Тишина говорит

На заключительный приём поехали снова втроём. На этот раз Миша уже знал здание и не боялся. Он даже сам толкнул стеклянную дверь и первым пошёл к знакомому окну с жёлтой наклейкой. Только кабинет был другой. В нём сидела врач — женщина с короткими седыми волосами и спокойным низким голосом. На столе лежала папка с результатами обследований. Она не начала сразу. Сначала попросила Мишу показать ухо, пошутила, что хочет убедиться, не поселилась ли там та самая «улитка», о которой ей, видимо, рассказала Ирина Андреевна. Миша заинтересовался.

— Она сказала вам?

— У нас специалисты иногда разговаривают друг с другом.

— Про меня?

— Про тебя тоже.

— Всё?

— Не всё. Секреты оставили.

Он удовлетворённо кивнул. Врач ему понравилась. Потом его посадили за маленький стол с конструктором, а взрослые расположились рядом. Врач открыла папку.

— Давайте без катастрофических формулировок, — сказала она, ещё до того как Марина успела спросить. — У Миши есть двустороннее снижение слуха. Оно не тотальное. Он слышит значительную часть окружающих звуков, но не всю речевую информацию воспринимает одинаково хорошо. Некоторые частоты выпадают сильнее, особенно там, где для речи важны согласные. Отсюда часть замен, пропусков, необходимость видеть лицо говорящего, сложности в шумной обстановке.

Марина слушала, почти не дыша. Сергей спросил первым:

— Это можно восстановить?

Врач не стала отвечать быстро.

— Зависит от причины и типа нарушения. Полного «как будто ничего не было» я вам обещать не буду. Но помочь ему слышать речь существенно лучше — да. Для этого есть слухопротезирование, занятия, сопровождение. И возраст хороший. Пять лет — это не поздно.

Последняя фраза словно была произнесена специально для Марины. Она всё равно спросила:

— Мы потеряли время?

— Вы хотите, чтобы я ответила как врач или как человек, который много лет разговаривает с родителями?

Марина растерялась.

— Как врач.

— Чем раньше поддержка, тем лучше. Но у вас ребёнок говорит, понимает обращённую речь в подходящих условиях, коммуникативен, развивается. Мы не начинаем с нуля.

— А как человек? — неожиданно спросил Сергей.

Врач посмотрела на него.

— Как человек я скажу: перестаньте прямо сейчас искать, кто виноват. Это самая бесполезная работа из всех, что вам предстоят.

Сергей медленно выдохнул. Марина опустила глаза. Миша тем временем строил из деталей дом. Крыша всё время падала. Он несколько раз пытался закрепить её, потом бросил и сделал вместо крыши плоскую площадку.

— Так нельзя, — тихо сказала Марина машинально.

Миша поднял голову.

— Почему?

Она не сразу поняла, о чём речь.

— Что?

— Дом без крыши.

— Можно, — вмешалась врач. — Если архитектор так решил.

Миша посмотрел на мать с явным торжеством и поставил на площадку красный кубик. Врач продолжила объяснять. Слуховые аппараты. Индивидуальные вкладыши. Настройка не один раз, а постепенно. Период адаптации. Сурдопедагог. Логопед, но не тот, кто просто «ставит звуки», а специалист, понимающий слуховое восприятие. Психологическая нагрузка. Не превращать весь день в тренировку. Не поправлять каждую фразу. Не требовать смотреть на губы постоянно, но понимать, что визуальная опора сейчас помогает. Сергей записывал. Марина удивилась: дома он почти никогда ничего не записывал, рассчитывал на память. Сейчас аккуратно выводил пункты в блокноте.

— И ещё, — сказала врач. — Не говорите при нём так, будто его жизнь уже стала хуже. Она стала понятнее вам. Для него она была такой всегда.

Марина подняла глаза. Эта мысль ударила сильнее диагноза. Миша не просыпался сегодня с потерей слуха. Не лишился чего-то утром. Мир не изменился для него после графика на бумаге. Изменился их взгляд на его мир.

— Он будет говорить нормально? — спросил Сергей.

Врач чуть нахмурилась.

— Я бы осторожнее обращалась со словом «нормально».

— Вы понимаете, о чём я.

— Понимаю. Вы спрашиваете, сможет ли его речь стать понятной окружающим, сможет ли он учиться в обычной школе, общаться, выбирать профессию. Скорее всего, да, при хорошем сопровождении. Но если вы будете каждый день сообщать ему, что он пока «ненормальный», цена этой понятной речи может оказаться слишком высокой.

Сергей покраснел.

— Я не собираюсь ему такое говорить.

— Родители редко собираются. Просто иногда говорят: «Скажи нормально», «Что ты опять проглотил?», «Ну ты же слышишь», «Не ленись». Для взрослого это фраза на секунду. Для ребёнка из таких секунд складывается представление о себе.

Марина смотрела на сына. Миша поставил на дом маленькую фигурку человечка и теперь пытался сделать рядом дерево.

— А что говорить? — тихо спросила она.

— Конкретно. «Повтори, пожалуйста, я не поняла». «Посмотри на меня, я скажу ещё раз». «Здесь шумно, давай отойдём». Не оценивайте его целиком из-за одного звука.

Миша вдруг поднялся и подошёл к столу.

— Вы про меня?

Трое взрослых замерли.

— Про тебя, — честно ответила врач.

— Я плохо слышу?

Марина почувствовала, как Сергей рядом напрягся. Вот момент, которого они боялись: как объяснить пятилетнему ребёнку диагноз, не превратив его в ярлык. Врач повернулась к Мише всем корпусом.

— Некоторые звуки ты слышишь хуже, чем мама и папа.

— А какие?

— Разные. Помнишь кнопку?

Он сразу помрачнел.

— Да.

— Те, которые иногда не слышал.

— Серые.

Врач не поняла. Миша показал пальцем на воображаемый лист.

— Я рисовал. Серые.

Марина пояснила:

— Он нарисовал сигналы кружками. Те, которые не слышал, закрасил серым.

Врач улыбнулась.

— Хорошо придумал.

— Они теперь всегда серые?

— Мы попробуем сделать так, чтобы ты замечал их лучше.

— Как?

— С помощью маленьких аппаратов за ушами.

Миша немедленно потрогал уши.

— Большие?

— Маленькие.

— Видно?

— Немного.

— А красные бывают?

Врач засмеялась.

— Бывают разных цветов.

Миша оживился.

— Хочу красные.

Марина и Сергей переглянулись. Они несколько дней представляли момент разговора о слуховых аппаратах как драму, а сын решал вопрос цветом.

— Посмотрим, какие будут доступны, — сказала врач.

— Не бежевые.

— Почему?

— Скучно.

Сергей закрыл лицо ладонью, скрывая улыбку. Выйдя из кабинета, Марина вдруг расплакалась. Не в коридоре — успела дойти до лестничной площадки, где никого не было. Просто остановилась у окна, отвернулась и закрыла рот ладонью. Сергей поставил папку на подоконник.

— Марин.

— Не надо.

— Что не надо?

— Не говори, что всё нормально.

Он помолчал.

— Не буду.

Миша стоял рядом и смотрел на мать. Слёзы взрослых пугали его сильнее крика. Когда взрослый кричит, понятно: он сердится. Когда мама плачет молча, причина может быть где угодно.

— Мам.

Она быстро вытерла лицо.

— Всё хорошо.

Миша нахмурился.

— Ты плачешь.

Марина посмотрела на Сергея. Тот чуть качнул головой: не врать.

— Да. Я расстроилась.

— Из-за меня?

Вот этого вопроса она боялась больше всего.

— Нет. Из-за того, что мне страшно за тебя.

Миша не понял разницы полностью.

— Я не боюсь.

Марина опустилась перед ним на корточки.

— Это хорошо.

— Там уколов не было.

Сергей рассмеялся сквозь напряжение. Марина тоже. Миша решил, что вопрос решён.

В машине он всю дорогу рассуждал о цвете аппаратов. Красные — лучшие. Синие тоже можно. Зелёные нет, потому что зелёная кофта «кусается», а значит зелёный вообще подозрительный. Чёрные — как у шпиона. Сергей предложил прозрачные.

— Невидимые?

— Почти.

— Тогда зачем?

— Что зачем?

— Если никто не увидит.

Вопрос был настолько неожиданным, что Сергей не ответил сразу. Марина повернулась к сыну.

— Ты хочешь, чтобы видели?

— Если красные — да.

Она улыбнулась. Ей вдруг стало стыдно за собственную первую мысль о слуховых аппаратах: как сделать их незаметнее. Миша не успел ещё научиться стыдиться того, что взрослые уже считали недостатком. Может быть, их задача — не научить.

Дома слова врача не сразу стали частью обычной речи. Родители пересказывали их бабушкам, спорили о формулировках и ловили себя на желании говорить потише, будто сам диагноз мог услышать ребёнок. Миша тем временем рисовал семью и не придавал происходящему той тяжести, которой его наделяли взрослые. Когда родители попытались объяснить, что некоторые звуки он слышит хуже, он принял это почти буднично: значит, поэтому приходится иногда смотреть на рот. Для него важнее было, какого цвета могут быть аппараты.

Сергей ещё несколько дней пытался вернуть почву под ногами привычными способами — работой, таблицами расходов, разговорами со знакомыми. Вечером дома он уже автоматически садился напротив сына, а не окликал из другой комнаты. Марина заметила это раньше него. Маленькие изменения происходили быстрее больших убеждений: не говорить из соседней комнаты, не закрывать рот рукой, повторить без раздражения, если попросили. Семья постепенно перестраивалась не вокруг болезни, а вокруг понятной коммуникации.

В следующие дни диагноз начал распространяться по семье кругами, хотя Марина старалась этого не допустить. Сначала узнала бабушка. Потом Сергей сказал своему отцу, потому что нужно было отменить совместную поездку на дачу. Потом кто-то из родственников позвонил «просто узнать, как дела», и Марина сразу поняла: новость уже живёт собственной жизнью. Самым тяжёлым оказалось не рассказывать, а слушать ответы.

— Сейчас медицина всё лечит.

— Главное, чтобы хуже не стало.

— А может, перерастёт?

— Вы попробуйте народные методы, есть один хороший специалист...

— Надо меньше телевизора.

Последнюю фразу произнесла двоюродная тётя, и Марина не выдержала.

— Телевизор не вызывает снижение слуха.

— Я не говорю, что вызывает, просто вообще детям вредно.

После звонка Марина положила телефон на стол и сказала Сергею:

— Я больше никому ничего не рассказываю.

— Поддерживаю.

— Людям обязательно надо что-то посоветовать.

— Если человек молчит, кажется, будто он бесполезен.

— А ты, значит, философ?

— Я сегодня устал и поэтому умный.

Они засмеялись. Миша, сидевший на полу, поднял голову.

— Что?

— Ничего.

Он нахмурился.

— Опять.

— Мы смеёмся над тётей Людой, — честно сказал Сергей.

— Почему?

— Потому что она даёт советы, когда не просили.

Миша подумал.

— Ты тоже.

Марина закрыла лицо ладонью от смеха. Сергей посмотрел на сына с уважением.

— Уничтожил отца одной фразой.

Миша не понял, но увидел, что все довольны, и продолжил рисовать. Однако были разговоры и другого рода. Однажды вечером приехал Сергеев отец, Виктор Андреевич. Он был человеком немногословным, всю жизнь проработал инженером и обычно относился к семейным волнениям с сухой практичностью. Выслушал сына, посмотрел заключения, долго молчал.

— Ну, значит аппараты, — сказал наконец.

— Значит аппараты, — ответил Сергей.

— Что по прогнозу?

— Работать надо. Занятия. Наблюдение.

— Деньги нужны?

— Пока справляемся.

— Я не спрашивал, справляетесь ли. Я спросил, нужны?

Сергей усмехнулся. В этой фразе был весь отец.

— Скажу, если будут.

Виктор Андреевич кивнул и больше тему не поднимал. Потом пошёл к внуку. Миша рисовал у окна.

— Привет, художник.

— Я не художник.

— А кто?

Миша задумался.

— Миша.

— Тоже верно.

Дед сел рядом. Он носил очки с толстыми линзами. Миша несколько минут поглядывал на них, потом спросил:

— Ты без очков плохо видишь?

— Очень.

— Всё серое?

— Скорее расплывчатое.

— Покажи.

— Как я тебе покажу своё плохое зрение?

Миша не знал. Дед снял очки и протянул.

— Посмотри через них.

Миша осторожно надел. Мир мгновенно исказился. Он засмеялся и снял.

— Ужас.

— А мне без них ужас.

— Ты всегда?

— Почти всю жизнь.

Миша потрогал оправу.

— И ничего?

— А что должно быть?

Он пожал плечами. Разговор был коротким, но через несколько дней, когда речь снова зашла об аппаратах, Миша сам сказал:

— У деда глаза с очками. У меня уши будут.

Марина посмотрела на Сергея. Ни один не стал исправлять формулировку. Виктор Андреевич позже признался сыну на кухне:

— Я в его возрасте очки ненавидел. Дети дразнили. Снимал перед школой, в классе ничего не видел.

— И что?

— Ничего. Потом один учитель сказал мне: «Ты выбираешь — видеть доску или выглядеть так, как хотят идиоты?» Грубо, но помогло.

Сергей задумался.

— Не хочу, чтобы Мишке пришлось выбирать.

— Придётся. Всем приходится. Только не делай выбор за него заранее.

— В каком смысле?

— Не учи стыдиться до того, как кто-то попытается пристыдить.

Эта фраза осталась с Сергеем. Именно поэтому, когда на подборе аппаратов специалист предложила максимально незаметный телесный цвет, он неожиданно спросил:

— А синие есть?

Марина повернулась.

— Ты же хотел чёрные «как у спецагента».

— Красных нет. Пусть хотя бы синие.

Специалист улыбнулась.

— Есть несколько вариантов корпуса.

Они листали образцы, как будто выбирали не медицинское устройство, а игрушку или обувь. Это меняло сам смысл выбора. Миша не присутствовал на первой консультации, и родители решили потом показать ему варианты.

Дома распечатали изображения.

— Этот, — Миша ткнул в синий сразу.

— Быстро, — сказал Сергей.

— А этот? — Марина показала бежевый.

— Нет.

— Почему?

— Как кожа.

— И что?

— Некрасиво.

— А этот серый?

— Старый.

— Почему старый?

— Серый.

Сергей засмеялся.

— Все владельцы серых машин сейчас оскорбились.

Выбрали синие. В тот же вечер Миша нарисовал себя с огромными синими аппаратами, похожими на крылья. Марина спросила:

— Они правда такие большие будут?

— Нет.

— Тогда почему?

— Чтобы видно.

Ответ снова удивил. Взрослые старались сделать отличие незаметным. Ребёнок увеличивал его на рисунке. Марина всё чаще ловила себя на мысли: сколько ещё собственных страхов они будут принимать за его? На работе Сергей никому не рассказывал подробностей. Но начальник заметил, что он несколько раз отпрашивался.

Обычная жизнь, к счастью, не стала ждать, пока семья разберётся со всеми терминами. У Сергея были объекты и звонки, у Марины отчёты, у Миши — сад, поезд, карандаши и ненависть к брокколи. Именно этот быт постепенно возвращал масштабы происходящего: тугоухость была важной частью его жизни, но не единственной её темой.

После подтверждения диагноза Марина впервые решилась поговорить с Ниной Викторовной не в раздевалке на бегу, а спокойно. Они встретились вечером, когда детей почти всех забрали. Миша сидел за маленьким столом и рисовал, а женщины расположились в соседней комнате так, чтобы он видел мать через стеклянную дверь.

— Я хочу, чтобы в группе не делали из этого события, — сказала Марина. — Не надо говорить детям, что он «плохо слышит», без необходимости.

Нина Викторовна кивнула.

— А что мне делать конкретно?

Марина достала лист рекомендаций.

— По возможности обращайтесь лицом. Если шумно и важная инструкция — убедитесь, что он понял. Не надо повторять громче сразу. Лучше ближе и чётче.

— А если он не выполняет?

— Сначала проверить, услышал ли.

Воспитательница вздохнула.

— Я теперь думаю, сколько раз ругала его за то, что он «игнорирует».

— Я дома делала то же самое.

Они посмотрели друг на друга. Вина взрослых иногда становится легче, когда перестаёт быть одиночной.

— Может, детям всё-таки объяснить? — спросила Нина Викторовна. — У него появятся аппараты, заметят.

Марина напряглась.

— Я не знаю.

— Можно без драматизма. «Миша носит аппараты, чтобы лучше слышать». Как про очки.

Марина вспомнила дедушку.

— Наверное.

— Главное, чтобы он сам был готов.

Они позвали Мишу и объяснили простыми словами: когда появятся синие аппараты, дети могут спрашивать. Что он хочет отвечать? Миша пожал плечами.

— Что это аппараты.

— А если спросят зачем?

— Чтобы слышать.

— И всё?

— А что ещё?

Марина улыбнулась. Взрослые опять искали сложность там, где ребёнку хватало двух слов.

В тот вечер дома они потренировались, но быстро превратили всё в игру. Сергей изображал любопытного одноклассника:

— А почему у тебя за ушами синие штуки?

— Аппараты.

— А зачем?

— Слышать.

— А можно потрогать?

— Нет.

— А если очень хочется?

— Нет.

— А если я твой лучший друг?

— Ты папа.

Марина рассмеялась.

— Провал роли.

Сергей не сдавался:

— А если скажут: «Ты что, глухой?»

Марина сразу нахмурилась.

— Не надо.

Но Миша уже услышал.

— Что отвечать?

Сергей понял, что зашёл далеко. Сел рядом.

— Можно сказать: «Я слышу хуже некоторых звуков». Можно вообще не отвечать. Можно сказать воспитательнице, если дразнят.

— А ударить?

— Нет, — одновременно сказали родители.

Миша вздохнул.

— Тогда воспитательнице.

Эта репетиция не смогла подготовить ко всему, но дала ребёнку несколько готовых фраз. Иногда это важно: в момент обиды язык исчезает первым.

Через несколько дней Марина повела Мишу в библиотеку. Они ходили туда и раньше, но теперь она почему-то стала замечать, как тихо в читальном зале. Миша без аппаратов слышал библиотекаря лучше, чем воспитательницу в группе, потому что вокруг почти не было фона. Это простое наблюдение помогло Марине ещё раз понять: способность ребёнка не постоянная величина. Среда меняет её. Миша выбрал книгу про поезда. Не потому, что уже дружил с Лёшей — знакомство ещё только начиналось, — а потому что красный локомотив на обложке напомнил домашнюю игрушку. Вторая книга была про художника, но он выбрал её из-за картинки с большой палитрой.

Дома Марина начала читать. Книга рассказывала историю слишком сложным языком. Через две страницы Миша потерял интерес и стал рассматривать репродукции.

— Он почему так нарисовал лицо? — спросил он.

— Как?

— Синее.

Марина посмотрела. На репродукции действительно был портрет с условным цветом.

— Художник так видел.

— Люди не синие.

— На картине могут быть.

— Почему?

— Не знаю. Может, хотел показать настроение.

Миша нахмурился. Слово «настроение» он понимал, но связь с цветом была новой.

— Если злой — красный?

— Можно красный.

— Папа синий.

Из другой комнаты Сергей крикнул:

— Я всё слышу!

Миша засмеялся.

Позже он нарисовал отца с синим лицом. Сергей увидел и возмутился:

— Почему я покойник?

— Ты громкий синий.

Марина объяснила происхождение идеи.

— Значит, культурное развитие уже пошло против меня.

Рисунок повесили на холодильник рядом с другими. Это была первая попытка Миши использовать цвет не как цвет предмета, а как ощущение. Он не делал из этого системы. На следующем рисунке отец снова был обычного цвета. Но возможность осталась. В те недели родители впервые начали замечать, как много в ребёнке существует помимо того, что врачи измеряют в децибелах. Страх диагноза сужал взгляд, заставлял видеть только дефицит. Жизнь снова расширяла его. Миша мог не услышать тихий согласный, но замечал оттенок лица на картине. Мог переспросить простую фразу, но помнить, как падает свет между двумя домиками. Мог неправильно произнести слово и точно увидеть, что мать улыбается только ртом. Это не было компенсационной сказкой, где один недостаток обязательно награждается особым даром. Он просто был конкретным ребёнком — с сильными и слабыми сторонами, как любой другой. Марина постепенно переставала мысленно уравновешивать одно другим.

Дома тоже осталось только то, что действительно помогало: телевизор делали тише, если фон мешал разговору; к Мише подходили, прежде чем сказать важное; иногда включали дополнительный свет у стола. Никто не соблюдал эти правила идеально. Сергей по-прежнему кричал из коридора, Марина ловила себя на вопросе «слышал?», Миша раздражался. Но ошибки перестали восприниматься как катастрофа — их просто исправляли.

Через два дня они получили второе заключение. Оно подтвердило первое. После этого диагноз перестал быть предположением и стал частью медицинской карты. Марина несколько раз прочла строку. Её пугало не само название — сухое, техническое, — а ощущение необратимости, которое взрослый человек легко привязывает к любому слову, напечатанному врачом. Миша строки не видел. Он в это время сидел в коридоре и рисовал обувь людей, ожидающих приёма. Ему почему-то понравились ноги. Ботинки пожилого мужчины были широкими, со стёртыми носами. У девушки напротив — красные сапоги с ремешками. У ребёнка рядом — маленькие валенки. Людей целиком он не рисовал. Только то, что видел перед собой. Когда Марина вышла, он показал альбом.

— Смотри, это дядя.

— Где дядя?

— Вот.

— Тут ботинки.

— Его.

— А самого нет.

Миша посмотрел на мать, не понимая претензии.

— Он выше. Не влез.

Она рассмеялась. И в этот момент впервые после подтверждения диагноза ей пришла простая мысль: сын всё ещё тот же. Он не стал строкой в карте. Не превратился в диагноз. Он сидит на стуле, рисует чужие ботинки и не знает, что его мать только что мысленно успела прожить за него двадцать трудных лет. Марина присела рядом.

— Красивые сапоги?

— Красные.

— Тебе теперь всё красное нравится?

— Нет. Помидоры нет.

Она рассмеялась ещё сильнее. Сергей вышел из кабинета и застал их обоих смеющимися.

— Что пропустил?

— Помидоры, — сказала Марина.

— Не люблю, — подтвердил Миша.

Сергей кивнул с серьёзным видом.

— Диагноз тяжёлый.

Миша посмотрел на него, потом понял по глазам, что отец шутит, и тоже засмеялся. Так в тот день диагноз вошёл в семью не только страхом. Он вошёл бумагами, новыми словами, планом занятий, будущими аппаратами. Но рядом с ним остались макароны, красные сапоги, ненависть к помидорам, отцовские нелепые шутки и мамины слёзы, которые можно было честно назвать слезами. Жизнь не разделилась на «до» и «после» одним ударом. Она просто чуть повернула в сторону. И никто пока не знал, куда именно приведёт эта дорога.

Глава 5. Он должен говорить нормально

Слуховые аппараты появились в жизни Миши не сразу. Сначала были слепки. Врач смешала в маленькой чашке густую массу, похожую на пластилин, вставила в ухо ватный ограничитель и заполнила проход мягким материалом. Миша терпел, пока можно было терпеть, потом начал ерзать, потом спросил, долго ли ещё, а когда ему сказали «ещё минутку», тяжело вздохнул так, будто взрослые в очередной раз доказали свою неспособность правильно измерять время.

— Вы всегда говорите минутку, а это не минутка, — заявил он.

Сергей, сидевший рядом, кашлянул, скрывая смех.

— Очень точное наблюдение, — сказала специалист.

Миша посмотрел на часы, которые ещё плохо понимал, но с этого момента решил следить за взрослыми особенно внимательно.

Через неделю пришли вкладыши. Красных аппаратов нужной модели не оказалось. Были синие. Миша долго разглядывал их на ладони врача: маленькие, чуть изогнутые, с прозрачными трубочками. В его воображении слуховой аппарат почему-то представлялся чем-то большим, почти как наушник. Эти выглядели скорее игрушечными деталями.

— Один синий, другой тоже? — спросил он.

— Оба синие.

— А можно один красный потом?

— Если очень захочешь, посмотрим.

Миша согласился. Главное, что не бежевые. Врач предупредила родителей о первой реакции. Мир после усиления может показаться слишком громким. Нужно привыкать постепенно. Не носить сразу весь день. Не требовать от ребёнка восторга. Не считать слёзы или отказ неблагодарностью. Для взрослого аппарат означает помощь; для ребёнка — внезапное изменение привычной реальности. Марина слушала внимательно. Сергей записывал. Оба были уверены, что подготовлены. Оказалось — нет. Когда аппараты включили, Миша вздрогнул всем телом. В кабинете никто не кричал. Просто врач отодвинула стул, рукав её халата шевельнулся, за дверью прошёл человек. Но всё это сразу оказалось слишком близко. Мир, в котором между звуками раньше оставалось много воздуха, внезапно уплотнился. Миша поднял руки к ушам.

— Сними.

— Подожди чуть-чуть, — мягко сказала врач.

— Сними!

Марина шагнула к нему.

— Миш, сейчас убавят.

Он сорвал один аппарат сам. Врач успела поймать его, прежде чем тот упал на пол.