музыкальной школе или районе, где жил, но и в других частях города. Но надеяться на секс, кроме как на поцелуйчики и обжимоны, прячась по подъездам, за отсутствием иного укрытия, было нереально, и все попытки вызывали сплошное разочарование. Он перестал надеяться, что ему удастся пробить в стене брешь, доказав это себе неоднократно. Девчонки были сплошь и рядом все девственницы, и что‐то пробовать с ними, в смысле физической близости до брака, все равно, что с криком «Ура!» штурмовать защищенные хорошенько бастионы противника…

Приходилось как‐то уже начинать заботиться о собственной безопасности. Однажды нарвался на местную подростковую гопоту из враждующего района, и ему там наваляли, и сильно, даже выбили в задней челюсти нижней части коренной зуб и сломали в носу перегородку. И пусть в той драке он, Камиль, орлом не являлся, однако, не дрогнул и продолжал в том же духе давать сдачи и ходить на враждебную ему территорию. Тогда он записался в секцию каратэ, чуть было, не поставив на грань свое занятие музыкой. Сначала пробовал отжиматься на кулаках, потом стал пробовать на пальцах.

Приблизительно в то же самое время он стал активно баловаться табаком, как и многие его приятели, однако сигареты в карманах не оставлял, даже следы табака, боясь, что бабушка узнает, как он курит. Это бы была непозволительная оплошность, и бабушке лучше об этом не знать. Изделия из табака он обычно стрелял по одной сигарете, какие дадут, у незнакомых прохожих. Бывало, курил окурки, которые подбирал в подъезде, а однажды зимой, в середине восьмого класса, впервые в жизни попробовал алкоголь.

Это был самогон, который от поднесённой спички горел синем пламенем, где‐то около семидесяти градусов крепости, с нарисованным на бутылке от руки черепом и костями и надписью «Яд» на этикетке, вырезанной из тетрадного листа в клеточку и неровно приклеенной к бутылке канцелярским клеем. Ему предложили его принять, и он того «яду» принял граммов сто пятьдесят и обжег немного гортань, не разбавив водой, в гостях у знакомого баяниста, с которым ходил вместе в музыкальную школу. Приятель тоже учился играть на баяне, но только у другого преподавателя.

– Я бы никогда не поверила и сложила голову бы на плаху в доказательство, что этого быть не могло и это неправда, если бы кто‐нибудь мне сказал, что моего внука видели пьяным! – С пафосом в голосе укоряла Алевтина Ивановна своего послушного внука на следующее утро, когда тот проснулся и протрезвел. Ему понравилось первичное состояние опьянения, а дальше он ничего не помнил о том, как облевал все сугробы, пока возвращался домой.

С раннего детства английский язык благодаря бабушке был всегда на слуху, и потому, учась в школе, когда подошел срок, он умышленно выбрал для изучения немецкий, от которого его тошнило. Видимо, отвращение к этому языку он всосал с молоком своей матери. Она родилась в сорок третьем, когда с немцами шла кровопролитная война.

Но вот – же незадача! Никакого другого иностранного языка, помимо английского, в его школе попусту не было. В небольших городах такое встречалось нередко. После победы над немцами в Отечественной войне иностранные языки массово в СССР не изучались и не популяризировались. За границу мало кто выезжал, и умение изъясняться на чужом языке было нужно только по месту службы.