Тишина говорит

Аксель Панцер

Тишина говорит

Аксель Панцер

Тишина говорит

роман

Часть I. Мир без звука

Главы 1–10

Глава 1. Мальчик, который не отвечал

Впервые Марина испугалась не тогда, когда Миша не откликнулся. Такое случалось и раньше, и у каждого случая находилось простое объяснение: заигрался, задумался, устал после детского сада, обиделся, решил показать характер. Пятилетний ребёнок вполне мог не услышать мать, если перед ним лежала разобранная железная дорога, а последний кусок рельса никак не хотел соединяться с первым. Испугалась она позже — в самый обычный зимний вечер, когда ничего особенного не происходило и именно поэтому нельзя было списать тревогу на усталость или случайность.

На кухне тихо кипел суп. В кастрюле подрагивала крышка, на стекле собирался пар, из приоткрытой форточки тянуло сухим холодом. Марина нарезала хлеб и время от времени поглядывала в комнату. Миша сидел на ковре у окна. Красный игрушечный локомотив лежал на боку, рельсы образовывали почти замкнутый круг, и мальчик, высунув от старания кончик языка, пытался втиснуть между креслом и стеной последний поворот. За окном падал крупный снег. Он шёл без ветра, медленно и густо, и фонарь во дворе казался не источником света, а большой белой воронкой, куда бесконечно сыпались хлопья.

— Миша, иди мыть руки.

Он не повернулся. Марина положила нож на доску, вытерла ладони о полотенце и сказала громче:

— Миша, ужинать.

Ничего. Мальчик придвинул к себе два звена дороги, приложил одно к другому, нахмурился и снова разъединил. Марина уже открыла рот, чтобы окликнуть в третий раз, но остановилась. В этот момент в подъезде хлопнула тяжёлая дверь. Миша вздрогнул и поднял голову. Через секунду снова наклонился к рельсам. Марина стояла в кухонном проёме и смотрела на сына. Внутри появилось неприятное ощущение, похожее на то, как если бы пальцами нащупал под тканью маленькую трещину: ещё не знаешь, опасна ли она, но уже не можешь сделать вид, будто ничего нет.

— Миша.

На этот раз она подошла почти вплотную и произнесла его имя обычным голосом. Он продолжал возиться с дорогой. Тогда Марина легко коснулась его плеча. Миша резко обернулся.

— Чего?

Слово получилось смазанным, глуховатым. Так он говорил часто. В детском саду воспитательница уверяла, что многие мальчики начинают говорить чисто позже девочек, логопед в районной поликлинике советовала заниматься дома и не драматизировать. «Возрастное, — говорили Марине. — Разговорится». Она и сама повторяла это мужу, родственникам, себе. Повторяла настолько часто, что фраза стала почти заклинанием.

— Я тебя звала, — сказала она.

Миша посмотрел на её лицо. Не на глаза — чуть ниже, на рот. Марина раньше замечала эту привычку, но не придавала ей значения.

— Я не слышал.

— Совсем?

Он пожал плечами. Для него вопрос был слишком большим. «Совсем» — это как? Он слышал, как хлопнула дверь в подъезде. Слышал, когда отец ронял ключи на тумбочку. Слышал пылесос, кофемолку, собаку во дворе, если та лаяла долго и сердито. Иногда из другой комнаты до него долетало отдельное слово, ясное и круглое, будто кто-то неожиданно бросил его прямо в ладонь. Но голоса могли исчезать. Особенно если человек стоял далеко или говорил спиной. Тогда оставалось что-то мягкое, похожее не на слова, а на движение воздуха. Миша не умел этого объяснить и потому снова пожал плечами.

— Обедать? — спросил он.

— Ужинать, — поправила Марина.

— Ужинать.

Он осторожно поднялся, стараясь не задеть коленом рельсы. Марина смотрела, как он идёт к ванной, и вдруг вспомнила десятки мелочей, которые прежде казались не связанными между собой. Как он включал телевизор чуть громче, чем ей хотелось. Как неизменно оборачивался, когда видел её отражение в стеклянной дверце шкафа, но мог не отреагировать на обращение со спины. Как в детском саду просил посадить его ближе к воспитательнице. Как сердился, если она говорила что-то из кухни, а потом укоряла: «Я же тебе сказала». Как однажды, ещё летом, спросил, почему птицы «открывают клювы просто так», хотя воробьи на балконе в тот момент шумно перекликались. Слишком много совпадений сразу. И всё-таки Марина мгновенно нашла им другое объяснение. Так работает страх: прежде чем признать себя страхом, он долго притворяется здравым смыслом.

За столом сидел Сергей. Он пришёл с работы раньше обычного, успел переодеться и теперь листал газету, отодвинув тарелку немного в сторону. У него была привычка читать во время еды, с которой Марина безуспешно боролась несколько лет. Иногда она раздражалась, иногда смирялась, а иногда специально клала газету на подоконник, чтобы он не нашёл её сразу.

— Руки вымыл? — спросил Сергей, не поднимая головы.

Миша сел напротив.

— Да.

— С мылом?

Миша посмотрел на отца. Сергей всё ещё глядел в газету.

— Что?

Сергей поднял глаза.

— Я спрашиваю: с мылом?

— С мылом.

— Вот и отлично.

Марина разлила суп. Сергею положила больше мяса, Мише — меньше лука, себе почти один бульон. Руки у неё двигались привычно, а мысли были совсем не там. Она специально отвернулась к плите и сказала:

— Миш, хлеб возьми.

Он не отреагировал. Марина почувствовала, как сердце сделало лишний тяжёлый удар.

— Миша, — повторил Сергей, уже громче. — Мама тебе говорит.

Миша поднял голову.

— Что?

— Хлеб возьми.

— А.

Он потянулся к корзинке. Сергей заметил лицо жены.

— Что такое?

— Ничего.

— У тебя «ничего» обычно выглядит так, будто кто-то квартиру ограбил.

Марина не улыбнулась. Миша ел медленно. Суп он не любил, особенно если в ложку попадался варёный лук. Тогда долго рассматривал прозрачную полоску и незаметно оставлял её на краю тарелки. Сегодня он тоже был занят этим важным делом и не замечал, как родители переглядываются над его головой.

— Потом, — тихо сказала Марина.

Сергей нахмурился, но спорить не стал. Миша поднял взгляд. Он не разобрал слова, зато увидел перемену. Отец перестал улыбаться, мать поставила чашку чуть осторожнее обычного. Взрослые думали, что дети не замечают таких вещей. Миша замечал. Он ещё не умел понимать причин, зато видел следствия — как видят тень от предмета, находящегося за углом.

— Что? — спросил он.

Марина быстро улыбнулась.

— Ничего. Ешь.

Он посмотрел ещё несколько секунд, потом опустил глаза. «Ничего» было взрослым словом, которое очень часто означало как раз что-то.

После ужина Марина достала книжку с картинками. Они занимались почти каждый вечер — недолго, минут по десять-пятнадцать. Логопед советовала не утомлять ребёнка, превращать занятия в игру, хвалить чаще, чем исправлять. На практике всё выходило иначе. К концу рабочего дня у Марины не хватало терпения, у Миши — желания повторять, а простая просьба «скажи ещё раз» через пять минут начинала звучать как требование. Сегодня на странице был нарисован зимний лес. Олень стоял возле ручья, за ним темнели ели, по синему небу летели слишком аккуратные снежинки.

— Что это? — спросила Марина, показывая на дерево.

— Ёка.

— Ёлка.

— Ёка.

— Посмотри на меня. Ёл-ка.

Миша послушно посмотрел. Он видел, как у матери округляются губы, как язык на мгновение касается верхних зубов, но середина слова всё равно ускользала. Она существовала где-то у мамы во рту, в её голосе, но до него доходила не полностью.

— Ё... ка, — произнёс он осторожно.

Марина вздохнула. Миша сразу заметил. Он вообще заметил не звук вздоха, а движение: плечи опустились, глаза на мгновение прикрылись. Ему стало обидно, хотя мать не сказала ничего плохого.

— Я сказал.

— Конечно сказал. Давай ещё один раз.

— Не хочу.

— Один.

— Не хочу.

— Миша, мы только начали.

Он отодвинул книжку.

— Я сказал.

В голосе появились слёзы. Не настоящие пока — те, что приходят раньше слёз и делают слова твёрдыми. Марина закрыла книгу. Она знала, что надо остановиться. Знала из советов логопеда, из статей, из собственной материнской интуиции. И всё же раздражение успело пройти по ней горячей волной: почему такой простой звук превращается в борьбу? Почему соседский Саша болтает без остановки, коверкать слова перестал ещё год назад, а Мише каждое «л» приходится вытаскивать словно занозу? И тут же стало стыдно за саму мысль.

— Иди играй, — сказала она мягче.

Миша не двинулся.

— Мам.

— Что?

Он смотрел на страницу с оленем.

— Я плохо говорю?

Марина почувствовала, как всё внутри сжалось. Вопрос был простой, детский. Опасным его делал не смысл, а то, что пятилетний ребёнок вообще начал сравнивать себя с другими.

— Ты учишься.

— Саша хорошо говорит.

— Саша по-другому говорит.

— Хорошо?

Марина слишком долго молчала. Миша получил ответ раньше, чем она нашла слова. Он слез со стула и вернулся к железной дороге. Через минуту красный локомотив снова лежал у него в ладони. Мир игрушек был удобнее. Там не существовало правильного произношения. Поезд либо ехал, либо падал с рельсов; мост либо стоял, либо разваливался; если детали не подходили, их можно было переставить. Никто не просил локомотив повторить звук ещё раз. Сергей вошёл в комнату и сел в кресло. Он был крупным мужчиной с тяжёлыми ладонями, в которых маленькие вещи выглядели почти игрушечными. Сейчас он держал чашку чая и наблюдал, как сын возится на полу.

— Дорогу достроил?

Миша не ответил.

— Миш.

Мальчик повернулся.

— Что?

Сергей посмотрел на Марину, появившуюся в дверях.

— Вот, — сказала она почти беззвучно.

— Что «вот»?

— Потом.

Сергей раздражённо выдохнул. Он не любил разговоров намёками и особенно не любил, когда Марина пугалась заранее. В семейной жизни за ним давно закрепилась роль человека, который говорит: «Ничего страшного». Сломалась машина — ничего страшного. У Миши высокая температура — ничего страшного, сейчас вызовем врача. Денег до зарплаты осталось мало — ничего страшного, справимся. Эта фраза была для Сергея способом держать мир в порядке. Если назвать вещь нестрашной, она как будто становилась меньше. Марина понимала это и всё же иногда ненавидела его за эту способность.

Вечером, когда Миша лёг, они закрыли дверь на кухню. Не плотно — Сергей автоматически оставил щель, чтобы услышать, если ребёнок позовёт. Потом сел напротив жены.

— Ну?

Марина рассказала про оклики. Про дверь в подъезде. Про хлеб. Про прошлые случаи. Чем дольше говорила, тем больше убеждалась сама, и от этого становилось хуже. Сергей слушал, нахмурившись.

— Ты хочешь сказать, он не слышит?

— Я не знаю.

— Только что телевизор услышал из другой комнаты.

— Я не говорю, что совсем не слышит.

— Марин, ну дети заигрываются. Ты его видела с поездом? Там война идёт за каждый рельс.

— Я подошла почти вплотную.

— И?

— Не повернулся, пока не дотронулась.

Сергей пожал плечами.

— Может, задумался.

Марина посмотрела на него так, что он отвёл глаза.

— Почему ты всегда сначала объясняешь, почему проблемы нет?

— Потому что ты всегда сначала объясняешь, почему она есть.

Слова прозвучали резче, чем он хотел. Марина замолчала. Некоторое время слышно было только, как на кухне работает холодильник и по батарее проходит слабый металлический щелчок.

— Я не хочу, чтобы она была, — сказала Марина. — Я хочу ошибиться.

Сергей провёл ладонью по лицу.

— Хорошо. Запишем к врачу.

— Я завтра позвоню.

— Позвони.

— И в саду спрошу.

— Спроси.

Он встал, хотел обнять её, но Марина уже убирала чашки. Так иногда бывало между ними: нежность появлялась на секунду позже, чем была нужна, и не успевала догнать человека. В комнате Миша не спал. Дверь была приоткрыта. До него долетали голоса родителей, но слова слипались. Иногда возникало одно — ясное, а следующие исчезали. Он слышал отцовское «слышит», потом мамино «не знаю», потом длинное непонятное гудение речи. Миша перевернулся на бок и посмотрел на стену. Свет фонаря проходил сквозь занавеску, и тень ветки медленно шевелилась на обоях. Ему не нравилось, когда родители говорили о нём за дверью. Он не понимал почему. Казалось, будто там, на кухне, есть ещё один Миша — невидимый, взрослым понятнее настоящего. О нём можно говорить, пока настоящий лежит в кровати и ничего не знает. Миша натянул одеяло до подбородка.

На тумбочке лежал рисунок. Днём он нарисовал поезд: длинный, чёрный, с красными окнами. Колёса получились разными, труба слишком большой, зато рельсы уходили далеко за край листа. Ему нравилось, что на бумаге можно продолжить линию там, где хочется. Никакой взрослый не говорил, что она звучит неправильно. Он вытащил руку из-под одеяла и положил ладонь на лист. Бумага была прохладной. Из кухни донёсся смех отца — короткий и неожиданно громкий. Его Миша услышал отлично. Через секунду мать что-то сказала, но слов он снова не разобрал. Миша нахмурился. Почему одно приходит, а другое нет?

Он не стал думать дальше. В пять лет мысли редко строятся в длинные цепочки. Они вспыхивают картинкой, ощущением, вопросом и тут же уступают место другому. Сейчас Миша увидел в темноте поезд. Представил, как тот идёт по рельсам ночью. В окнах свет. В вагонах люди. Наверное, колёса стучат — взрослые говорили, что поезд стучит. Как именно, Миша не знал. Он слышал настоящий поезд только однажды, на вокзале, и запомнил скорее дрожь пола под ногами, чем звук. Он решил, что стук должен быть тёмно-коричневым. Некоторые звуки почему-то имели для него цвет. Не всегда. Только самые заметные. Звонок в дверь был белым — острым, как царапина на стекле. Пылесос — серым. Отец, когда сердился, становился тёмно-синим. Мамин голос, когда она читала вечером, был тёплым, желтоватым. Миша не считал это необычным. Он вообще не знал, что другим людям звук не кажется цветом.

Утром тревога на несколько часов отступила. Миша смеялся, требовал красное варенье и прибежал на хлопок крышки из другой комнаты; Сергей даже успел заметить, что сын прекрасно слышит. Но по дороге в сад Марина снова стала собирать в памяти то, чему прежде находились удобные объяснения: мальчик не оборачивался, когда его звали с крыльца, терял обращённую к нему речь в шуме, смотрел на лицо говорящего. За стеклом двери она увидела то же самое: пока Нина Викторовна стояла перед детьми, Миша повторял движения; стоило воспитательнице отвернуться к магнитофону, он замер и начал ориентироваться по остальным. К вечеру прежние семейные истории — «увлёкся», «упрямый», «мальчики позже начинают говорить» — уже не успокаивали.

Бабушка, узнав о предстоящей проверке, отмахнулась: Миша слышит шуршание шоколадной обёртки, значит, всё в порядке. Слово «инвалид», сказанное ею из страха, заставило Марину резко оборвать разговор. Сергей в тот день ещё держался за ту же логику, но, приехав в сад раньше, сам увидел, как Нина Викторовна трижды позвала Мишу со спины и получила ответ только после прикосновения. Дома он уже не спорил. «Хорошо, что записались», — сказал он. Марине этого было достаточно: впервые они смотрели не друг на друга через страх, а в одну сторону.

Этой фразы Марине было достаточно. В комнате Миша строил из кубиков город. Дома стояли не ровными улицами, а так, чтобы между ними оставались узкие проходы. По этим проходам ездил красный локомотив, хотя железной дороги не было.

— Поезд по дороге не ездит, — сказал Сергей, присаживаясь.

Миша даже не поднял головы.

— Тут ездит.

— Почему?

— Потому что рельсы под землёй.

— А поезд сверху.

Миша задумался. Несоответствие заметил впервые.

— Тогда это не поезд.

— А что?

Он подумал ещё.

— Машина-поезд.

— Отличное инженерное решение.

Миша не понял слов, но по отцовскому лицу понял одобрение. Сергей взял кубик и поставил рядом.

— А это что?

— Не трогай.

— Почему?

— Там свет.

Сергей посмотрел. Между двумя домиками падала полоска света от настольной лампы. Если поставить кубик, она исчезала. Он убрал руку.

— Понял.

Миша продолжил игру. Сергей посмотрел на Марину через комнату. Оба одновременно заметили одно и то же: сын защищал не пустое место между кубиками. Он защищал свет. Может быть, любой пятилетний ребёнок сделал бы так же. Может быть, они теперь слишком много значения придавали каждой детали. Но в этот вечер ни один не стал разбирать наблюдение на причины. Просто запомнили.

Перед сном Марина читала Мише сказку. Он лежал рядом, без аппаратов — их ещё не было, — и смотрел не на картинки, а на её лицо. Если она опускала книгу и произносила фразу, отвернувшись, он иногда просил:

— Ещё.

— Что ещё?

— Скажи.

— Я только что сказала.

Он хмурился. Марина теперь повторяла без раздражения. На середине сказки она специально остановилась.

— Почему не читаешь? — спросил Миша.

— Думаю.

— О чём?

— О тебе.

— Не надо. Читай.

Она засмеялась.

— Хорошо.

И прочитала дальше.

Через несколько страниц Миша заснул. Марина продолжала держать книгу открытой, хотя уже не читала. Она смотрела на его лицо и пыталась представить, как звучит её голос для него. Не получалось. Человек не способен вынуть себя из собственного восприятия и примерить чужое полностью. Она могла только поверить, что сыну иногда трудно. И впервые этого показалось достаточно, чтобы начать действовать. Позднее Марина вспомнила ещё один эпизод — день рождения Саши в начале осени. Тогда родители собрались во дворе, дети носились вокруг длинного стола, играла музыка из переносной колонки, кто-то запускал мыльные пузыри. Миша почти весь праздник провёл не с детьми, а возле клёна у забора, собирая сухие листья и раскладывая их по цвету.

В памяти всплывали и другие эпизоды: на детском празднике Миша отступал от общего крика, но легко понимал мальчика, говорившего рядом; дома уверенно узнавал знакомые слова, если видел лицо, и путал их, когда Сергей произносил из коридора. Отец однажды всё-таки превратил сомнение в игру с карточками — неудачными котами, домами и поездами собственного рисунка. Несколько ответов совпали, несколько нет; стоило ему повторить слово лицом к сыну, оно становилось яснее. После этого Сергей тихо признал: похоже, проблема действительно есть. Карточки он хотел выбросить, но Миша спас их из корзины — ему нравились кривые отцовские рисунки. Взрослые искали в игре доказательство, ребёнок просто видел смешные картинки.

В один из этих вечеров, когда страх уже поселился в доме, но ещё не получил ни названия, ни расписания врачей, неожиданно погас свет. Сначала щёлкнул холодильник, потом исчезло гудение телевизора, и квартира на секунду провалилась в такую полную тишину, что Сергей из кухни сказал: «Ну вот, только этого не хватало». За окном продолжал гореть фонарь, поэтому комната не стала совсем чёрной: снег возвращал слабый молочный свет, мебель превратилась в большие неподвижные пятна, а стекло вдруг сделалось почти зеркалом.

Миша обрадовался. Для него отключение электричества было не бедствием, а событием. Он тут же потребовал свечи, хотя видел свечи только на праздничном торте и однажды у бабушки, когда там тоже что-то случилось с проводкой. Марина нашла в кухонном шкафу две короткие хозяйственные свечи, поставила одну в блюдце и зажгла. Пламя вытянулось, дрогнуло, и стены сразу перестали быть неподвижными. Тень от стула стала длиннее, рука Сергея на стене выросла почти до потолка, а лицо Марины разделилось на светлую и тёмную половины. Миша перестал бегать. Он сел на пол и уставился на мать.

— Не двигайся.

— Почему?

— Так.

— Что «так»?

Он показал на её лицо. Объяснить не мог. Марина сначала хотела сказать, что сидеть в темноте вредно для глаз и лучше дождаться света, но Сергей уже понял игру. Взял свечу и переставил на другой край стола. Тень на лице жены переместилась.

— Вот, — сказал Миша.

— Что «вот»? — спросила Марина.

— Другая.

Сергей поднял свечу выше. Миша засмеялся.

— Ещё другая!

Следующие десять минут они двигали свечу, как будто это был домашний театр. Сергей делал на стене собаку из пальцев, Марина пыталась изобразить птицу, но у неё получался кривой крокодил. Миша спорил, что у крокодила не может быть такого клюва, и сам ставил пальцы так, как считал правильным. Потом попросил бумагу. При свече рисовать было неудобно, однако он всё равно устроился на ковре и начал выводить контур маминого профиля — не потому, что решил сделать портрет, а потому что тёмная половина лица казалась ему важнее разговора взрослых о предохранителях и аварийной службе.

Марина смотрела на сына и впервые за весь день перестала искать в каждом его движении симптом. Просто мальчик, просто свеча, просто карандаш. От этого почти заболело сердце: как легко страх отнимает у родителя ребёнка и подсовывает вместо него перечень признаков, норм, сроков и возможных диагнозов. Она поймала себя на том, что уже несколько часов смотрит не на Мишу, а на то, чего он не слышит. Между тем он был здесь целиком — со своим упрямством, смешным вихром на макушке, привычкой грызть карандаш и восторгом от тени, которая вдруг стала длиннее. Когда свет включился, всё произошло слишком быстро. Загудел холодильник, вспыхнула люстра, телевизор отозвался рекламой, которую никто не выключил. Миша зажмурился и закрыл уши ладонями.

— Выключи, — сказал он.

Сергей сначала решил, что речь о люстре.

— Что выключить?

Миша показал на телевизор. Сергей нажал кнопку. Комната снова успокоилась, хотя прежней тишины уже не было: работал холодильник, где-то в трубах прошла вода, на лестнице хлопнула дверь. Миша убрал руки.

— Лучше?

— Да.

Никто не стал задавать дополнительных вопросов. Марина только запомнила эту секунду — не как доказательство, а как часть сына, которую раньше не замечала.

Перед сном Миша принёс рисунок. На нём была мамина голова, половина почти белая, половина заштрихована до серого. Нос получился слишком длинным, шея — тонкой, глаза находились на разной высоте.

— Это я? — спросила Марина.

— Ты.

— В темноте?

— Со свечой.

Она хотела похвалить привычным «красиво», но вспомнила, как раздражался Миша, когда бабушка называла красивым всё подряд.

— Мне нравится тень, — сказала она.

Миша посмотрел на рисунок, затем на неё и удовлетворённо кивнул. Это была похвала конкретной вещи, которую он и сам считал удачной. Марина положила лист на комод. Позже, уже лёжа в постели, она подумала, что сегодняшний страх почему-то запомнится ей не разговором с Сергеем и не тремя окликами без ответа, а свечой и серой половиной детского рисунка. Жизнь, даже когда в неё входит тревога, редко соглашается быть только тревогой. Она всё равно оставляет место для смешного крокодила на стене, для кривого профиля, для тёплого воска на блюдце. И, возможно, именно такие мелочи потом не дают воспоминаниям превратиться в медицинскую карту.

Нина Викторовна подтвердила то, что Марина уже боялась услышать: на общих занятиях Миша часто терял речь, особенно если воспитательница ходила по группе или говорила, отвернувшись; лицом к нему понимал заметно лучше. Раньше это называли рассеянностью и «своим миром». Теперь старые замечания складывались в другую картину. Марина сначала спросила, почему ей не сказали раньше, и тут же извинилась: говорили — просто она слышала в этих словах другое. Миша в это время воевал с молнией на куртке и, подняв голову, застал обеих женщин смотрящими на него. Он спросил, что случилось. Марина ответила, что пора домой.

На улице снег уже перестал. Солнце садилось за дома, и на ледяной корке вдоль тротуара появился оранжевый свет. Миша шёл рядом, наступая в материнские следы. Марина несколько раз начинала говорить и замолкала. Она хотела спросить сына прямо: «Ты меня слышишь?» Но вопрос казался глупым. Конечно, слышит. Сейчас ведь отвечает. И всё-таки через несколько минут не выдержала.

— Миш.

Он посмотрел.

— Когда я тебя зову из другой комнаты, ты всегда слышишь?

Миша задумался. На тротуаре лежала длинная ветка, и он переступил через неё, не наступив.

— Не знаю.

— А когда не слышишь, как это?

Он посмотрел на мать. Сложный вопрос. Миша нахмурился, потом показал рукой на её рот.

— Ты говоришь.

— Да.

— А потом уже всё.

— Что всё?

Он раздражённо мотнул головой — не потому, что сердился на мать, а потому что слов не хватало.

— Уже сказала.

Марина остановилась.

— Ты видишь, что я говорю, но не понимаешь что?

Миша подумал и кивнул.

— Иногда.

Сердце у Марины сжалось так сильно, что на секунду стало трудно дышать. Но сын уже смотрел на лужу у бордюра. В ней отражалось небо, и перевёрнутое дерево дрожало от ветра.