Под черным крестом. Том 3. Книга 3. Цена Могущества.

Кто имеет право открыть архив местной комтурии по требованию светской власти? Нужно ли сообщать в Венецию о каждом подобном требовании? Зигфрид прочитал несколько писем подряд и понял: страх уже вышел за стены главного дома. Он собрал людей, знавших западные владения.

— Не надо делать вид, что завтра каждый князь повторит Францию, — сказал Карл из Трира.

— Я и не хочу.

— Тогда ответы должны успокаивать.

— Нет. Они должны быть точными.

Один брат предложил общий приказ: без согласия великого магистра не передавать никому имущество Ордена. Карл покачал головой.

— А если князь придёт с вооружёнными людьми?

— Сопротивляться.

— В доме пять братьев и двадцать слуг. У князя сто человек. Вы хотите превратить каждую комтурию в маленькую крепость?

Стало тихо. Зигфрид сказал:

— Нужны правила не для случая, когда мы сильнее. Для случая, когда местный дом слабее и должен сохранить главное без бессмысленной крови.

Ответы готовили несколько дней. Документы и печати — прежде всего. Деньги — по обстоятельствам. Открытое вооружённое сопротивление светской власти — только если есть реальная возможность и прямое основание. Никто не был полностью доволен. Но паника уступала порядку.

Через несколько дней Зигфрид приказал снова проверить списки архива. На этот раз Карл из Трира заметил:

— Вы уже проверяли.

— Проверял количество.

— А теперь?

— Что должно находиться рядом с великим магистром при любых обстоятельствах.

Карл сел напротив.

— Вы хотите вывезти архив из Венеции?

— Не весь.

— Казну?

— Не всю.

— Печати?

Зигфрид посмотрел на него.

— Главные — да, если будет куда.

Карл понял, о чём речь.

— Пруссия.

— Я не сказал этого.

— Не сказали.

На следующий день проверка перестала быть только списком. По приказу великого магистра несколько самых важных сундуков действительно вынесли из помещения, поставили во дворе и снова вернули на место. Оказалось, что один слишком тяжёл для быстрой перевозки. У другого заедал замок. Третий нельзя было вынести через узкий проход, не повернув боком и не снимая железную накладку с дверного косяка. Казначей смотрел на происходящее всё мрачнее.

— Теперь вы довольны?

— Нет.

— Почему?

— Потому что мы только что выяснили, что при срочном отъезде половина людей будет занята сундуком, который не проходит в дверь.

К вечеру распорядились перераспределить бумаги и деньги. Самые необходимые грамоты отделили от тех, которые можно оставить в архиве дольше. Печати хранили так, чтобы их не пришлось искать по нескольким помещениям. Никто не называл это подготовкой к бегству. Это была подготовка к тому, чтобы главный дом не превращался в ловушку для собственного управления.

Зигфрид встал. Вечером они вышли к каналу. Было прохладно. Лодки скользили мимо домов почти бесшумно. На противоположном берегу разгружали ткань. Купец спорил с грузчиком о повреждённом тюке. Венеция оставалась такой же, как неделю назад. И от этого происходящее во Франции казалось ещё неприятнее. Там тоже, вероятно, за день до арестов люди открывали лавки, спорили о цене и не думали, что утром королевские люди войдут в дома Ордена. Карл сказал:

— В Пруссии безопаснее не потому, что там никто не может напасть.

— Именно.

— Там нападут армией.

Зигфрид остановился.

— А не придут с приказом и ключами.

Карл посмотрел на воду.

— Для этого нужно решить, что Пруссия принадлежит Ордену надёжнее, чем Венеция позволяет нам жить здесь.

— Это уже не вопрос одного дома.

— Нет.

Они пошли дальше. Зигфрид не принимал решения на набережной. Он вообще всё меньше доверял решениям, которые красиво звучат вечером и плохо выдерживают утро. Ночью Зигфрид почти не спал. Не из-за тамплиеров как таковых. Ему не давала покоя мысль о том, как быстро сильная организация может обнаружить, что её сила существует внутри чужих правил.

В это же время из папского окружения приходили известия, которые не делали положение яснее. Папа Климент Пятый не мог просто игнорировать действия французского короля, но и немедленного освобождения тамплиеров не происходило. Между обвинением, церковным разбирательством и реальной властью Филиппа Четвёртого возникала трещина, в которой бумага двигалась медленнее арестов.

Карл из Трира прочитал одно из сообщений и сказал:

— Вот что опасно.

— Что именно? — спросил Зигфрид.

— Все обсуждают право после того, как люди уже сидят под стражей.

Зигфрид кивнул.

— Поэтому мне не нужен спор о том, может ли такое случиться с нами. Мне нужно, чтобы, если кто-то попробует, Орден не оказался обезглавлен одним утром.

— Пруссия не защищает германские дома.

— Нет.

— Значит, перенос центра не решит всё.

— Я знаю.

Зигфрид посмотрел на письма.

— Но он хотя бы сделает так, что глава Ордена и главные инструменты его власти будут находиться там, где у нас есть собственные стены.

Это была не полная защита. Полной защиты не существовало. Но разница между чужим городом и своей крепостью становилась всё менее отвлечённой. За окном Венеция жила спокойно. Где-то поздно возвращалась лодка. На воде отражался свет. Стража республики несла службу на своих местах. Ничто не угрожало орденскому дому.

Именно это спокойствие было обманчиво удобным. Зигфрид подошёл к столу и ещё раз посмотрел на список причин, по которым главный дом находился в Венеции: связь с Италией, папский двор, море, западные владения. Напротив он велел положить другой список — что уже находилось в Пруссии: замки, земля, войско, доходы, собственная администрация, война, в которой Орден сам определял своё участие.

Ни один список не давал ответа. Но впервые вопрос был записан так, что его нельзя было отложить как беспокойство одного человека. Утром пришло новое письмо. На этот раз из Пруссии. В Померелии снова менялось положение вокруг Данцига. Бранденбургские притязания, польская власть, город, крепость — всё было переплетено так, что короткого ответа не существовало.

Зигфрид прочитал письмо и положил рядом со списком печатей, который ещё не успели убрать. Карл увидел оба документа.

— Случайность?

— Что именно?

— Что они лежат рядом.

Зигфрид посмотрел сначала на французские известия, потом на прусское письмо.

— Пока да.

И позвал писаря.

ГЛАВА 5

ДАНЦИГ

1308 год

После смерти Вацлава Третьего польские земли снова вошли в состояние, где право на власть существовало сразу у нескольких людей. Для Померелии это означало не отвлечённый спор о короне. Это означало, что у Данцига появились соседи, каждый из которых мог назвать себя законным защитником города. Бранденбургские маркграфы опирались на собственные династические притязания. Владислав Локетек считал Померелию частью польских земель и поставил в Данциге своих людей. Местная знать была разделена. Одни искали поддержки у Кракова, другие у Бранденбурга, третьи прежде всего хотели сохранить собственное влияние.

Когда бранденбургские отряды вошли в город, польский гарнизон удерживал крепость. Богуша, командовавший ею, понимал положение лучше большинства людей вокруг. Город можно было потерять за несколько дней. Крепость — позже. Но если помощь не придёт, разница будет только во времени. Он отправил посланников к Владиславу. Ответ оказался тяжёлым: польский князь не мог быстро привести достаточно сил.

В крепости начали считать запасы. Богуша не доверял общим словам. Пока городские люди спорили, чья власть законнее, он спрашивал о зерне, воде и стрелах. Ответы получались хуже с каждым днём.

— На сколько хватит?

— Если экономить, на несколько недель.

— А если людей станет больше?

— Меньше.

— Это я понимаю.

Он раздражённо отодвинул список. За стенами крепости город жил отдельно. Бранденбургские люди уже чувствовали себя хозяевами на улицах, но сама крепость оставалась у польской стороны. Из неё было видно порт и часть города, однако видеть не означало управлять. К Богуше пришли два представителя местной знати. Один убеждал держаться до прихода Владислава. Другой говорил, что помощи не будет и нужно искать соглашение с Бранденбургом.

— Если открыть ворота сейчас, — сказал второй, — сохраним людей.

— А землю?

— Земля останется там же.

Богуша посмотрел на него.

— Только власть будет другая.

— Власть и так меняется каждый год.

Фраза была слишком близка к правде. После их ухода Богуша долго стоял у бойницы. Он не хотел сдавать город Бранденбургу. Но ещё меньше хотел защищать крепость до последнего человека только затем, чтобы через месяц услышать, что в Кракове не смогли прийти на помощь. Именно тогда впервые всерьёз заговорили об Ордене.

Близость белых плащей пугала почти так же, как успокаивала. Они могли выбить бранденбургцев. Могли и остаться.

— Если зовём их, — сказал один из людей Богуши, — нужно заранее записать, зачем они входят.

— Запишем.

— И сколько им платим.

— Запишем.

— И когда уходят.

На этом месте Богуша промолчал. Потому что именно третье условие труднее всего заставить выполнить человека, у которого после победы в городе стоят вооружённые люди. Тогда возникло решение, которое казалось разумным именно потому, что должно было быть временным. Позвать Тевтонский орден. Братья находились рядом. Имели войско. Были врагами бранденбургской экспансии не из любви к Польше, а потому, что усиление Бранденбурга возле собственных земель не устраивало Мариенбург.

Генрих фон Плоцке получил сообщение. Он не спросил, зачем полякам помощь. Спросил:

— Что нам предлагают?

Переговоры начались до похода. Кто оплачивает участие Ордена. Какие расходы будут признаны. На каких условиях братья войдут в крепость. Кто останется после ухода бранденбургцев. С последним вопросом ясности оказалось меньше всего. Пока противник стоял возле Данцига, различия можно было отложить. Орденские силы подошли. Генрих фон Плоцке не спешил вводить людей внутрь крепости прежде, чем понял расположение сторон. Он осмотрел подходы, поговорил с польскими представителями и несколько раз спросил одно и то же:

— Кто отвечает за городские ворота?

Ответ менялся в зависимости от того, о каких воротах шла речь. Это ему не понравилось. Город, разделённый между партиями, опаснее города, где все открыто стоят против тебя. Здесь человек мог утром назвать себя сторонником Польши, вечером договориться с Бранденбургом, а ночью решить, что безопаснее вообще никому не верить.

Орденские братья вошли в крепость по соглашению с польской стороной. Первые дни прошли без столкновения между союзниками. С общей угрозой было проще: бранденбургские силы находились снаружи и в городе, их следовало вытеснить. После их отхода всё изменилось почти мгновенно. Генрих сидел за столом напротив польских представителей. Между ними лежал расчёт расходов.

— Столько? — переспросил один из поляков.

— Столько.

— За несколько дней?

— За людей, коней, провиант, дорогу и риск.

— Вы пришли по нашей просьбе.

— Именно поэтому расходы можно посчитать.

— По такой цене проще было нанять собственное войско.

Генрих не повысил голоса.

— Тогда почему вы его не наняли?

После этого разговор стал хуже. Польская сторона считала, что Орден пользуется зависимостью союзника. Орден считал, что поляки хотят получить военную помощь и забыть о договорённости сразу после исчезновения опасности. Один из братьев позже сказал Генриху:

— Они думают, что мы пришли ради денег.

— А мы?

Брат замялся. Генрих посмотрел на него.

— Мы пришли потому, что не хотели Бранденбург у наших ворот. Деньги делают это менее дорогим, но не объясняют всего.

— Значит, можем уйти.

— Можем.

— Тогда почему не уходим?

Генрих посмотрел на город за окном.

— Потому что теперь мы уже знаем, сколько стоит тот, кто держит Данциг.

Бранденбург не стал превращать город в место большой войны. Его люди ушли. Польская сторона могла считать задачу выполненной. Для Мариенбурга всё только начиналось. Генрих предъявил расходы. Сумма показалась полякам чрезмерной. Спор быстро перестал быть бухгалтерским. Польский гарнизон хотел получить город обратно и закончить союз. Орден хотел получить плату и гарантии.

Каждая сторона была уверена, что другая пытается воспользоваться ситуацией.

— Мы вас позвали, — сказал один из польских представителей.

— Именно, — ответил брат Ордена.

— Значит, вы пришли как союзники.

— Мы и пришли.

— Союзник уходит, когда помощь больше не нужна.

— После того как выполнены условия.

— Ваши условия меняются.

Разговор закончился без решения. Польский гарнизон покинул крепость. Внутри города оставались люди, не желавшие признавать власть Ордена. Часть связывала надежды с польским возвращением. Часть просто боялась, что новый хозяин изменит городские права и торговлю. Разрыв с польской стороной не произошёл в один разговор. Сначала спорили о расходах. Потом о крепости. Потом о том, кто имеет право назначать людей в городе. Каждое новое совещание начиналось с прежних слов и заканчивалось меньшим доверием.

Богуша понимал, что положение становится невыносимым. Он просил подтверждения из Польши, но быстрых ответов не было. В какой-то момент польский гарнизон оказался между двумя решениями: оставаться в крепости рядом с вооружённым союзником, которому уже не доверяет, или уйти и надеяться вернуть город позже. Люди спорили до ночи.

— Если уйдём, они останутся.

— Если останемся, можем начать бой прямо здесь.

— Тогда пусть начинают.

— А кто будет держать стены против Бранденбурга, если он вернётся?

Богуша слушал и понимал, что любое решение будет выглядеть ошибкой уже на следующий день. В итоге гарнизон покинул крепость. Для части горожан это стало сигналом. Одни начали прятать имущество. Другие искали связь с людьми Владислава. Третьи пытались выяснить у орденских служителей, сохранятся ли старые права города.

Никто не получал полного ответа. В Мариенбурге решения ещё обсуждали. В Данциге люди уже выбирали сторону. Ночью с двенадцатого на тринадцатое ноября орденские силы вошли в Данциг. Сопротивление было. Городские улицы плохо подходят для красивого боя. Там нет стройной линии, которую видит хронист издалека. Есть ворота, дома, узкие проходы, крики из темноты. Человек поворачивает за угол и не знает, кто встретит его через три шага.

Генрих хотел подавить сопротивление быстро. Быстро не получилось. Началась резня. Сколько людей погибло, в ту ночь никто не считал. Это не означало, что погибших было мало. Один брат увидел мужчину возле горящего дома. Тот не держал оружия. Рядом лежал убитый юноша.

— Уходи! — крикнул брат.

Мужчина не понял или не захотел понять. Он опустился возле тела. Брат поехал дальше. Для него это был один человек среди десятков увиденных за ночь. Для мужчины на земле весь захват Данцига уже состоял только из одного убитого. В одном переулке Генрих фон Плоцке столкнулся с группой братьев, которые тащили троих связанных мужчин.

— Кто?

— С оружием.

Один из пленников сразу закричал:

— Я не воевал!

Брат показал короткий меч.

— Нашли у него.

Пленник заговорил быстрее, объясняя, что меч принадлежит брату, что дом разграбили раньше, что он только поднял оружие с пола. Генрих смотрел на него несколько мгновений. Ночью никто не мог проверить такую историю.

— Под стражу. Не убивать.

— Здесь негде держать всех.

— Найдите.

Он поехал дальше. Через несколько домов лежали двое орденских людей. Один был мёртв. Второй пытался остановить кровь из бедра. Генрих спешился.

— Врач был?

— Нет.

— Позвать.

Раненый схватил его за рукав.

— Комтур…

— Что?

— Они свои дома поджигают.

Генрих посмотрел на огонь дальше по улице.

— Откуда знаешь?

— Видел.

Возможно, правда. Возможно, человек просто хотел объяснить пожар так, чтобы вина лежала на другой стороне. Генрих не стал спорить. В городе, где идёт бой, правда часто распадается на десятки коротких рассказов, каждый из которых видит только один двор. Он поднялся.

— Тушить всё, что можно тушить.

— А если оттуда стреляют?

— Тогда сначала перестать позволять им стрелять.

Ночь продолжалась. К утру сопротивление было сломлено. Наступивший день оказался не легче ночи. Генрих объезжал улицы и видел город, который ещё нельзя было назвать покорным. Возле одного дома женщина ругалась с двумя орденскими людьми, требовавшими открыть сарай. Она кричала, что там только зерно. Те утверждали, что ищут оружие. Генрих остановился.

— Открыть при ней.

Дверь выбили. Внутри действительно лежали мешки.

— Всё?

— Всё.

— Тогда закрыть и уйти.

Женщина посмотрела на разбитый замок.

— А это кто исправит?

Один из братьев хотел ответить резко, но Генрих сказал:

— Запишите дом.

— Зачем?

— Потому что замок сломали мы.

Он не знал, будет ли возмещение полным и когда его вообще выплатят. Но понимал: если каждый поиск оружия заканчивается разграбленным сараем, через неделю весь город будет считать поиски прикрытием для грабежа. В другом квартале нашли тела нескольких жителей и двух орденских людей. Их складывали отдельно. Священник требовал дать время на погребение.

Генрих согласился. К полудню появились первые купцы, желавшие узнать, можно ли открывать склады у порта.

— Сегодня? — удивился брат, принимавший их.

— Корабли не спрашивают, закончилась ли ваша война, — ответил один из купцов.

Эта фраза дошла до Генриха. Он разрешил открыть часть торговых помещений при охране. Так Данциг начал возвращаться к жизни ещё до того, как высохла кровь на некоторых улицах. Начались поиски оружия, задержания, тушение пожаров, разбор имущества. Город постепенно переходил от боя к власти. Но именно здесь возникла проблема, которую меч не решал.

Ордену теперь принадлежал христианский город. Не языческое укрепление за Неманом. Не деревня пруссов, поднявшая восстание. Порт, жители которого молились тому же Богу и могли обратиться с жалобой к тем же церковным властям, что и сами братья. Владислав Локетек не признавал захват. Бранденбург тоже сохранял притязания на Померелию.

Генрих отправил в Мариенбург сообщение. Данциг взят. Вместе с городом Орден получил спор, который нельзя было закончить взятием ворот. Нужно было превратить военную победу в право.

ГЛАВА 6

ЦЕНА ЗЕМЛИ

1309 год

В переговорах о земле больше всего времени уходило не на землю. На слова. Как назвать то, что продаётся. Кому принадлежало право продавать. Что именно переходит вместе с ним. Где проходит граница. Какие старые обязательства сохраняются. Юристы, писари и свидетели спорили о формулировках, пока люди, привыкшие решать дела оружием, начинали раздражаться.

Но Зигфрид фон Фейхтванген не торопил. Данциг уже находился в руках Ордена. Теперь нужно было получить то, что невозможно взять штурмом: документ, позволяющий утверждать, что Орден не просто удерживает Померелию силой. На другой стороне переговоров стоял Бранденбург. Первая встреча прошла хуже, чем ожидали обе стороны.

Бранденбургские представители говорили о правах так, будто за ними уже стояла бесспорная власть над всей Померелией. Орденские отвечали, что сам факт продажи доказывает обратное: если владение настолько надёжно, зачем превращать его в деньги? Юрист маркграфа сухо заметил:

— Право и возможность удержать — не одно и то же.

Орденский представитель посмотрел на него.

— Наконец-то мы согласны.

После этого разговор пришлось начинать почти заново. Дни проходили в сверке старых грамот. На одном столе лежали документы, составленные в разное время и по разным причинам. В одном названии реки отличалась одна буква. В другом граница шла «до леса», которого на более поздней записи уже не было как отдельного ориентира.

Один из свидетелей, хорошо знавший местность, пытался объяснить словами:

— Если идти от старой дороги к воде, там сначала луг, потом низина, потом дубовая роща.

Писарь поднял голову.

— Какая роща?

— Дубовая.

— В грамоте написано «лес».

— Потому что тогда там был лес.

— А сейчас?

— Роща.

Юрист потер лицо ладонью. Вот так политика превращалась в спор о деревьях. Зигфрид, получавший отчёты, требовал не торопиться. Он уже видел, как одно неясное слово в грамоте превращается в десятилетний спор двух держателей земли. Здесь цена ошибки была выше. Маркграф Вальдемар готов был отказаться от своих притязаний за деньги.

Это выглядело проще, чем было. Польша не участвовала в сделке. Владислав Локетек считал сам предмет продажи своим. Для него два человека договаривались о цене земли, которой один не имел права продавать, а второй — покупать.

В Мариенбурге рассуждали иначе. Бранденбургские притязания существовали. Пока они существуют, Орден имеет двух противников вокруг Померелии. После сделки останется один. Зигфрид сказал на совещании:

— Мы покупаем не землю.

Один из братьев удивился.

— А что?

— Одного противника вместо двух.

На столе лежала сумма. Десять тысяч марок серебра. Даже для богатого Ордена деньги были огромными. Казначей говорил о них без восторга.

— За эту сумму можно построить несколько замков.

— Можно.

— Содержать войско.

— Можно.

— И всё равно вы хотите отдать её за бумагу.

Зигфрид посмотрел на него.

— За бумагу, после которой бранденбургский маркграф не придёт в Данциг как человек, считающий его своим.

— А польский придёт.

— Возможно.

— Значит, бумага не даёт мира.

— Она уменьшает число войн.

Казначей больше не спорил. Переговоры продолжались. Особенно тяжёлыми оказались границы. Уступались не все земли, которые хотелось бы соединить одним движением пера. Некоторые области оставались за Бранденбургом. Каждое название проверяли. Каждую формулу сравнивали с прежними грамотами. Для писарей это был текст. Для людей на месте — река, лес, деревня, дорога, по которой завтра должен пройти сборщик пошлины и знать, чья здесь власть.

Один из самых долгих споров возник из-за названия небольшого участка земли, который на разных старых грамотах обозначали по-разному. Юрист бранденбургской стороны настаивал на одной формуле. Орденский представитель — на другой. Час прошёл почти без движения. Военный брат, сидевший у стены, наконец спросил:

— Там вообще кто-нибудь живёт?

Писарь поднял голову.

— Да.

— Сколько?

— Не знаю.

— Тогда почему мы спорим о названии дольше, чем о городе?

Юрист спокойно ответил:

— Потому что через это название проходит граница права.

Брат закатил глаза. Зигфрид, которому пересказали эпизод, не смеялся. Он понимал обоих. На войне можно обойти спорный участок лесом. В договоре обойти его нельзя. Через год там появится сборщик платежей. Через пять — новый держатель. Через двадцать два государства достанут копии договора и каждый укажет на одно слово.

Поэтому переговоры тянулись. Пока юристы спорили, казначей снова считал серебро. Десять тысяч марок были не числом на бумаге, а реальным металлом, который следовало собрать, перевезти и передать.

— Охрана?

— Будет.

— Маршрут?

— Меняем.

— Почему?

— Слишком многие знают первый.

Зигфрид одобрил. Большая политика иногда зависела от того, не ограбят ли обоз на дороге. Отдельной проблемой стали деньги. Десять тысяч марок серебра нельзя было передать одной красивой записью. Их требовалось собрать из нескольких источников, проверить вес, подготовить к перевозке и охранять так, чтобы политическое решение не закончилось ограбленным обозом на дороге.

Казначей распорядился менять маршрут частей груза. Никто, кроме нескольких ответственных братьев, не должен был знать полный путь заранее. В одном из домов, где собирали серебро, возник спор из-за веса. Местный служитель утверждал, что сумма посчитана правильно. Человек казначея потребовал снова проверить каждую часть.

— Мы уже считали.

— Теперь взвесим.

— Вы нам не доверяете?

— Доверие не меняет вес серебра.

Несколько часов ушло на повторную проверку. Нашли ошибку. Небольшую по сравнению с общей суммой. Достаточную, чтобы человек, требовавший проверки, больше никому не объяснял, зачем она нужна. Когда первые партии денег двинулись к месту передачи, их сопровождали не только вооружённые братья. Ехали люди, отвечавшие за записи и подтверждения. Каждая переданная сумма должна была существовать одновременно в металле и на пергаменте.

Зигфрид получил сообщение о ходе передачи и сказал казначею:

— Дорогое право.