Тишина говорит

Он снова посмотрел на лист. Это было новое чувство. До сих пор рисунок либо нравился, либо не нравился, был похож или не похож. Теперь человек увидел картинку и понял что-то, чего Миша не смог объяснить.

— А если мама увидит?

— Может быть, тоже поймёт.

Он спрятал лист в альбом.

Дома долго не показывал. Не потому, что стеснялся. Просто рисунок казался личным, хотя в пять лет ребёнок редко думает словом «личное». Скорее это ощущается как вещь, которую не хочется отдавать в чужие руки. Марина заметила страницу случайно, когда собирала разбросанные карандаши.

— Это что?

Миша быстро забрал альбом.

— Не смотри.

Она остановилась.

— Хорошо.

Раньше могла бы сказать: «Почему? Я же мама». Теперь училась уважать его границы.

Через несколько часов Миша сам принёс лист на кухню. Сергей разбирал старый радиоприёмник, который снова начал трещать. Марина готовила ужин.

— Смотрите.

Оба повернулись. Миша положил рисунок на стол. Сергей сначала ничего не понял.

— Это люди?

— Да.

— Почему одни рты?

— Они говорят.

— А это ты?

— Да.

Марина села.

— А почему ты такой маленький?

Миша пожал плечами.

— Потому что все большие.

Она почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Это в садике?

Кивок.

— Тебе там так?

Миша посмотрел на рисунок.

— Иногда.

Марина хотела задать ещё десять вопросов. Почему не говорил? Каждый день? Аппараты мешают? Тебе страшно? Но увидела, как он уже начинает напрягаться, и остановилась. Сергей взял лист ближе.

— Я понял, — сказал он.

Миша сразу повернулся.

— Что?

Отец поискал слова.

— Почему ты иногда злишься, когда мы говорим: «Я же только что сказал».

Миша подумал.

— Почему?

Сергей улыбнулся.

— Потому что для нас мы сказали. А до тебя не всё дошло.

Миша посмотрел на линии между ртами.

— Потерялось.

— Да.

— Ты понял?

— Теперь чуть лучше.

Это было важнее похвалы. Марина отвернулась к плите. В глазах появились слёзы, но она не хотела, чтобы сын снова решил, будто его рисунок сделал маме плохо. Сергей заметил и ничего не сказал. Позже, когда Миша ушёл, Марина всё-таки расплакалась.

— Он пять лет живёт так, а я спрашивала: «Ты что, не можешь внимательно слушать?»

— Мы не знали.

— Но ему от этого не легче.

— Марин, мы не можем вернуться назад.

— Я знаю.

— Тогда давай хотя бы не превращать каждую ошибку в преступление.

Она вытерла лицо.

— Ты сейчас меня утешаешь или сам себя?

— Обоих.

Марина улыбнулась сквозь слёзы.

В тот вечер они не убрали рисунок в общую папку. Сергей купил недорогую рамку и поставил на полку в комнате Миши. Не на самое видное место — ребёнок сам выбрал угол возле книг.

— Зачем рамка? — спросил Миша.

— Чтобы лист не мялся.

Объяснение устроило.

В саду задание «Моя семья» снова показало, что рисунок для Миши перестаёт быть просто картинкой. Он нарисовал родителей и себя, оставив между ладонями небольшой промежуток, а потом стёр его и соединил руки. На вопрос матери, что было раньше, ответил: «Далеко. Потом сделал близко». Он не превращался от этого в маленького философа — по-прежнему мог бросить карандаш из-за неудачной руки или забыть вчерашнюю обиду за мороженым. Просто рядом со словами появился ещё один способ возвращаться к тому, что уже произошло.

Через несколько дней рисунок с ртами неожиданно вышел за пределы семьи. Нина Викторовна попросила детей принести по одной работе для маленькой выставки в коридоре садика. Обычно выбирали что-нибудь яркое: осень, семью, любимую игрушку. Миша сам положил в папку тот самый лист. Марина заметила утром.

— Ты уверен, что хочешь именно этот?

— Да.

— Там ведь... про садик.

— И что?

Она поняла, что снова пытается защитить ребёнка от реакции, о которой он ещё не думал.

— Ничего. Неси.

На выставке рисунок сразу выделялся. Рядом висели жёлтые солнца, кошки, разноцветные дома. У Миши — множество ртов, пересекающиеся линии и маленькая фигура. Нина Викторовна долго решала, подписывать ли просто «Миша, 5 лет» или спросить название.

— Как называется?

Миша удивился.

— Никак.

— У картин бывает название.

— Не надо.

На выставке в детском саду рисунок с множеством ртов резко отличался от солнц, домов и кошек. Взрослые тут же попытались прочитать его как «тревожный тест», но Нина Викторовна остановила разговор: это рисунок ребёнка, не заключение психолога. Сам Миша впервые увидел свою работу среди чужих и почувствовал одновременно гордость и сомнение. Саша попросил нарисовать его. Миша сделал по памяти огромный открытый рот — потому что Саша говорил громко. Тот увидел насмешку и в ответ бросил: «Сам глухой». После короткой ссоры воспитательница объяснила Мише простую вещь: то, что он видит человека так, ещё не означает, что человеку будет безразлично, как его показали. Миша сказал Саше, что не смеялся, и позже нарисовал его ещё раз, уже с натуры. Второй портрет Саше понравился больше, а Мише — меньше. Дома родители не превратили обидное слово в войну. В альбоме же осталось новое знание: рисунок способен не только объяснить, но и задеть. С тех пор, если человек сидел рядом и мог увидеть лист, Миша всё чаще спрашивал разрешения.

Сергей однажды согласился позировать всерьёз и через несколько минут обнаружил, насколько скучно не двигаться. Миша старательно построил портрет — и остался недоволен: на листе был какой-то правильный мужчина, но не отец. Через день он за несколько минут нарисовал Сергея спящим на диване; получилось живее. Миша объяснил разницу просто: «Он не смотрел». Родители посмеялись, а он запомнил, что человек меняется, едва понимает, что стал моделью.

Однажды вечером Марина уснула за кухонным столом. Это произошло незаметно: она проверяла рабочие бумаги, рядом остывал чай, из комнаты доносился телевизор, Сергей ещё не вернулся. Миша сидел на полу и рисовал. Когда поднял голову, мать уже спала, положив щёку на согнутую руку. Он не стал будить. Некоторое время просто смотрел. Во сне лицо было другим. Днём мама почти всегда что-то делала: говорила, хмурилась, улыбалась, торопилась, объясняла. Сейчас губы не двигались. Между бровями оставалась тонкая складка, хотя она не сердилась. Волосы упали на щёку. Пальцы одной руки продолжали держать ручку. Миша взял альбом. Рисовать спящего человека оказалось сложнее, чем казалось. Если слишком затемнить глаза, мама выглядела больной. Если поднять уголок губ, начинала улыбаться, хотя не улыбалась. Он стёр несколько раз, потом перестал стараться сделать красиво и просто нарисовал руку, щёку и прядь волос.

Сергей пришёл через двадцать минут. Открыл дверь, увидел жену и уже хотел окликнуть, но Миша поднял палец к губам.

— Тсс.

Отец остановился. Миша показал рисунок. Сергей снял куртку как можно тише, хотя в обычной жизни никогда не умел входить бесшумно. Подошёл, посмотрел через плечо.

— Похожа, — прошептал он.

— Не говори.

— Я и не говорю.

Миша посмотрел на него укоризненно: отец очевидно говорил. Сергей сел напротив и тоже стал смотреть на Марину. В последние месяцы тревога сделала её более резкой. Она всё время куда-то звонила, что-то читала, носила папки, спорила со специалистами и с ним самим. Сейчас, во сне, напряжение исчезло, и Сергей неожиданно увидел, насколько она устала. Он осторожно вынул ручку из её пальцев. Марина не проснулась.

— Дорисуй чашку, — предложил он.

— Не надо.

— Почему?

— Она не важная.

Сергей хотел спросить, что важное, но понял: ответа не будет. Миша ещё несколько минут рисовал. Потом мать проснулась сама, резко выпрямилась и испуганно посмотрела на часы.

— Я уснула?

— Нет, — автоматически сказал Сергей.

Миша тут же возмутился:

— Уснула!

Марина рассмеялась.

— Спасибо за честность.

Миша показал лист. Она долго смотрела.

— Это я?

— Ты.

— Такая старая?

Миша нахмурился. Сергей закрыл лицо ладонью.

— Марин, ты только что разрушила молодого автора.

— Я не хотела. Просто спросила.

Миша забрал альбом.

— Ты была такая.

Марина увидела, что он обиделся.

— Хорошо. Я была такая. И мне нравится.

— Правда?

— Правда. Особенно рука.

Он снова открыл лист. Рука действительно получилась лучше лица: расслабленные пальцы, ручка между ними, тень от чашки. Миша улыбнулся.

Позже Сергей сказал жене:

— Не проси его делать тебя красивой.

— Я не просила.

— Ты спросила про старую.

— Я пошутила.

— Он ещё не понимает нашу привычку шутить над собой.

Марина вздохнула.

— Значит, мне теперь вообще нельзя разговаривать рядом с художником?

— Можно. Но он опасный свидетель.

Они засмеялись. Эта маленькая сцена изменила кое-что в отношении семьи к Мишиным рисункам. Раньше их воспринимали главным образом как детские работы: хвалили, вешали на холодильник, иногда обсуждали. Теперь родители начали понимать, что рисунок может удержать момент, который человек сам не выбирал для памяти. Усталость Марины длилась двадцать минут. На бумаге она осталась.

На следующий день мать не убрала портрет в папку. Поставила на книжную полку в рамку без стекла. Миша удивился.

— Этот?

— Этот.

— Почему?

— Потому что я там настоящая.

После портрета уснувшей матери Миша всё чаще ловил людей в моменты, когда они не позировали: воспитательницу, наклонившуюся за кубиком, старика в автобусе, отца перед телевизором. Иногда такая честность раздражала. Марина однажды заметила, что на рисунке останется сердитой навсегда, хотя сердилась всего пять минут. Миша задумался и попытался сразу нарисовать её смеющейся; вышло ещё менее лестно, и оба в конце концов рассмеялись. Семья постепенно училась простой вещи: правдивое наблюдение не отменяет внимания к человеку, которого рисуешь.

Вскоре выяснилась ещё одна вещь, которую Миша пока не умел назвать: рисунок может быть честным и всё же показывать не всю правду. Это выяснилось дома после ссоры родителей. Причина была обычная, почти смешная. Сергей снова задержался на работе и не предупредил. Марина ждала его к ужину, несколько раз звонила, потом разозлилась. Когда он пришёл, Миша уже лежал в кровати, но не спал. Родители говорили на кухне тихо, чтобы он не услышал. Именно поэтому он почти не разобрал слов. Зато видел через приоткрытую дверь лица, когда выходил за водой. Мать стояла у стола, скрестив руки. Отец говорил быстро, потом замолчал. Мама отвернулась. Сергей ушёл в ванную и закрыл дверь сильнее обычного. Миша вернулся в комнату. Он не знал, из-за чего они спорили. Детское воображение не любит пустот. Если причина неизвестна, оно легко помещает туда себя. Последние месяцы родители часто спорили из-за аппаратов, занятий, врачей. Значит, сейчас, возможно, тоже.

Миша взял карандаш. Нарисовал кухню. Маму — большую, с тёмным лицом. Папу — возле двери. Себя — маленьким в коридоре. Из маминых уст шли острые линии. Из папиных — короткие чёрные. Потом нарисовал аппараты на своей голове очень большими.

Утром Марина нашла лист на столе. Она долго смотрела, потом позвала Сергея.

— Видишь?

Он нахмурился.

— Это вчера?

— Похоже.

— Он решил, что мы из-за него?

Марина почувствовала вину такой силы, что почти физически стало больно. Они разбудили сына раньше обычного. Миша сел в кровати, сонный и недовольный.

— Миш, рисунок вчерашний?

— Какой?

Марина показала. Он кивнул.

— Ты думаешь, мы ругались из-за тебя?

Миша пожал плечами.

— Из-за аппаратов?

Ещё один неопределённый жест. Сергей сел рядом.

— Нет. Я задержался на работе и не позвонил маме. Она на меня разозлилась.

Миша посмотрел на мать.

— Только?

— Только.

Он снова на рисунок.

— Тогда тут неправильно.

Марина сразу сказала:

— Нет, не неправильно. Ты нарисовал то, что подумал.

— Но вы не из-за меня.

— Ты этого не знал.

Миша нахмурился.

— Тогда рисунок врёт.

Сергей задумался.

— Скорее рисунок показывает, как тебе казалось.

— Это не правда.

— Не вся правда.

Миша не любил половинчатые ответы. Он взял ластик и хотел стереть огромные аппараты. Марина остановила:

— Не надо, если не хочешь.

— Почему?

— Потому что вчера тебе так казалось. Это тоже было.

Он вспомнил Лёшино «старое». Оставил. Эта история стала для Миши одним из первых уроков, что увиденное и понятое — не всегда одно и то же. Он хорошо читал лица, но не причины. Мама может сердиться, и это видно. Почему сердится — рисунок не скажет, если сам художник не знает.

Самопортрет оказался сложнее любого чужого лица: стоило Мише посмотреть на бумагу, выражение в зеркале менялось; когда он пытался поймать рот, рот становился слишком серьёзным. В конце он оставил его почти незаконченной линией — не из-за символического молчания, а потому что устал. Сергей уже успел придумать красивый смысл и сам рассмеялся своей поспешности. Миша сложил неудачный лист в папку: «Потом будет старый». Он всё реже рвал то, что не получилось. В саду появился тихий новый мальчик Денис. Миша однажды нарисовал его одного у окна; Денис расплакался, потому что действительно скучал по прежним друзьям. На следующий день вернул рисунок, дорисовав рядом маленькую фигуру Миши. Они не стали лучшими друзьями, но иногда садились рядом. Впервые рисунок Миши сам стал началом контакта — так, как когда-то Лёшин рисунок стал им для него.

— Много, — сказал он.

Миша напрягся.

— Так надо.

Лёша кивнул.

— Тогда хорошо.

— Что хорошо?

— Что много.

Он снова повернулся к своему листу. Миша запомнил фразу. Не «красиво», не «правильно». Если так надо рисунку — значит хорошо. Потом Лёша показал свою женщину на скамье. Он что-то изменил. Пустого места стало ещё больше. Сама фигура — меньше.

— Она теперь дальше, — сказал Миша.

— Да.

— Почему?

Лёша пожал плечами.

— Так лучше.

Мише новый вариант нравился меньше: от него становилось грустнее. Но спорить он не стал. Лёше, значит, было нужно именно так.

В один из дождливых дней они сидели у окна, и стекло было покрыто мелкими дорожками воды. Лёша рисовал капли. Миша — отражение людей в стекле.

— Видишь? — сказал Миша.

— Что?

— Два.

В окне отражался мужчина, стоявший в коридоре, а за стеклом виднелось дерево. Лицо и ветви наложились друг на друга. Лёша посмотрел.

— Мешает.

— Красиво.

— Мешает.

— Нет.

Они впервые серьёзно не согласились о рисунке. Миша попытался перенести отражение на бумагу. Получилось непонятно. Линии лица смешались с ветками.

— Вот, — сказал Лёша. — Мешает.

Миша разозлился.

— Так и надо!

Лёша пожал плечами.

— Тогда хорошо.

Миша хотел продолжить спор, но услышал знакомую фразу и засмеялся. Лёша не сразу понял, потом тоже чуть улыбнулся.

В тот день Миша впервые нарисовал вещь, которую нельзя было ясно назвать. Не лицо и не дерево. Их наложение в стекле. Он показал матери.

— Что это? — спросила она.

— Окно.

— А здесь человек?

— Да.

— А ветки почему на лице?

— Потому что стекло.

Марина ещё раз посмотрела.

— Я не сразу поняла.

Миша пожал плечами.

— Можно долго.

Фраза прозвучала случайно, но Марина улыбнулась.

— Да. Некоторые вещи можно понимать долго.

Он уже отвлёкся на другое и не услышал в её словах никакой глубины. Это была глубина взрослого, не его. Пятилетнему Мише хватало того, что на листе поместилось и лицо, и дерево. И что они не обязаны мешать друг другу.

Глава 10. Чистый лист

О том, что Лёша уезжает, Миша узнал в день отъезда. Утро ничем не отличалось от других. Серое небо, мокрый снег, автобус, в котором пахло сырой одеждой и бензином. Миша сидел у окна и пальцем рисовал на запотевшем стекле круги. Марина проверяла в сумке батарейки для аппаратов. Они опаздывали на пять минут, и это раздражало её сильнее, чем следовало. Только войдя в центр и сняв куртку, Миша понял: что-то не так. Лёша сидел у окна без папки. Не было альбома. Карандашей. Даже привычной коробочки с ластиком. Он просто смотрел наружу. Миша подошёл.

— Где?

Лёша не ответил.

— Папка.

Тишина. Миша сел. Достал свой альбом.

— Будешь рисовать?

Лёша качнул головой. Так они сидели несколько минут. За окном дерево раскачивало ветви. На улице человек в оранжевой куртке чистил дорожку. Миша хотел нарисовать, но всё время поглядывал на пустые Лёшины руки. Елена Павловна вышла из кабинета.

— Лёша, через пять минут к Ольге Игоревне.

Он кивнул. Миша спросил:

— А папка где?

Елена Павловна посмотрела на Лёшу. Потом на Мишу.

— Сегодня она у мамы.

— Почему?

— Потому что после занятий они сразу едут.

— Куда?

Пауза была короткой, но Миша заметил.

— В другой город.

— Зачем?

— Переезжают.

Миша смотрел на неё.

— Сегодня?

— Сегодня.

— А завтра?

— Завтра Лёша уже будет там.

— А сюда приедет?

Елена Павловна присела.

— Скорее всего, нет.

Смысл доходил постепенно. Взрослые часто говорят фразы, которые ребёнок понимает по словам, но не сразу понимает по жизни. «Переезжает» Миша знал. Люди меняют квартиру. Машина увозит коробки. Но что из этого следует для скамейки, для рисунков, для следующего вторника — это ещё надо было соединить. Он повернулся к Лёше.

— Ты не придёшь?

— Нет.

— Совсем?

Лёша пожал плечами.

— Далеко?

— Три часа сорок минут.

Это прозвучало так по-Лёшиному, что Миша почти улыбнулся.

— На поезде?

— Да.

— Номер?

Лёша назвал. Миша не запомнил. Потом вдруг рассердился.

— Почему не сказал?

Лёша молчал.

— Ты знал?

— Да.

— Давно?

— Да.

— Почему не сказал?

Миша повысил голос. Несколько человек в коридоре обернулись. Лёша посмотрел на него.

— Не спрашивал.

Ответ был буквальным и оттого невыносимым.

— Я должен был спросить, уезжаешь ты или нет?

Лёша отвернулся к окну. Миша разозлился. Ему хотелось услышать хоть что-нибудь: что Лёше тоже жаль, что он не хотел уезжать, что всё это ему не безразлично. Но Лёша сидел неподвижно, и по его лицу Миша ничего не мог понять.

— Дурак, — сказал он тихо.

Елена Павловна сразу вмешалась:

— Миша.

Он вскочил и ушёл к сенсорной комнате. Дверь была открыта. Забрался в большое кресло-мешок, подтянул колени и снял аппараты. Мир стал тише. Марина нашла его через несколько минут.

— Что случилось?

— Ничего.

Она села рядом на ковёр.

— Хорошо.

— Не хорошо.

— Тогда расскажи.

— Лёша уезжает.

— Я знаю.

Миша резко повернулся.

— Ты знала?

Марина поняла ошибку.

— Мне сказали утром.

— И не сказала!

— Я думала, он сам...

— Все знают!

В глазах появились слёзы.

— Все знают, а я нет!

Марина протянула руку, но остановилась, давая ему возможность самому решить. Через секунду Миша придвинулся и уткнулся лбом ей в плечо.

— Он не сказал.

— Может быть, ему было трудно.

— Он мог.

— Возможно.

— Он не хотел.

Марина не стала защищать Лёшу. Детское чувство потери не нуждается в адвокате другого человека.

— Ты злишься.

— Да.

— И тебе грустно.

— Нет.

— Хорошо.

— Не говори, что грустно.

— Не буду.

Через минуту Миша сам сказал:

— Немного.

Марина погладила его по волосам.

— Понимаю.

— Нет.

Она почти улыбнулась. Этот ответ он всё чаще давал взрослым, когда те слишком быстро заявляли о понимании.

— Наверное, не полностью.

— Вот.

Он посидел ещё немного и вдруг встал.

— Мне надо туда.

— К Лёше?

— Да.

Когда вернулся к окну, скамейка была пустой. Миша испугался, что Лёша уже уехал. Но через несколько минут тот появился с папкой. Оказывается, мать принесла её перед последним занятием. Миша остановился в нескольких шагах. Лёша сел. Открыл папку. Не смотрел на него. Миша тоже сел.

— Я не дурак сказал.

Лёша поднял глаза.

— Сказал.

— Я обратно.

— Как?

Миша растерялся. Взрослые говорили «беру слова обратно», но буквально это невозможно.

— Ну... не считаю.

Лёша кивнул. Для него этого хватило. Они молчали. Потом Лёша начал перебирать рисунки. Поезда. Станции. Мосты. Окна. Старое дерево. На нём остановился. Достал. Положил перед Мишей.

— Тебе.

Миша не сразу понял.

— Зачем?

— Возьми.

— Это твоё.

— Знаю.

— Там неправильная ветка.

— Да.

— Ты же хранил.

— Теперь ты.

Миша осторожно поднял лист. Бумага была чуть помята по краям. Он помнил этот рисунок почти с первой минуты знакомства.

— А тебе?

— У меня другие.

Миша открыл собственный альбом. Перелистал. Что отдать? Отцовский портрет — нет. Маму — нет. Дождь — не то. Остановился на рисунке с ртами. Долго смотрел. Потом вынул лист.

— Тебе.

Лёша посмотрел.

— Почему?

— Потому что.

— Зачем?

— Ты мне. Я тебе.

Лёша принял логику. Положил лист в папку. Обмен был совершен. Взрослый человек мог бы сказать, что дети дарят друг другу символы собственной внутренней жизни. Дети просто обменялись рисунками. Пришло время занятия. Лёшу позвали. Он встал. Миша тоже.

— Ты потом ещё будешь?

— Не знаю.

— Когда поезд?

Лёша назвал время.

— А здесь сколько будешь?

— До двух.

Миша быстро посмотрел на часы в коридоре, хотя ещё плохо определял время по стрелкам.

— Я после занятия приду.

Лёша кивнул. Но после занятия Миша задержался. Елена Павловна разговаривала с Мариной о расписании. Потом пришлось менять батарейку в аппарате. Потом Миша искал потерявшийся синий карандаш. Когда наконец выбежал в коридор, скамейка была пустой.

— Где Лёша?

Администратор посмотрела.

— Они уже ушли.

Миша застыл.

— Куда?

— Домой. Им ехать.

— Но он до двух.

— Видимо, планы изменились.

Это была первая в его жизни потеря, которая произошла не торжественно. Никто не сказал последние слова. Не было правильного прощания. Друг просто ушёл на двадцать минут раньше. Миша выбежал к окну у лестницы. Во дворе стояли машины. Какая из них Лёшина — он не знал. Несколько людей шли к воротам. Никого знакомого.

— Миш, — позвала Марина.

Он не повернулся. Она подошла ближе, но не коснулась.

— Уехал?

— Да.

— Мы можем написать, если родители оставят контакт.

— Не надо.

— Хорошо.

— Я хотел сказать.

— Что?

Миша молчал. Он и сам не знал. Возможно, ничего особенного. Может быть, просто «пока». Но незавершённость мучила сильнее, чем отсутствие слов. В автобусе он сидел у окна и не рисовал пальцем на стекле. Марина несколько раз пыталась заговорить, потом оставила.

Дома Миша открыл альбом, достал Лёшино дерево и положил перед собой. Сергей пришёл позже и сразу почувствовал атмосферу.

— Что произошло?

Марина рассказала тихо на кухне.

— Друг уехал?

— Да.

— Насовсем?

— Переехали.

Сергей посмотрел в комнату. Миша сидел на полу.

— Пойду к нему.

— Только не развлекай специально.

— Я умею быть тонким.

Марина выразительно посмотрела.

— Хорошо, постараюсь.

Сергей сел рядом с сыном.

— Привет.

— Привет.

— Рисунок новый?

— Лёша дал.

— Тот мальчик с поездами?

— Да.

— Хороший.

Миша сразу показал на ветку.

— Тут неправильно.

— Бывает.

— Он всё равно хранил.

— Значит, нравился.

— Нет. Он сказал плохо.

Сергей задумался.

— Тогда почему хранил?

Миша пожал плечами.

— Старое.

Отец кивнул, хотя не понял. Они сидели молча. Сергей не знал, что сказать ребёнку о расставании. «Найдёшь новых друзей» — звучало обесценивающе. «Всё проходит» — бессмысленно. «Так бывает» — жестоко. Поэтому спросил:

— Хочешь, я посижу?

— Да.

И сидел.

Через некоторое время Миша взял чистый лист. Попытался нарисовать Лёшу. Лицо не получалось. Он стёр. Снова. Ещё. Бумага стала серой.

— Не выходит, — сказал он.

— Нарисуй что-нибудь другое.

— Я хочу его.

— А что ты про него больше всего помнишь?

Миша посмотрел на отца. Вопрос оказался полезным. Он закрыл глаза. Лёшино лицо? Не очень. Тёмные волосы. Серую кофту. Руку с карандашом. Папку справа. Скамейку. Окно. Миша перевернул лист. Нарисовал скамейку. Потом окно. Дерево. На одном краю скамейки — мальчика с папкой. На другом — себя. Между ними оставил место. Сергей смотрел.