Тишина говорит

Однажды он нарисовал на станции часы. Миша наклонился.

— Сколько?

Лёша продолжал работать.

— Чего?

Миша даже удивился, услышав ответ. Лёша говорил редко, и каждое слово первое время казалось событием.

— На часах.

— Десять семнадцать.

— Почему?

— Поезд.

— Что поезд?

— Приходит.

— В десять семнадцать?

Лёша кивнул.

— Какой?

Он назвал номер. Миша не запомнил.

— Ты ездил?

— Нет.

— Тогда откуда знаешь?

— Расписание.

После этого Лёша неожиданно начал говорить быстрее. Номера поездов, станции, время отправления. Некоторые названия Миша вообще не слышал прежде. Он понимал только часть, зато видел, как меняется Лёшино лицо. Обычно неподвижное, теперь оно оживало. Глаза двигались, пальцы показывали направление, карандаш стучал по листу. Миша слушал, пока мог. Потом спросил:

— А дома у тебя поезд есть?

Лёша замолчал сразу. Будто кто-то выключил свет. По Лёшиному лицу Миша увидел: спрашивать дальше не надо. Он не повторил.

Позже спросил Елену Павловну:

— Почему он про поезд много, а про дом нет?

Она подумала, прежде чем ответить.

— Про поезд всё понятно. Есть рельсы, номер, время, маршрут. Про людей и дом бывает сложнее.

Миша не вполне понял. Дом тоже понятный: мама, папа, кухня, кровать. Но спорить не стал.

— Он больной?

Вопрос прозвучал прямо, без жестокости. Елена Павловна присела рядом.

— У Лёши аутизм.

— Это что?

— Особенность, из-за которой он некоторые вещи чувствует и понимает иначе.

— Уши?

— Нет. Слух у него хороший. Иногда даже слишком чувствительный.

Миша сразу вспомнил металлическую коробку, которую недавно уронили в коридоре. Лёша тогда зажал уши, а Миша сорвал аппараты. Они посмотрели друг на друга и впервые одновременно улыбнулись.

— Ему тоже громко.

— Бывает.

— А почему он не смотрит иногда?

— Может быть, ему трудно смотреть и слушать одновременно. Может быть, не хочется. У всех по-разному.

Миша принял это объяснение. Он не пытался встроить Лёшу в медицинскую схему. В пять лет друг может быть «тот, кто любит поезда», «тот, кто не любит прикосновения», «тот, кто рисует хорошо». Слово «аутизм» пока не имело веса, который взрослое общество навешивает позже. Вместо этого Мишу занимало другое: как Лёша рисует.

Однажды он решил нарисовать его руку. Лёша держал карандаш почти у самого кончика. Пальцы были длинные, тонкие. Миша смотрел и пытался перенести форму на бумагу. Получалась ветка с пятью палочками. Он стёр. Нарисовал снова. Ещё хуже. Разозлился и стёр так сильно, что бумага посерела. Лёша посмотрел.

— Не получается, — сказал Миша.

Лёша протянул руку к альбому. Миша подвинул. Тот взял его карандаш и тремя-четырьмя линиями обозначил кисть. Без ногтей, складок, подробностей. Просто общая форма, большой палец и карандаш между пальцами. Миша уставился.

— Всё?

Лёша вернул карандаш.

— Да.

— Но пальцев пять.

— Не видно пять.

Миша посмотрел на настоящую руку. Действительно, с его места два пальца почти скрывались. Он попробовал рядом. Нарисовал меньше линий.

— Так?

Лёша ткнул в одну.

— Лишняя.

— Где?

— Здесь.

Миша стёр. Рука стала похожей. Открытие было простым: не надо рисовать то, что знаешь. Надо рисовать то, что видно. Но для ребёнка это было почти волшебством. Он знал, что пальцев пять, и поэтому раньше упорно рисовал пять. Лёша показал: знание может мешать глазам. Миша весь вечер дома рисовал руки. Свою на столе. Материнскую с чашкой. Отцовскую на газете.

— Почему у меня такие толстые пальцы? — возмутился Сергей.

— Они толстые.

— Спасибо.

— Не плохие. Просто толстые.

Марина рассмеялась.

— От художника правды не спрячешь.

— Он ещё художник только по твоей версии.

Миша поднял голову.

— Я кто?

— Ребёнок, которому пора спать, — ответил отец.

Это устроило всех.

В центре у Лёши были строгие привычки. Скамейка — одно и то же место. Папка справа. Альбом сверху. Карандаши выстроены по длине. Миша сначала воспринимал это как странность, потом начал замечать практический смысл. У окна лучше свет. Справа папка не мешает локтю. Короткий карандаш удобнее для тёмных линий, длинный — ещё не сточен. Но не всякая привычка имела понятную причину.

Однажды скамейку переставили во время уборки. Всего на полметра. Лёша подошёл, остановился и замер. Миша был рядом.

— Что?

Ответа не было. Лёша поставил папку на пол и попытался двигать скамейку. Она была тяжёлая. Миша взялся с другой стороны.

— Туда?

Лёша показал. Они толкнули. Скамейка скрипнула. Ещё немного. Лёша посмотрел на окно, на падающий свет, снова подвинул сантиметров десять. Только после этого сел.

— Так лучше?

— Да.

— Из-за света?

— Да.

Миша был почти разочарован: хотел какой-нибудь более тайной причины.

Через несколько минут понял, что свет действительно изменился. На прежнем месте рука отбрасывала тень на лист. Теперь тень уходила в сторону. Он запомнил. У каждого художника когда-нибудь появляется понимание света. У Миши оно пришло не из учебника и не от преподавателя. Сначала из зеркала, потом из чужой скамейки у окна. Не все дни были спокойными.

Общее занятие с огромным рулоном бумаги оказалось слишком шумным даже для Миши и почти невыносимым для Лёши. Десять детей одновременно строили город, линии пересекались, кто-то провёл красную дорогу прямо через Лёшины рельсы. Он отступил к стене и сжал фломастер. Миша уже знал, что не надо хватать его за руку или требовать вернуться. Он сел в нескольких шагах и начал на своём листе медленно рисовать рельсы. Через некоторое время Лёша взял протянутый карандаш и добавил линию. Позже он сам вернулся к общему рисунку и поместил маленький поезд в свободном углу. Дома Миша сказал, что большой город «все испортили», включая его самого, а маленький лист не испортили — там было двое. Через неделю похожее занятие прошло чуть легче. Никакой победы: просто прошлый опыт сделал следующий шумный час переносимее.

Однажды центр изменил расписание. Для большинства детей это было почти незаметно: вместо привычного кабинета занятия перенесли на второй этаж, потому что внизу меняли лампы. Для Лёши перемена оказалась большой. Миша пришёл после своего занятия и увидел его у закрытой двери. На ручке висел лист: «Кабинет временно не работает». Рядом стояла мама Лёши и тихо что-то объясняла.

— Сегодня наверху. Мы уже говорили.

Лёша не двигался.

— Там тот же педагог.

Тишина.

— Лёш, мы опаздываем.

Он прижал папку к груди сильнее. Миша остановился на расстоянии. Он уже знал: когда Лёша напряжён, подходить близко не надо. Мать повторила:

— Второй этаж. Всего один раз.

Лёша качнул головой.

— Нет.

— Ну почему нет? Кабинет закрыт, ты же видишь.

— Здесь.

— Здесь нельзя.

Голос женщины становился усталым. Не злым пока, но Миша узнавал эту усталость. Так мама говорила в конце дня, когда он пятый раз просил воду после того, как лёг спать.

— Лёша, пожалуйста.

Тот опустился на пол прямо у двери. Миша посмотрел на Елену Павловну, появившуюся из соседнего кабинета. Она не стала поднимать ребёнка. Присела неподалёку.

— Ты хотел сюда.

Лёша кивнул.

— Здесь сегодня нельзя. Это плохо.

Снова кивок. Миша удивился. Взрослая сказала «это плохо» вместо «ничего страшного». Будто согласилась, что нарушение привычного действительно неприятно.

— Наверху другой стол, — сказал Лёша.

— Другой.

— Окно слева.

— Да.

— Свет другой.

Миша сразу понял последнюю причину. Свет — серьёзно. Елена Павловна предложила сначала подняться и просто посмотреть комнату, не начинать занятие. Лёша долго не отвечал, потом встал. Миша неожиданно сказал:

— Я тоже пойду.

Марина хотела остановить — у них свои дела. Но Елена Павловна кивнула. На втором этаже кабинет действительно отличался. Окно слева. Стол ближе к стене. Лампа холоднее. Лёша вошёл, обошёл комнату, посмотрел на стул, на окно, на розетки. Папку не открывал. Миша подошёл к окну.

— Здесь дерево другое.

Во дворе с этой стороны росла высокая берёза. Лёша посмотрел.

— Белое.

— Ствол.

— Да.

Миша достал альбом.

— Можно её.

Он сел и начал рисовать берёзу. Не специально для Лёши, просто новое дерево действительно заинтересовало. Через несколько минут услышал движение стула. Лёша сел за другой край стола, открыл папку. Елена Павловна ничего не сказала. Занятие началось позже обычного, но началось.

По дороге домой Миша спросил:

— Почему он не мог просто наверх?

Марина подумала, как объяснить без взрослых терминов.

— Потому что он ожидал одно, а получилось другое. Для него такие изменения иногда очень тяжёлые.

— Но кабинет почти такой же.

— Для тебя почти. Для него — нет.

— Из-за света?

— И из-за света тоже.

Миша долго молчал.

— А я когда аппарат не хочу, тоже?

— Что тоже?

— Вам кажется, просто надень.

Марина остановилась на тротуаре.

— Наверное, иногда кажется.

— А мне не просто.

— Да.

Он удовлетворённо пошёл дальше.

В тот вечер Марина рассказала Сергею о разговоре.

— Пять лет, — сказала она. — А уже объяснил мне то, что специалисты полгода пытаются объяснить.

— Потому что говорил про себя, а не теорию.

— Наверное.

Сергей взглянул в комнату, где Миша строил дорогу.

— Ты заметила, мы всё время учимся у него тому, чему собирались научить его?

— Не льсти себе. Мы ещё много чему не научились.

— Это я уже понял.

Рядом с Лёшей Миша постепенно научился замечать чужие границы до объяснений. Если девочка в саду не давала смешивать еду, он уже мог сказать другому ребёнку: «Ей так надо», хотя через час сам ссорился из-за игрушки. Лёша тоже приспосабливался к нему: иногда заранее клал второй карандаш, однажды повернулся лицом, прежде чем повторить фразу, а потом принёс фотографию локомотива специально «смотреть». Они спорили — Миша хотел дорисовать невидимого машиниста, Лёша настаивал, что нельзя рисовать то, чего нет перед глазами. Елена Павловна считала сам спор хорошим знаком: оба оставались в контакте, даже не соглашаясь. Марина познакомилась с Лёшиной мамой Ириной и узнала, что дома мальчик иногда упоминает Мишу короткими фактами — «рисует лица», «сегодня без аппаратов». Этого было достаточно, чтобы ребёнок у окна перестал для взрослых быть только набором особенностей и получил невидимый дом, маму, вечер, привычки — собственную жизнь вне центра.

Однажды Лёша пришёл без папки; мать принесла её позже, но угол альбома оказался помят. Для Миши это сначала было «просто бумагой», а Лёша снова и снова проводил пальцем по сгибу и не мог начать рисовать. Миша уже собирался сказать привычное «ничего», но остановился: что-то явно было. Он предложил прижать угол тяжёлой книгой. Они несколько минут ждали и проверяли вместе, пока Лёша не сказал: «Лучше». Вечером Миша спросил мать, может ли человеку быть страшно из-за того, что другому кажется пустяком. Марина ответила: может. Тогда он неожиданно спросил, не кажутся ли ей такими же простыми его аппараты. Вопрос оказался точнее любого объяснения специалистов.

Через некоторое время между мальчиками произошло ещё одно маленькое событие. Лёша сам заглянул в Мишин альбом. На странице было лицо Анны Сергеевны, несколько рук, отцовский профиль и мать у плиты.

— Ты людей, — сказал он.

— Что?

— Людей рисуешь.

— Да.

— Зачем?

Миша удивился. Для него ответ был очевиден.

— Интересно.

— Лица меняются.

— Да.

— Плохо.

— Почему плохо?

Лёша нахмурился.

— Меняются.

Миша задумался. Именно это ему нравилось. Утром мама одна, вечером другая. Отец читает — одно лицо, шутит — другое. Воспитательница сердится — третье.

— Поэтому интересно.

Лёша посмотрел на него, явно не соглашаясь.

— Поезд не меняется так.

— Едет.

— Это другое.

Они замолчали. Они снова посмотрели на свои альбомы. У Лёши почти на каждой странице были рельсы, номера, конструкции — то, что сохраняет форму. У Миши — лица, руки, тени, которые менялись чуть ли не каждую минуту. Ни один не сказал, что рисует правильнее. И всё-таки лист бумаги подходил обоим.

Весной, когда снег начал сходить и на улицах появились первые длинные лужи, Ирина предложила Марине встретиться с детьми вне центра. Не «социализация», не упражнение — просто сходить на небольшую железнодорожную платформу в выходной. Лёша любил поезда, Миша теперь тоже стал обращать на них внимание. Марина сомневалась.

— А Лёша нормально отнесётся? Всё-таки другое место.

— Я заранее покажу фотографии и расписание. Если утром откажется — значит, не пойдём.

План оказался принят.

В субботу они встретились у входа на платформу. Лёша пришёл с папкой, хотя рисовать на улице было неудобно. Миша — с маленьким блокнотом и карандашом в кармане. Поезд должен был прийти через двенадцать минут. Лёша знал точно. Миша каждые две минуты спрашивал:

— Уже?

— Нет.

— Сколько?

— Девять.

Через минуту:

— Сколько?

— Восемь.

Ирина улыбнулась Марине.

— Вот зачем нам Лёша. Живое табло.

Когда поезд появился вдали, Лёша заметил первым. Выпрямился, перестал говорить совсем. Миша увидел следом. Локомотив приближался, рельсы начали вибрировать. Миша почувствовал ногами раньше, чем отчётливо услышал.

— Дрожит!

Он присел и положил ладонь на металлическое ограждение. Марина хотела оттащить от края, но они стояли далеко за линией безопасности. Поезд вошёл на платформу с тяжёлым шумом. Для Миши в аппаратах это оказалось слишком. Он сразу зажал уши.

— Снять? — спросила мать.

Кивок. Она быстро выключила аппараты. Шум стал мягче. Лёша тоже прикрыл уши, хотя его слух был другим. Два мальчика стояли рядом, каждый защищаясь от звука своим способом. Когда поезд остановился, всё изменилось. Двери открылись. Люди начали выходить. Именно здесь проявилось различие их взглядов. Лёша смотрел на локомотив, колёса, номер вагона, таблички. Миша — на людей. Мужчина обнял женщину. Девочка бежала к бабушке. Пожилой человек стоял один с маленьким чемоданом и долго оглядывался, словно его должны были встретить. Миша достал блокнот.

— Что рисуешь? — спросила Марина.

Он показал на старика.

— Его.

— Почему не поезд?

Миша пожал плечами. Лёша услышал.

— Поезд лучше.

— Человек ждёт.

— Поезд уедет.

— Человек тоже.

Оба были правы. Миша быстро набросал фигуру с чемоданом. Лица почти не было видно. Через минуту к старику подбежал молодой мужчина. Они обнялись. Миша посмотрел на рисунок. На нём человек всё ещё ждал.

— Теперь неправильно, — сказал он.

Ирина наклонилась.

— Почему?

— Его встретили.

Марина вспомнила Лёшину женщину на скамье.

— А тогда, когда ты рисовал, он ещё ждал.

Миша подумал.

— Значит, было правильно.

Он не стал исправлять. Лёша тем временем записал номер локомотива и сделал схему колёс. Потом показал Мише.

— Здесь шесть.

— Что шесть?

— Оси.

Миша не понял.

— Колёса?

Лёша начал объяснять. Через минуту Миша перестал слушать и снова смотрел на пассажиров. Матери стояли рядом.

— Они в одном месте и вообще видят разные вещи, — сказала Марина.

Ирина кивнула.

— Наверное, поэтому и выдерживают друг друга.

После платформы матери повели мальчиков в кафе. Заранее выбранный Ириной стол оказался занят, и для Лёши это стало почти такой же переменой, как когда-то новый кабинет. Миша, желая помочь, прямо спросил сидевшую там пару, скоро ли они уйдут; Марине пришлось позже объяснять, зачем люди смягчают вопрос, даже если смысл тот же. Через десять минут стол освободился. По дороге домой она спросила, что понравилось больше всего, ожидая услышать про поезд. Миша назвал старика с чемоданом, которого сначала никто не встречал. Лёша, вероятно, выбрал бы локомотив. Совместная поездка только яснее показала: их связь держится не на одинаковом интересе, а на возможности находиться рядом и видеть разное.

В один из дней они одновременно рисовали дерево за окном. Лёша начал со ствола, строил ветви как систему. Миша начал с тёмного пятна, потом искал линии внутри. Один стирал редко, другой часто. Один двигал карандаш быстро и точно, второй останавливался, прищуривался, снова смотрел наружу. Когда закончили, положили листы рядом. Они были совсем разные.

— Не похожи, — сказал Миша.

Лёша посмотрел на окно.

— Похожи.

— Друг на друга нет.

— На дерево.

Миша снова посмотрел. Одно настоящее дерево. Два рисунка. Ни один не совпадал с другим, и оба были узнаваемы.

— Можно по-разному? — спросил он.

— Да.

Это было всего одно слово. Но оно осталось.

В детском саду Миша после этого стал меньше спрашивать, правильно ли нарисовал. Если Нина Викторовна говорила: «У дерева ветки можно сделать вот так», он иногда отвечал:

— У меня так.

Не упрямо. Просто констатировал. Взрослые привыкли считать уверенность ребёнка либо талантом, либо дерзостью. На самом деле часто это всего лишь момент, когда он впервые доверяет собственному глазу. Миша пока доверял осторожно.

После поездки на платформу у Миши появилась привычка рисовать ожидание. Сам он этого не называл. Просто в альбоме стало больше людей, которые сидят, стоят у дверей, смотрят на часы или в окно. Лёша, заметив несколько страниц, спросил:

— Почему все стоят?

— Ждут.

— Чего?

— Разного.

— Чего именно?

Миша пожал плечами. Для Лёши неопределённость была неудобной. Если поезд — можно узнать время. Если мама — можно спросить, когда придёт. «Разного» не давало структуры. Он показал на женщину у двери.

— Кого?

— Не знаю.

— Тогда откуда знаешь, что ждёт?

Миша задумался.

— Смотрит туда.

— Можно просто смотреть.

— Можно.

Спор остался нерешённым.

Через несколько дней Лёша неожиданно принёс рисунок человека на платформе. Рядом стояли часы. Под ними — цифры. Время отправления прошло на две минуты.

— Он ждёт? — спросил Миша.

Лёша кивнул.

— Кого?

— Поезд опаздывает.

Миша улыбнулся. Лёша нашёл собственный способ нарисовать ожидание — не по позе, а по времени.

— Хорошо.

— Правильно, — поправил Лёша.

— Хорошо.

Они оба засмеялись — Миша громко, Лёша едва заметно. Между ними всё чаще возникали такие обмены. Один приносил неопределённое чувство, другой строил для него конструкцию. Один видел выражение, другой — систему. Никто не был учителем постоянно. Именно поэтому дружба не превращалась в историю о «мальчике с аутизмом, который научил другого рисовать». Лёша тоже менялся рядом с Мишей, хотя гораздо тише и менее очевидно.

Однажды Лёша принёс старый рисунок — то самое первое дерево, которое Миша увидел в день знакомства. Положил рядом с новым.

— Плохо, — сказал он.

— Где?

Лёша показал ветку.

— Так не растёт.

Миша посмотрел. Ветка действительно выходила из ствола странно.

— Исправь.

— Нет.

— Почему?

— Старое.

— И что?

Лёша не объяснил. Миша подумал, потом вспомнил свои рисунки дома, где стирал до дыр, если замечал ошибку.

Вечером достал старые листы. Машина с огромным колесом. Перевёрнутое дерево. Ухо с серыми кругами. Отец с гигантскими ушами. Миша уже видел, что многое нарисовано плохо. Поднёс ластик. Потом положил обратно. Старое.

На следующий день он спросил Лёшу:

— Если плохо, зачем хранить?

Лёша ответил не сразу.

— Было так.

Миша понял лишь наполовину. Но этого хватило. Рисунок мог быть не только тем, что получилось хорошо. Он мог быть тем, что было. Детство само устроено так же. Взрослые потом исправляют его в памяти: добавляют смыслы, которых ребёнок не знал, убирают глупости, сглаживают страхи. Но на старых рисунках всё остаётся честнее. Лёша этого, конечно, не формулировал. Он просто не стирал прошлое.

Глава 9. Рисунок

Рисунок, после которого Миша начал смотреть на бумагу иначе, не был красивым. По крайней мере, не в том смысле, в каком взрослые обычно хвалили детские работы. На нём не было ярких цветов, аккуратных домиков, улыбающихся людей. Даже лицо человека почти отсутствовало. Лёша рисовал женщину. Миша увидел лист во время перерыва. Сначала прошёл мимо, потом вернулся. Это было настолько непривычно — человек вместо поезда, станции или дерева, — что он остановился. Женщина сидела на скамье. Голова чуть опущена. Руки сложены на коленях. Рядом оставалось большое пустое место. За ней — несколько линий окна и дождь.

— Это кто? — спросил Миша.

Лёша не ответил.

— Мама?

Качнул головой.

— Тогда кто?

Пауза.

— Ждёт.

Миша нахмурился.

— Я спросил кто.

— Не знаю.

— А почему рисуешь?

— Сидела.

Миша обернулся. В другом конце коридора была такая же скамья. Сейчас пустая.

— Здесь?

Лёша кивнул.

— Ушла?

— Да.

Миша снова посмотрел на лист. Женщина ушла, но рисунок странным образом не выглядел законченным событием. Она всё ещё ждала. Именно это беспокоило.

— Кого ждала?

— Не знаю.

— А если никто не придёт?

Лёша пожал плечами. Вопрос, вероятно, вообще не занимал его. Он видел женщину и запомнил позу. Всё остальное возникло уже в голове Миши. Миша сел рядом и долго смотрел.

— Она грустная.

— Не знаю.

— Видно.

— Лица нет.

Миша указал на руки.

— Тут видно.

Лёша посмотрел на рисунок, потом на собственные пальцы. Ничего не сказал. Это был первый момент, когда двое мальчиков будто поменялись ролями. Обычно Лёша показывал Мише то, чего тот не видел в форме, линии, устройстве предмета. Теперь Миша увидел чувство там, где Лёша, возможно, вовсе не собирался его изображать. Рисунок жил отдельно от намерения автора. Разумеется, ни один из них не мог так сформулировать. Миша просто не мог перестать смотреть на пустое место рядом с женщиной. На следующем занятии Елена Павловна заметила его рассеянность.

— Где ты сегодня?

— Здесь.

— Глазами здесь. А головой?

Он подумал.

— Рисунок.

— Какой?

— Лёша женщину нарисовал.

— И?

Миша пожал плечами.

— Она ждёт.

— Кого?

— Не знаю.

— Что тебя там заинтересовало?

Он не нашёл ответа. «Интересно» было не совсем то. Скорее неприятно. Как когда мама задерживается и ты уже знаешь, что она должна войти, но дверь не открывается.

— Там пусто рядом.

Елена Павловна кивнула.

— Пустое место тоже может что-то значить.

Миша посмотрел на неё.

— Что?

— А ты как думаешь?

Он не любил вопросы, на которые взрослый явно знает ответ, но заставляет ребёнка угадывать.

— Не знаю.

— Хорошо. Не обязательно знать.

Это удивило. В школе подготовки и детском саду почти любой вопрос предполагал правильный ответ. Здесь иногда можно было не знать. Елена Павловна положила перед ним чистый лист.

— Нарисуй не вещь.

— Как это?

— Что-нибудь, что помнишь.

— Вещь?

— Можно место. Можно день. Можно как тебе бывает.

— Как бывает — нельзя нарисовать.

— Попробуй.

Миша недоверчиво посмотрел. Задание казалось бессмысленным. Он сидел перед листом долго. Сначала хотел нарисовать дом. Потом поезд. Потом дождь. Всё это были вещи или события, а она сказала «как бывает». В голове появился детский сад. Не весь. Только момент утром, когда много детей одновременно говорят, кто-то тащит стул, воспитательница обращается к группе, аппараты усиливают шум, а слова рассыпаются. Миша взял карандаш. Нарисовал маленького человека. Потом вокруг несколько больших фигур. Лица не получались. Он стёр. Вспомнил, как видел только рты. Нарисовал рты — много, открытые, разные. Из них провёл линии. Они пересекались, налезали друг на друга. Вокруг маленькой фигуры оставил тёмное пространство. Елена Павловна сидела рядом, но не вмешивалась.

— Что это? — спросила только когда Миша сам положил карандаш.

— Все говорят.

— А здесь кто?

Он ткнул в маленькую фигуру.

— Я.

— Ты тоже говоришь?

— Нет.

— Почему?

Миша посмотрел на лист.

— Не знаю что.

— Не слышишь?

— Много.

Елена Павловна поняла.

— Слишком много звуков?

Он кивнул.

— И слова теряются?

Слово «теряются» понравилось.

— Да.

Она не сказала «красиво». Не сказала «молодец». Просто некоторое время смотрела.

— Теперь я немного понимаю, как тебе там.

Миша поднял голову.

— Ты поняла?

— Думаю, да.

— Но я не сказал.

— Нарисовал.