Под черным крестом. Том 3. Книга 3. Цена Могущества.

В немецком доме братья проверяли оружие и перевязочный материал. Несколько раненых просили оставить им мечи рядом с постелью.

— Вам не встать, — сказал брат, помогавший в госпитале.

— Тогда пусть лежит.

Он не спорил и положил меч у стены. Позже пришёл человек от соседнего участка обороны. Требовались ещё люди.

— Сколько?

— Сколько можете дать.

Старший брат посмотрел на комнату, где оставались способные держать оружие.

— Если отдам всех, кто удержит наш участок?

Посланник развёл руками.

— У нас тот же вопрос.

Они выделили нескольких. Так выглядела общая оборона Акры в последние часы: каждый участок нуждался в людях, которых уже не существовало в достаточном числе. Перед полуночью в церкви собрались те, кто был свободен от караула. Служба получилась короткой. Никто не произносил длинных речей о мученичестве. Люди знали, что утром одни погибнут, другие побегут к гавани, третьи будут делать и то и другое в разном порядке. После молитвы молодой брат подошёл к старшему.

— Если стена падёт, где собираемся?

Тот назвал улицу ближе к порту.

— А если и там не удержим?

— Тогда у воды.

— А потом?

Старший посмотрел на него.

— До утра доживём — решим потом.

Это был самый честный ответ этой ночи. Восемнадцатого мая начался решающий штурм. Утром грохот был таким, что люди почти не слышали команды. С мамлюкской стороны шли барабаны, трубы, крики. Стрелы падали на стены. В проломах началась рукопашная. Братья дрались там, где могли удержаться. Но город уже переставал быть линией обороны. Противник входил в улицы. Отдельные группы продолжали сопротивляться, не зная, что происходит в соседнем квартале.

Кто-то кричал, что порт ещё открыт. Кто-то — что кораблей не хватит. Кто-то бросил оружие и побежал к воде. Белые плащи тоже отступали. Не все. Некоторые остались на стенах и в улицах навсегда. Те, кто добрался до гавани, увидели давку. Люди пытались попасть на суда. Богатые предлагали деньги. Женщины поднимали детей над головами. Моряки отталкивали лодки, опасаясь, что их перевернут. Один брат стоял на причале и смотрел назад.

— Идём! — крикнули ему.

Он не двигался.

— Идём!

Тогда он повернулся и ступил в лодку. Улицы к гавани были забиты людьми. Корабли уже принимали больше, чем капитаны считали безопасным. На причалах кричали на нескольких языках. Одни предлагали деньги, другие требовали место для раненых, третьи пытались протащить сундуки, которые ещё утром казались необходимыми. Немецкие братья успели вынести часть грамот, печати и церковные вещи. Когда выяснилось, что в лодке не хватает места, слуга спросил, что оставить.

— Серебро или сундук с бумагами?

Старший брат даже не задумался.

— Серебро.

— Оставить серебро?

— Да.

Слуга смотрел так, словно услышал безумие.

— Деньги можно собрать снова. Грамоту, которой сто лет, нет.

У перекрёстка перед гаванью брат увидел женщину, пытавшуюся поднять упавшего старика. Поток людей обходил их с обеих сторон.

— Оставь! — крикнул кто-то.

Женщина не отпустила. Брат схватил старика под руки. Ещё один помог. Они донесли его до воды и потеряли женщину в толпе. Через несколько минут уже невозможно было понять, попала ли она на тот же корабль. Когда лодка отвалила от причала, люди ещё заходили в воду, будто могли догнать её вплавь.

Никто на борту не смотрел долго. Смотреть было нечем помочь. С моря Акра выглядела почти спокойно. Белый камень стен, башни, крыши. Только дым говорил о том, что внутри город уже принадлежит другим. Никто на судне не говорил. Когда берег стал уменьшаться, один из братьев перекрестился.

Другие повторили. Они не знали, куда теперь должен смотреть Орден. Святая земля оставалась источником его обетов, но сам он всё меньше видел там место, где братство сможет жить и действовать дальше. Переход по морю оказался хуже, чем ожидали те, кто никогда не бежал из города на переполненном судне.

Людей было слишком много. Воды мало. Раненые лежали там, где нашлось место. Некоторые ещё держались за оружие, хотя никто не собирался нападать на них посреди моря. Один молодой брат сидел возле борта и не отрывал глаз от линии берега, пока та окончательно не исчезла. Старший сел рядом.

— Ты ранен?

— Нет.

— Тогда поешь.

Молодой покачал головой.

— Там остался мой брат.

Старший не стал уточнять, родной брат или брат Ордена. В тот день разница была невелика.

— Многие остались.

— Мы должны были остаться тоже?

Старший долго молчал.

— Если бы все остались, кто рассказал бы другим, что город пал?

— Зачем рассказывать?

На этот вопрос он не нашёл ответа. Позже, когда судно подошло к более спокойной воде, братья начали считать своих. Имя. Есть. Нет. Ранен. Неизвестно. Некоторые ответы менялись, когда из другого судна приходила весть о человеке, которого уже считали погибшим. Другие не менялись. Один из братьев снял белый плащ. На нём была кровь, не его собственная. Он долго отмывал ткань морской водой, пока красное пятно не стало бурым.

Чёрный крест оставался виден отчётливо. Он надел плащ снова. На Кипре первым делом начали считать людей. Имя. Есть. Ранен. Нет. Неизвестно. Последнее слово повторялось чаще, чем хотелось. Один брат дважды просил не отмечать товарища погибшим.

— Я видел его у гавани.

— На каком судне?

— Не знаю.

— После прорыва?

— Да.

Имя оставили без отметки. Никто не хотел первым превратить неизвестность в смерть. Потом пересчитали документы и деньги. Выяснили, какие вещи остались в городе и какие добрались на другом судне. Только после этого начали говорить о месте, где собраться дальше. Один из старших братьев спросил:

— Кипр?

Другой покачал головой.

— Мы здесь гости.

— Везде гости.

Фраза прозвучала слишком резко, но никто не возразил. После Акры проблема уже была не только в потерянном городе. Ордену требовалось место, откуда его глава сможет управлять разбросанными землями и не зависеть каждый день от того, сколько места ему оставляет чужой государь. После падения Акры у Ордена ещё были владения и дома в разных странах. Крепости на Кипре, связи в Италии, большие земли в германских областях, Богемии, Австрии. И далеко на северо-востоке — Пруссия.

Там не приходилось просить чужого государя позволить построить замок. Там Орден сам был властью. В 1291 году великим магистром стал Конрад фон Фейхтванген. Он знал и Восток, и европейские владения. Пруссия не была для него красивой далёкой провинцией. Он понимал, сколько сил уже вложено в эту землю и насколько иначе чувствует себя Орден там, где у него не отдельный дом, а собственная территория.

Но нельзя было просто объявить Пруссию новым центром. Орден всё ещё существовал как международное братство. Германские владения давали людей и деньги. Италия связывала с папским двором и морем. Ливония жила своими войнами. Пруссия была важнейшей, но не единственной частью. После Акры требовалось место, откуда можно было удерживать всё это вместе.

Выбрали Венецию. Город стоял между морем и Европой. Отсюда легче было поддерживать связь с Италией, германскими землями и остатками восточных владений. Здесь Орден мог пока оставаться рядом с тем миром, из которого вырос. Путь к Венеции не был одним переездом. Сначала люди Ордена собирались на Кипре и в итальянских домах, пытаясь понять, что вообще считать теперь главным. Одни настаивали: нельзя слишком быстро отказываться от восточного направления, иначе поражение превратится в добровольный уход. Другие отвечали, что держаться за морскую карту, на которой у Ордена почти не осталось собственной опоры, значит тратить людей ради памяти.

Конрад фон Фейхтванген выслушивал эти споры без обещаний. На одном заседании брат, много лет прослуживший на Востоке, сказал:

— Если мы уходим дальше в Европу, чем отличаемся от любого землевладельческого ордена в Германии?

Другой ответил:

— Тем, что у нас есть Пруссия.

— Пруссия не Святая земля.

— Нет. Но там у нас есть дело, которое ещё не закончено.

Конрад остановил спор.

— Мы не выбираем, какая земля святее. Мы выбираем, откуда Орден вообще способен действовать.

Именно поэтому Венеция стала компромиссом. Не признанием, что Восток забыт, и не решением превратить Пруссию в единственный смысл братства. Пока нужен был дом между мирами. Когда первые братья вошли в новый главный дом, один из них долго смотрел на воду канала. Море было рядом. Но не то.

Новый дом стоял у воды. Это было уже совсем другое море.

ГЛАВА 3

ВЕНЕЦИЯ

1297–1303 годы

В день, когда братья собрались выбирать нового великого магистра, из Пруссии пришло письмо. Оно опоздало почти на три недели. Печать была цела, но кожа на сумке отсырела в дороге, а край пергамента потемнел. Брат, отвечавший за корреспонденцию, положил письмо рядом с другими бумагами и заметил:

— Если бы здесь был вопрос, который нельзя ждать, ответ уже не имел бы смысла.

Никто не возразил. За стенами орденского дома звонили венецианские колокола. По каналу проходила барка с бочками. С соседнего двора доносились голоса грузчиков. Венеция жила своим ритмом и не интересовалась тем, что люди в белых плащах обсуждают земли за сотни миль отсюда.

После смерти Конрада фон Фейхтвангена Ордену снова требовался глава. Выбор пал на Готфрида фон Гогенлоэ. Один из старших братьев, прежде чем было принято окончательное решение, сказал:

— Великий магистр должен принадлежать всему Ордену.

Кто-то с другого конца стола ответил:

— Тогда скажите, где находится весь Орден.

На этот раз никто не улыбнулся. Орден жил в германских землях, Пруссии, Ливонии и Италии. Венеция была удобна тем, что не принадлежала ни одной из главных областей. Готфрид принял должность и в первые месяцы пытался управлять так, будто расстояние можно победить порядком. Венецианский дом быстро наполнился бумагами. Одни приходили из Пруссии, другие с Рейна, из Австрии, Богемии и Италии. В один день Готфриду могли принести просьбу о назначении комтура на востоке и спор о доходах дома, находившегося в нескольких днях пути от Венеции. Он заставлял читать всё. Это тоже вызывало недовольство.

— Пруссия важнее, — сказал однажды брат, ожидавший решения по военному вопросу.

— Для вас.

— Там идёт война.

— А здесь находится долг, который завтра может оставить дом без земли.

Готфрид положил рядом два письма.

— Великий магистр не может каждый раз выбирать область, которая громче кричит.

Но чем дольше он работал, тем яснее становилось: громкость определяет не только человек. Письмо из Пруссии шло дольше, а значит, почти всегда приходило уже срочным. Письма раскладывали по срочности. Гонцов отправляли по нескольким дорогам. Требовали, чтобы комтуры сообщали не только о решении, но и о положении, которое к нему привело.

Через некоторое время пришло новое письмо из Пруссии. Готфрид прочитал его, нахмурился и передал Карлу из Трира.

— Что вы здесь видите?

Карл пробежал строки.

— Назначение на временную должность.

— Назначение уже состоялось.

— Да.

— А меня просят подтвердить.

Карл снова посмотрел на дату. Человек исполнял обязанности уже несколько недель.

— Если вы откажете, придётся его снимать, — сказал Карл.

— Значит, решение уже приняли за меня.

— Они скажут, что не могли ждать.

Готфрид поднялся и прошёл к окну. На воде разворачивалась лодка. Гребец отталкивался от стены длинным шестом.

— Для чего тогда нужен великий магистр?

Карл не ответил сразу.

— Чтобы такие решения не стали правилом.

Готфрид повернулся.

— Они уже становятся.

Через несколько дней пришло сообщение о нападении на восточной границе. Пока письмо добиралось до Венеции, ответный поход был собран, проведён и распущен. Готфрид вызвал брата, доставившего донесение.

— Кто разрешил поход?

Тот заметно напрягся.

— Командиры на месте.

— На каком основании?

— Литовцы ушли бы.

— Я спрашиваю не почему они выступили.

Брат молчал. Готфрид постучал пальцем по пергаменту.

— Я спрашиваю, кто решил.

Ответ прозвучал тихо:

— Те, кто был там.

После этого разговора Готфрид долго не выпускал письмо из рук. Он мог наказать людей за превышение полномочий. Но на их месте, возможно, сделал бы то же самое. И именно это раздражало больше всего. Прусские братья всё настойчивее просили его приехать. Готфрид сопротивлялся не из нежелания видеть Пруссию. Он боялся другого: если глава Ордена поселится в одной его области, остальные начнут видеть в нём чужого руководителя. На одном из заседаний он сказал:

— Если великий магистр станет только прусским магистром, кто будет удерживать остальные земли?

Ответил брат, недавно вернувшийся с востока:

— А если великий магистр останется здесь, Пруссия научится обходиться без него.

Готфрид посмотрел на говорившего. В этой фразе не было угрозы. И потому она прозвучала особенно тяжело. Он поехал на север. Дорога заняла недели. В орденских домах его встречали одинаковым поклоном, но говорили о разном. В германских землях обсуждали отношения с князьями и доходы домов. Чем ближе становилась Пруссия, тем чаще разговор переходил к людям, коням, новым замкам и литовской границе.

В одном доме Готфрид встретил группу молодых братьев, готовившихся продолжить путь на восток.

— Куда вас направили?

— В Пруссию.

— Всех?

— Всех.

Он посмотрел на их дорожные сумки, оружие, ещё чистые белые плащи. Вечером спросил у местного комтура:

— Много таких проходит?

— Сейчас больше.

— Почему?

Комтур пожал плечами.

— Там нужны люди.

В Пруссии Готфрида встретили уважительно. Уже на следующий день уважение уступило делам. Ему принесли назначения, которые требовали подтверждения. Просьбы о деньгах. Спор между комтурами. Требование увеличить гарнизон. Предложение построить укрепление. Каждый вопрос был срочным. Каждый человек мог объяснить, почему именно его дело нельзя откладывать. В Мемеле разговор стал жёстким.

Один из старших братьев положил перед великим магистром список расходов.

— Эти средства нужны сейчас.

— Я вижу.

— Тогда утвердите.

— Я хочу понять, откуда вы предлагаете их взять.

— Из западных домов.

Готфрид поднял глаза.

— Вы уже запросили?

— Да.

— До моего решения?

Брат выдержал его взгляд.

— Иначе ответ придёт слишком поздно.

Готфрид отодвинул лист.

— Вы хотите, чтобы я управлял Пруссией?

— Да.

— Тогда оставьте мне хотя бы решения.

После этого в комнате стало тихо. Но спор не закончился. В следующие месяцы похожие столкновения повторялись. Деньги. Полномочия. Назначения. Военные действия. Каждый раз у прусских братьев находилось объяснение, почему они не могли ждать. Каждый раз Готфрид понимал их доводы и одновременно видел, как его власть превращается в подтверждение уже сделанного.

После нескольких месяцев в Пруссии Готфрид созвал старших братьев, пытаясь определить хотя бы границу полномочий. Какие решения местные сановники принимают сами. Какие обязаны ждать великого магистра. Какие можно исполнить временно, а потом представить ему на утверждение. Сначала казалось, что речь идёт о простой таблице обязанностей.

Через час стало ясно, что спор касается самой власти.

— Нападение ждать не будет, — сказал один из братьев.

— Военное решение принимаете на месте.

— А деньги на него?

— Если есть в распоряжении комтурства — тоже.

— А если нет?

— Тогда запрос.

— И ждать Венеции?

Готфрид выдержал паузу.

— Если вы каждый раз будете брать деньги сами, запрос станет уведомлением.

Другой брат вмешался:

— А если великий магистр каждый раз будет решать из Венеции, мы будем спрашивать разрешение у человека, который узнает о нападении после того, как сгорят деревни.

Готфрид посмотрел на него.

— Значит, вы хотите великого магистра здесь?

— Я хочу, чтобы власть находилась рядом с тем, чем она управляет.

— А германские дома?

— Они не стоят на Немане.

— Значит, меньше принадлежат Ордену?

Никто не ответил. Совещание закончилось без новой таблицы. Зато каждый вышел из комнаты лучше понимая, почему вопрос не решается одним уставом. В 1302 году в Мемеле напряжение стало открытым. О причинах говорили по-разному даже сами братья. Одни обвиняли великого магистра в нерешительности. Другие — прусских сановников в стремлении присвоить себе слишком много власти. Третьи считали, что спор вообще не о людях, а о том, где должен находиться центр Ордена.

Готфрид слушал всё это и всё меньше верил, что ещё способен примирить стороны одной перестановкой должностей. Перед окончательным разрывом Готфрид получил письмо из германских владений, которое только усилило ощущение тупика. Несколько комтуров просили не переносить управление полностью в Пруссию. Они писали о своих людях, долгах, отношениях с князьями и епископами. Один вопрос повторялся в разных формулировках: если все важнейшие решения будут приниматься рядом с Неманом, останутся ли западные дома частью общего Ордена или постепенно станут только источником денег и новых братьев?

Готфрид прочитал письмо на заседании. Один из прусских сановников сказал:

— Никто не предлагает забыть их.

— Они боятся именно этого.

— Потому что не знают Пруссию.

— А вы знаете их дела?

Брат замолчал. Готфрид положил письмо рядом с прусскими требованиями.

— Вот почему я не могу просто сказать, что правы вы или правы они. Великий магистр существует именно потому, что Орден больше одной земли.

— Тогда где ему жить?

Вопрос снова вернулся к началу. Готфрид устало ответил:

— Если бы место решало всё, мы давно нашли бы самое удобное.

В ту ночь он впервые всерьёз подумал не о том, как выиграть спор, а о том, способен ли ещё сам быть человеком, которого обе стороны считают своим. В Эльбинге в 1303 году он отказался от должности. Карл из Трира встретил его после заседания в небольшой комнате, где на столе ещё лежали бумаги капитула.

— Вы уверены? — спросил Карл.

Готфрид медленно снял перчатки.

— Нет.

— Тогда зачем?

— Потому что они тоже не уверены во мне.

Он посмотрел на дверь, за которой братья продолжали говорить о новом великом магистре.

— А Орден нельзя заставить доверять приказом.

После заседания Готфрид вышел во двор один. Эльбинг был холоднее Венеции не только по погоде. Здесь каждый звук напоминал, что рядом находится территория, которую Орден действительно контролирует: стража у ворот, склады, лошади, люди, приходившие за распоряжениями. Он смотрел на всё это и понимал, почему прусские братья считают центр естественным именно здесь.

И одновременно вспоминал дома на западе, которые не видели литовской границы, но без которых Пруссия получала меньше людей, денег и связей. Карл из Трира подошёл позже.

— Вы могли остаться и продолжить спор.

— Мог.

— Почему не остались?

Готфрид долго молчал.

— Потому что в какой-то момент человек начинает защищать уже не должность, а себя в должности. Я не хочу узнать этот момент слишком поздно.

Карл не нашёл, что ответить. Наутро бывший великий магистр выглядел спокойнее, чем многие из тех, кто добился его ухода. Это спокойствие раздражало их почти сильнее сопротивления. Новым великим магистром избрали Зигфрида фон Фейхтвангена. Через некоторое время он снова оказался в Венеции. В первый день ему принесли несколько пачек корреспонденции.

Италия. Германские земли. Ливония. Пруссия. Зигфрид долго смотрел на стол, потом взял верхнее прусское письмо.

— Это самое срочное? — спросил брат канцелярии.

— Нет.

— Тогда почему с него?

Зигфрид разломил печать.

— Потому что пока оно шло, там уже могли принять решение без нас.

ГЛАВА 4

ОПАСНЫЙ ПРИМЕР

Венеция, осень 1307 года

Письмо из Франции принесли утром. Брат канцелярии вошёл во время совещания и не стал ждать, пока его пригласят говорить.

— Из Парижа.

Зигфрид фон Фейхтванген взял пергамент. Первые строки прочитал молча. Потом начал сначала. Один из братьев спросил:

— Что случилось?

Зигфрид передал письмо дальше. Тринадцатого октября по приказу короля Филиппа Четвёртого во Франции начали арестовывать тамплиеров. Один из старших братьев долго не отдавал письмо дальше. Он служил на Востоке и встречал тамплиеров ещё до падения Акры.

— Я видел их великого магистра, — сказал он наконец. — Не близко. На совете.

Никто не спросил, зачем он это говорит. Человек пытался соединить в голове две картины: рыцарский орден, который десятилетиями казался почти неотделимым от самого понятия крестового похода, и королевских служащих, входящих в его дома с описями имущества.

— Что им предъявляют?

Брат канцелярии перечислил то, что было в письме. Часть обвинений прозвучала настолько тяжело, что молодой рыцарь перекрестился. Старший покачал головой.

— На допросе человек скажет многое.

— Вы считаете их невиновными?

— Я считаю, что мы не знаем.

Зигфрид вмешался:

— И не будем делать вид, что знаем. Для нас сейчас важно другое: король сумел взять людей и имущество раньше, чем спор о вине дошёл до конца.

Именно эта мысль осталась в комнате после того, как письмо убрали. Не одного комтура. Не людей в одном доме. Братьев по всему королевству. Их брали почти одновременно. Королевские люди входили в дома, изымали имущество, опечатывали помещения, составляли списки. Начинались допросы. Человек, читавший письмо, остановился.

— Это невозможно.

— Уже произошло, — сказал Зигфрид.

— Король не может распустить орден.

— Не может.

— Тогда зачем аресты?

Зигфрид протянул руку за письмом.

— Чтобы к тому времени, когда начнут решать, что он может, люди и имущество уже были у него.

В комнате стало тихо. Ещё недавно имя тамплиеров означало силу, деньги, старую славу Святой земли. У них были папские привилегии, земли, дома, связи при дворах. Многие братья Тевтонского ордена знали их не по рассказам. Теперь королевские служащие описывали их имущество. Один из присутствовавших спросил:

— А папа?

— Пока получает известия так же, как мы.

Ответ прозвучал неприятно. Зигфрид свернул письмо и приказал:

— Принесите перечень того, что находится здесь.

Брат не понял.

— Здесь?

— Печати. Казна. Архив. Всё, без чего великий магистр не сможет управлять Орденом.

— Вы думаете, Венеция собирается нас арестовать?

— Нет.

— Тогда зачем?

Зигфрид посмотрел на него.

— Потому что я хочу знать, что именно окажется за чужими воротами, если однажды они закроются.

Через час на столе лежали списки. Не все были полными. Часть документов хранилась в одном помещении, часть в другом. Деньги учитывались отдельно. Некоторые грамоты относились к западным владениям и почти никогда не покидали сундуков. Другие требовались постоянно. Зигфрид перебирал записи.

— Если завтра нам запретят вывозить имущество, что останется у великого магистра?

— Почему завтра?

— Это вопрос.

Брат напротив помолчал.

— Люди, которые успеют выйти.

— А документы?

— Не знаю.

— Деньги?

— Зависит от того, что успеют закрыть.

Зигфрид отодвинул список. Вот этого ему было достаточно. Не страха перед Венецией. Зависимости от решения, которое принимает не Орден. В следующие недели сведения из Франции становились тяжелее. Арестованные давали показания. Звучали обвинения, в которых смешивались слухи, признания под давлением и то, что никто в Венеции не мог проверить. Имущество продолжали описывать. За ужином один из братьев сказал:

— Если такое можно сделать с тамплиерами, папские привилегии стоят меньше печати на пергаменте.

Карл из Трира возразил:

— Печать имеет цену.

— Их это спасло?

— Нет.

— Тогда какая цена?

Зигфрид до этого молчал.

— Та, которую другой признаёт.

Брат посмотрел на него с раздражением.

— Значит, право существует, пока за ним стоит меч?

— Нет. Но меч существует и без права.

Он положил ложку.

— Вот почему нельзя путать одно с другим.

Разговор не успокоил никого. Зигфрид тоже не был спокоен. Он не считал Тевтонский орден похожим на тамплиеров во всём. У них были разные задачи, разные земли, разные отношения с правителями. Но одна черта была общей: дома Ордена находились внутри чужих государств. Германский князь мог быть другом.

Епископ — покровителем. Город — союзником. Сегодня. Никакой обет не заставлял их оставаться такими завтра. Из западных домов начали приходить вопросы. Не распоряжения и не просьбы. Именно вопросы. Что делать, если местный князь потребует опись имущества? Можно ли заранее вывозить часть денег из дома, находящегося в его владениях?