Тишина говорит

— Не надо! Громко!

Лицо ребёнка побледнело. Глаза наполнились слезами не от боли, а от растерянности и злости. Сергей, который всю дорогу сюда представлял, как сын наконец услышит мир «как надо», вдруг понял, насколько взрослой была эта фантазия. Он ждал чуда, похожего на сцену из фильма: включили прибор — ребёнок улыбнулся, услышал мамин голос, все заплакали от счастья. Вместо этого Миша стоял посреди кабинета, прижимая ладони к ушам, и хотел вернуть старую тишину. Врач выключила аппараты.

— Всё. Тихо.

Миша тяжело дышал.

— Не буду.

— Сегодня совсем не обязательно долго.

— Никогда.

Марина села рядом и не стала убеждать. Просто ждала. Через несколько минут Миша позволил вставить вкладыши снова, но аппараты включили на минимальной настройке. В этот раз он не сорвал их, хотя всё лицо выражало недоверие.

— Скажи что-нибудь, — попросил он мать.

Марина растерялась.

— Что сказать?

Миша моргнул.

— Ты другая.

— Какая?

Он слушал, словно примерял её голос заново.

— Близкая.

Слово было не совсем тем, которое взрослый выбрал бы для описания усиленного звучания, но другого у него не было. Голос матери действительно словно приблизился. Раньше между ним и Мишей часто оставалось пространство. Теперь голос оказался рядом, почти у самого лица.

— Плохо? — спросила Марина.

Он подумал.

— Не знаю.

Врач улыбнулась.

— Хороший ответ. Не надо решать сразу.

По дороге домой аппараты лежали в коробочке. Миша держал её сам. Время от времени открывал, проверял, на месте ли синие устройства, и закрывал. Сергей хотел сказать, что техника дорогая и коробку надо держать осторожнее, но Марина взглядом остановила его.

Первые дни с аппаратами были похожи на знакомство с квартирой заново. Оказалось, что холодильник гудит, одежда шуршит, вода в кране звучит резче, чем Миша помнил, а голос матери иногда приходит слишком близко. Взрослые сначала радовались каждому замеченному звуку и тут же спрашивали, слышит ли он ещё это и то. Миша быстро устал от викторины. После разговора со специалистом родители приняли правило: аппараты дают ему больше звука, но не делают каждый звук обязательным событием.

В детском саду оказалось сложнее. До этого шум группы был для него густым, но привычным. С аппаратами каждый стул, крик, падение кубика, ложка и бегущий ребёнок получили отдельное место. Он слышал больше и понимал меньше. Громкость не превращалась автоматически в ясность.

Первый день он выдержал до обеда. Потом снял аппараты и спрятал в карман. Нина Викторовна обнаружила это только перед тихим часом.

— Миша, а где аппараты?

Он показал на карман.

— Почему снял?

— Все орут.

— Не все орут.

Миша посмотрел на неё с таким выражением, что воспитательница поправилась:

— Хорошо. Шумно.

— Очень.

Она вспомнила рекомендации, которые Марина подробно объяснила утром.

— Давай уберём их в коробочку. После сна попробуем ещё немного.

Миша удивился. Он ожидал «надень сейчас».

— Можно?

— Можно.

Доверие к Нине Викторовне выросло сразу. Но дома Сергей отреагировал иначе.

— Почему снял?

— Громко.

— Ты должен привыкать.

Миша сразу насупился.

— Не буду.

— Будешь. Врач же сказала постепенно увеличивать время.

— Не хочу.

— Не всё делается потому, что хочется.

Марина, разбиравшая сумку, подняла голову.

— Серёж.

— Что Серёж? Мы купили аппараты не для того, чтобы они лежали в кармане.

Миша услышал главное слово — «должен». Оно уже начинало приобретать неприятный вкус. Должен носить. Должен слушать. Должен заниматься. Должен повторять.

— Не буду! — крикнул он.

— Не кричи.

— Ты кричишь!

— Я не кричу.

— Кричишь!

На самом деле Сергей лишь говорил громче обычного, но с аппаратами разница была существенной. Миша сорвал один с уха и бросил на диван.

— Аккуратно! — Сергей шагнул вперёд.

Мальчик отступил и закрыл уши ладонями. Марина встала между ними.

— Всё. Хватит.

— Я спокойно разговариваю.

— Ты сейчас вообще не с ним разговариваешь. Ты воюешь с устройством за несколько тысяч.

— Оно может сломаться!

— Я знаю.

— Тогда объясни ему.

— Объясню, когда он успокоится.

— А почему я должен быть плохим полицейским?

— Потому что сам выбрал эту роль пять минут назад.

Сергей бросил взгляд на сына и понял, что спор пошёл совсем не туда. Миша стоял, прижавшись к спинке дивана, и смотрел не на аппараты, а на лица родителей. Точно так же, как всегда. Сергей вышел на кухню. Марина села рядом.

— Дай второй.

Миша не хотел.

— Я уберу оба в коробочку.

Он снял. Передал.

— Папа злой.

— Папа испугался, что аппарат разобьётся.

— Он злой.

— И злой тоже.

Миша принял ответ.

— Я не буду носить.

— Сегодня больше не будешь.

— Завтра тоже.

— Завтра поговорим.

— Нет.

Марина не стала спорить. На кухне Сергей стоял у окна. За стеклом сгущался ранний зимний вечер. Фонарь уже горел. Снег вокруг него казался жёлтым.

— Я всё испортил, — сказал он, когда жена вошла.

— Нет.

— Не утешай.

— Я не утешаю. Ты перегнул. Исправишь.

Он повернулся.

— Я просто хочу, чтобы ему было легче.

— Тогда почему делаешь тяжелее?

— Потому что не знаю как.

Марина подошла ближе.

— Вот это и скажи ему.

— Ему пять.

— Тем более поймёт лучше, чем лекцию про стоимость аппаратов.

Сергей усмехнулся.

— Ты сегодня очень мудрая.

— У меня тоже через час закончится запас.

Через полчаса отец вошёл в комнату. Миша рисовал на полу. Аппаратов не было. Без них он выглядел так привычно, что Сергей на секунду поймал себя на мысли: вот, нормальный. И сразу же разозлился на самого себя за это слово. Он сел рядом.

— Миш.

Мальчик посмотрел.

— Я разозлился зря.

Миша молчал.

— Аппарат дорогой. Я испугался, что он сломается. Но кричать не надо было.

— Ты сказал «должен».

— Сказал.

— Я не должен.

Сергей хотел возразить. Ведь в каком-то смысле должен. Носить, привыкать, заниматься — без этого помощь не сработает. Но врач говорила о другом: не превращать необходимость в оценку ребёнка.

— Тебе надо привыкать, — сказал он осторожнее. — Но не сразу. И если очень громко, надо сказать.

— Я сказал.

— А я не услышал.

Миша посмотрел на него внимательно. Сергей усмехнулся.

— Да, смешно получилось.

— Ты плохо слышишь?

— Иногда, видимо.

Миша подумал и придвинул к нему рисунок.

— Это ты.

На листе был большой человек с открытым ртом. Возле рта — толстые чёрные линии.

— Я ору?

Миша кивнул.

— Очень?

Ещё один кивок. Сергей взял карандаш.

— А можно я дорисую?

Миша подозрительно посмотрел, но разрешил. Отец нарисовал над фигурой маленькое облачко и дождь.

— Это что?

— Я теперь мокну за то, что орал.

Миша расхохотался. Через минуту они вдвоём дорисовывали отцу огромный зонтик, который не помещался на листе.

На следующий день аппараты надели дома всего на пять минут. Сергей ничего не спрашивал. Даже демонстративно уткнулся в газету. Миша выдержал семь.

— Всё, — сказал он.

Марина сняла.

— Семь минут, — отметил Сергей.

— Ты считал?

— Случайно.

— Врёшь.

— Немного.

Миша улыбнулся.

Постепенно время увеличивалось. Не ровно. Иногда удавалось час. Иногда через десять минут Миша требовал снять. Бывали дни, когда всё раздражало, и дни, когда он забывал о синих корпусах за ушами. Родители научились не считать откат провалом. Вместе с аппаратами продолжились занятия речью. На кухонном столе снова появилось зеркало. Марина открывала тетрадь, где рядом со словами рисовала маленькие картинки. Она старалась делать занятия короткими и весёлыми, но не всегда получалось.

Однажды вечером они снова дошли до ненавистной «ёлки».

— Ёлка, — произнесла Марина.

— Ёка.

— Послушай: ёл-ка.

— Ёка.

— Язык вот здесь.

Она показала. Миша попробовал.

— Ё... лка.

— Да! Ещё раз.

Он сразу напрягся.

— Я уже.

— Один раз.

— Не хочу.

Сергей, сидевший рядом, вмешался:

— Миш, закрепить надо.

— Не надо.

— Надо. Иначе завтра опять забудешь.

— Не забуду.

— Скажи «ёлка».

— Папа.

— Ну одно слово.

— Не хочу!

Сергей тяжело выдохнул.

— Ты должен научиться говорить нормально.

В комнате будто выключили звук. Марина закрыла глаза. Миша смотрел на отца.

— Я как говорю?

Сергей понял слишком поздно.

— Я не это имел в виду.

— Ненормально?

— Нет.

— Ты сказал.

— Я сказал про речь, не про тебя.

Для взрослого разница была очевидна. Для пятилетнего — нет. Миша сорвал аппараты, положил их на стол — не бросил, хотя был зол, — и убежал в комнату. Марина повернулась к мужу.

— Вот этого я боялась.

— Я просто неудачно сказал.

— Для тебя неудачно. Для него — сказал отец.

— Что теперь? Вообще не произносить слово «нормально»?

— Про него — лучше не надо.

— Марина, нельзя всю жизнь ходить вокруг ребёнка на цыпочках.

— А нельзя всю жизнь толкать его туда, где тебе спокойнее.

— Мне спокойнее, если он сможет нормально общаться, да!

— Снова!

— Да что ты цепляешься к слову?

— Потому что он уже цепляется!

Сергей ударил ладонью по столу. Не сильно, но ложка звякнула. Оба сразу замолчали. Из комнаты не было слышно ничего. Марина сказала очень тихо:

— Ты хочешь, чтобы он говорил лучше. Я тоже. Но если каждое занятие будет объяснять ему, что сейчас с ним что-то не так, он возненавидит и речь, и аппараты, и нас.

Сергей провёл рукой по волосам.

— Я знаю.

— Нет, пока не знаешь.

Он хотел ответить резко. Потом сел.

— Наверное.

В комнате Миша спрятался под столом. Он делал так редко — в моменты, когда хотел уменьшить мир. Под столом было темнее, стены ближе, никто не мог неожиданно подойти сзади. На коленях лежал альбом. Он рисовал рты. Один большой. Другой маленький. Третий кривой. Слова он не рисовал, потому что не знал как. Только линии, выходящие из открытых ртов. Сергей сел на пол у стола.

— Можно сюда?

— Нет.

— Хорошо.

Он остался снаружи. Прошло минуты две.

— Пап.

— Что?

— Ты там?

— Тут.

— Не уходи.

— Не уйду.

Ещё пауза.

— Я неправильно говорю?

Сергей смотрел на край ковра.

— Иногда я не понимаю некоторые слова.

— Почему?

— Потому что ты слышишь их не целиком. Наверное.

— А я тебя тоже не понимаю.

— Знаю.

— Не знаешь.

Сергей усмехнулся без улыбки.

— Да. Не знаю как это.

Из-под стола появилась рука с рисунком. Сергей взял.

— Это что?

— Все говорят.

— А ты?

— Я тут.

Миша показал из темноты на маленькую фигуру в углу. Сергей почувствовал тяжёлый комок в горле. Он хотел сказать что-нибудь правильное, взрослое, полезное. Не нашёл.

— Я постараюсь говорить так, чтобы тебе было легче.

— Не ори.

— Хорошо.

— И не говори «нормально».

Сергей закрыл глаза на секунду.

— Хорошо.

— Никогда?

— Про твою речь — постараюсь никогда.

Миша подумал и вылез.

Через несколько дней аппараты уже перестали быть новостью для самого Миши, хотя взрослые и дети ещё разглядывали их. Он выбрал наклейку для футляра, спорил о цвете и всё чаще воспринимал устройства как вещь из повседневности. Настоящая трудность обнаружилась в магазине: музыка, объявления, тележки и разговоры навалились одновременно, и Миша выдохнул, что «всё кричит». Сергей впервые не предложил терпеть ради привыкания — вывел его наружу и признал, что сам не может представить этот перегруз полностью.

— Похоже, торговые центры пока не наша тренировка.

— Тренировка вообще не должна быть везде, — ответила Марина.

— Я знаю.

— Ты опять сказал «тренировка».

— Отстань от слова.

— Вот видишь, как ты реагируешь, когда тебя постоянно поправляют?

Сергей посмотрел на неё и расхохотался.

— Хорошо. Засчитано.

Миша шёл впереди и ничего не слышал из их разговора. Он заметил голубя на снегу и пытался подойти как можно ближе.

Первый семейный праздник с аппаратами случился у бабушки. Галина Петровна собрала всех на воскресный обед: сестру, племянника с женой, двух детей. В небольшой комнате быстро стало шумно. Взрослые перебивали друг друга, дети бегали из кухни в коридор, телевизор работал фоном. Миша держался рядом с отцом и почти сразу начал трогать аппараты пальцами. Бабушка заметила.

— Не снимай, Мишенька. Тебе же надо слышать.

Он нахмурился. Марина уже открыла рот, но Сергей опередил:

— Мам, если попросит снять — снимем.

— Я же просто сказала.

— Знаю.

Через минуту Галина Петровна подошла к внуку и, стараясь помочь, заговорила слишком громко:

— МИША, БУДЕШЬ КОМПОТ?

Мальчик отшатнулся.

— Не ори.

В комнате на секунду стало тихо. Один из родственников кашлянул, кто-то сделал вид, что занят тарелкой. Бабушка покраснела.

— Я не ору. Я хотела, чтобы ты услышал.

Миша показал на аппараты.

— Я слышу.

Сергей отвернулся, скрывая улыбку. Марина положила ладонь матери на руку.

— С ним не надо громче. Лучше лицом.

Галина Петровна несколько секунд была обижена. Потом присела перед внуком и обычным голосом спросила:

— Компот будешь?

— Да.

— Вот ведь, — сказала она и покачала головой. — Пять лет, а учит бабушку разговаривать.

— Я не учу.

— Хорошо. Тогда бабушка сама учится.

Праздник продолжился. Через час Миша устал. Сам подошёл к матери и сказал:

— Коробку.

Аппараты сняли. Он ушёл в дальнюю комнату, где было тише, и сел у окна с карандашами. Через некоторое время к нему пришла двоюродная сестра Аня, на год старше. Она спросила, почему он ушёл.

— Там громко.

— А мне нет.

— А мне да.

Аня приняла ответ удивительно легко.

— Нарисуем кота?

Они стали рисовать бабушкиного рыжего кота, который спал на кресле. Через двадцать минут взрослые нашли их рядом: два листа, один кот и спор о том, какого цвета у него глаза.

На обратной дороге Галина Петровна сказала Марине в прихожей:

— Я всё время боюсь сказать что-то не так.

— Мы тоже.

— И что делать?

Марина пожала плечами.

— Спрашивать его. И слушать ответ.

Бабушка усмехнулась.

— Получается, самая сложная медицина — не перебивать пятилетнего ребёнка.

— Иногда да.

В машине Миша заснул почти сразу. Коробка с аппаратами лежала у него на коленях. Сергей поправил её, чтобы не упала, и тихо сказал:

— Сегодня он впервые сам попросил перерыв до того, как сорвался.

Марина посмотрела на сына. Это был маленький успех, который невозможно измерить аудиограммой. Ребёнок начал узнавать собственную усталость и сообщать о ней словами. Для семьи это значило не меньше, чем ещё один правильно произнесённый звук.

Постепенно они учились различать усталость, непонимание и обычное детское нежелание. Иногда Миша не отзывался потому, что действительно не расслышал; иногда — потому что был занят и не хотел. Аппараты не отменяли эту разницу. В парке он мог увлечённо прислушиваться к птицам, а через час сердиться на сушилку для рук; мог пропустить фразу о шарфе и прекрасно услышать шорох пакета с печеньем. Родители всё меньше пытались построить из этих противоречий единую шкалу и всё чаще просто спрашивали, что ему сейчас нужно.

Однажды вечером в доме отключили электричество. Сначала погасла лампа на кухне, потом замолчал холодильник, телевизор оборвался на половине фразы. За окном тоже потемнели несколько окон соседнего подъезда.

— Всё сломалось? — спросил Миша.

— Свет отключили, — ответил Сергей.

Он нашёл фонарик, Марина зажгла две свечи. Квартира сразу стала другой. Стены приблизились, привычные предметы потеряли цвета, тени сделались огромными. Миша был в аппаратах. И внезапно заметил, что вместе со светом исчезли некоторые звуки.

— Тихо.

— Холодильник выключился, — сказал Сергей.

— И телевизор.

— Да.

— А ещё?

Все замолчали и начали слушать вместе. Из подъезда доносились шаги. Где-то выше открылась дверь. За окном проехала машина. Свеча слегка потрескивала. Миша подошёл ближе.

— Она говорит.

— Кто?

— Свеча.

Сергей прислушался.

— Потрескивает.

Миша нарисовал пальцем в воздухе маленькую ломаную линию.

— Вот так.

Марина принесла альбом.

— Нарисуй, пока свет не дали.

Он сел за стол. При свечах бумага была желтоватой. Тень от руки двигалась вместе с карандашом. Миша рисовал саму свечу, но больше всего его заинтересовала тень. Она была гораздо длиннее предмета.

— Почему большая?

Сергей поставил фонарик ближе, потом дальше, показал, как меняется тень. Миша забыл про звук и занялся светом.

Через двадцать минут электричество вернулось. Холодильник загудел, лампа вспыхнула, телевизор включился сам. Миша поморщился.

— Выключи.

Сергей выключил телевизор.

— Так лучше?

— Да.

Они не стали включать верхний свет сразу. Ещё некоторое время сидели при свечах. Этот вечер показал, что тишина не обязательно означает отсутствие. В ней были другие вещи — слабые звуки, тени, лица в тёплом свете. Для Миши она не была врагом. Взрослые после обследований начали бояться «того, что он не слышит», но сам ребёнок по-прежнему любил тихие места. Позже, когда аппараты становились слишком утомительными, он иногда просил:

— Можно тихо?

И родители понимали, что это не отказ от помощи. Это отдых. Сергей даже ввёл дома правило «тихих пятнадцати минут» после садика. Телевизор не включать. Радио не включать. Не задавать сразу сто вопросов.

Первый же день правило нарушил сам.

— Ну как сегодня? Что ели? Аппараты носил? Нина Викторовна что сказала?

Миша молча показал на часы.

— Что?

Марина засмеялась.

— Тихие пятнадцать минут.

— А. Точно.

Сергей закрыл рот ладонью. Миша удовлетворённо ушёл в комнату.

Через четверть часа сам вернулся и начал рассказывать, что Катя пролила компот. Сергей слушал и не перебивал. Оказалось, если не вынимать рассказ сразу, он иногда приходит сам. Тишина перестала казаться семье пустотой, которую надо срочно заполнить речью. И это было важное изменение.

Некоторые новые звуки Миша начал переводить в цвет и линию. Музыку рисовал не нотами, а полосами разной толщины; звон посуды — короткими светлыми штрихами; низкий гул — тёмной массой. Взрослые сначала пытались угадывать, «что это означает», но быстро научились спрашивать меньше. Рисунок не был расшифровкой слуха и не обязан был им быть. Для Миши это просто становилось ещё одним способом удержать впечатление, когда обычных слов не хотелось или не хватало.

Через несколько недель произошёл первый момент, который родители потом называли «дождём». За окном действительно шёл дождь — редкий для зимы, тяжёлый, холодный. Снег во дворе оседал и темнел. Миша сидел на подоконнике в аппаратах и рисовал. Вдруг перестал двигать карандашом.

— Тихо, — сказал он.

Марина, складывавшая бельё, замерла.

— Что?

— Тихо.

Она перестала шуршать одеждой. Миша слушал. Дождь бил по металлическому отливу окна. Не сплошным шумом, а множеством отдельных ударов. Капля. Ещё две. Пауза. Сразу несколько.

— Это дождь? — спросил он.

— Да.

— Он так делает?

Марина подошла ближе.

— Как?

Миша не ответил. Взял карандаш и на чистом листе провёл несколько коротких наклонных линий. Потом длинную. Потом точки. Потом снова линии.

— Так.

Марина посмотрела на лист.

— Похоже.

— На звук?

Она почувствовала, как к глазам подступают слёзы, и на этот раз удержала их. Не потому, что плакать было нельзя. Просто не хотела превращать его открытие в свою драму.

— Да. На звук.

Миша нарисовал окно, отлив и дождь. Потом маленького человека внутри комнаты. Человек стоял лицом к стеклу. Сергей пришёл позже и увидел рисунок на столе.

— Новый?

— Он сегодня услышал дождь, — сказала Марина.

Миша тут же возмутился:

— Я раньше тоже слышал!

Она остановилась.

— Конечно.

— Просто теперь по-другому.

Сергей присел.

— Как?

Миша показал на линии.

— Вот.

Отец долго смотрел.

— Красиво.

Миша нахмурился.

— Это не красиво. Это дождь.

Сергей кивнул.

— Понял.

На самом деле понял не до конца. Но уже научился не требовать от сына объяснений, которых тот не мог дать.

Вечером аппараты лежали в коробке с красной молнией. Миша спал. Сергей и Марина сидели на кухне.

— Сегодня он сам попросил оставить их ещё, — сказала Марина.

— Из-за дождя?

— Наверное.

Сергей улыбнулся.

— Значит, всё-таки помогает.

— Помогает. Только не так быстро, как мы хотели.

— Я уже понял.

— Правда?

— Нет. Но делаю вид лучше.

Она засмеялась. Он протянул руку через стол.

— Марин.

— Что?

— Если я опять начну про «нормально»...

— Я скажу.

— Только не при нём.

— Постараюсь.

— И не убивай сразу.

— Ничего не обещаю.

Они сидели, держась за руки, и слушали дождь. Для них он звучал как всегда. Для Миши сегодня стал немного другим. А в его альбоме появился ещё один лист, где звук впервые получил форму не потому, что кто-то дал задание, а потому, что мальчику захотелось его сохранить.

Глава 6. Зеркало

Зеркало на кухонном столе сначала было врагом. Оно появлялось после ужина вместе с тетрадью, карандашом и коробкой карточек, а значит, впереди ждали губы, язык, звуки и неизбежное «ещё раз». Миша научился определять начало занятия ещё до того, как мать его звала. Если зеркало стояло на столе — лучше было срочно найти важное дело: достроить дорогу, проверить карандаши, захотеть пить, вспомнить, что в ванной лежит машинка, которую нельзя оставлять одну. Марина знала все эти уловки и иногда позволяла себя обмануть. Она тоже уставала. После работы, дороги, магазина, ужина и домашних дел ей хотелось не заниматься артикуляцией, а сидеть с чашкой чая и смотреть в окно. Но тетрадь лежала рядом, и вместе с ней — чувство долга. Родительская любовь редко бывает чистым светом; в ней хватает усталости, раздражения и страха сделать недостаточно. Марина постепенно училась не путать заботу с бесконечным усилием.

— Сегодня пять минут, — сказала она однажды.

Миша подозрительно посмотрел на часы.

— Пять настоящих?

— Настоящих.

— Не «минутку»?

— Нет.

— Таймер.

— Ставь.

Он поставил кухонный таймер сам и только после этого сел. На карточке был нарисован шар.

— Шар, — произнесла Марина.

— Сар.

— Посмотри на губы. Ш-ш-шар.

Миша повторил. Получилось ближе.

— Хорошо. Ещё раз.

Он сразу нахмурился.

— Один.

— Один.

Повторил. Марина остановилась, хотя хотелось закрепить. Таймер ещё не прозвенел. Она перевернула карточку.

— Всё?

— Осталась минута.

— Ты сказала пять минут заниматься.

— А мы будем минуту рисовать.

Миша сразу оживился. Так занятия начали меняться. После нескольких звуков Марина просила его нарисовать слово. Не красивую картинку из детской книжки, а то, что он сам представляет. «Шар» иногда становился огромным красным кругом, занимавшим весь лист. «Дом» — прямоугольником с одним окном. «Рыба» — длинной тёмной формой без чешуи и улыбки, потому что живые рыбы, которых Миша видел в магазине, не улыбались. Марина перестала исправлять рисунки. Зато заметила: пока он рисует, слово иногда повторяется само. Без просьбы. Миша шептал его, будто примерял к линии.

— Шар... шар...

Не «скажи ещё раз», не «правильно произнеси». Просто слово становилось частью действия. Анна Сергеевна, логопед в центре, одобрила такой способ. Она вообще была человеком, который не торопился. Миша это заметил почти сразу. Когда он не отвечал, она не повторяла вопрос громче через секунду, а ждала. Иногда пять, иногда десять секунд. Для взрослого немного. Для ребёнка — целое пространство, где успевает появиться ответ. В её кабинете стояло большое зеркало почти во всю стену. Первое время Миша отворачивался от него. В зеркале рот выглядел слишком большим и важным, а занятия превращали лицо в механизм, который нужно правильно настроить. Но однажды Анна Сергеевна сказала:

— Сегодня говорить почти не будем.

Миша сразу насторожился.

— Почему?

— Будем смотреть.

Это звучало лучше. Она посадила его рядом перед зеркалом и ничего не объяснила. Сначала просто улыбнулась. Потом сделала удивлённое лицо. Потом нахмурилась. Потом прищурилась так, будто ей не нравится запах. Миша рассмеялся.