Убийство без прикосновения

Дома вентилятор всё ещё работал. Она не выключала его. Не стала.

Она села на кровать. Рядом лежала сумка с нелепым брелоком. Она смотрела на него долго. Потом достала телефон со стёклами-паутиной и набрала сообщение одной рукой, медленно.

Оскару: Во сколько заканчиваешь?

Отправила. Положила телефон. Легла.

Вентилятор гудел. Пальцы сами нашли чокер и маленький камень на нём. Она не заметила, что держит его.

День четвёртый. До конца оставалось двадцать шесть.

Она закрыла глаза.

Глава 8. Ужин

Двадцать шесть ступеней до третьего этажа. Джулиан считал их, пока поднимался: привычка запоминать выходы ни разу его не подводила. Дом был старый, кирпичный, пахло сыростью и чьим-то жареным луком. Дверь на площадке закрывалась без ключа, на защёлку. Замок можно было открыть кредиткой. Он отметил это и прошёл мимо.

Натали открыла почти сразу. В вязаном платье цвета ржавчины, с мокрыми волосами, пахнущими яблочным шампунем, и с таким выражением на лице, будто всю неделю репетировала эту встречу.

— Ты пришёл раньше!

— Привёз вино. Не знал, что берут к пюре.

— К пюре берут всё. — Она взяла бутылку и чмокнула его в щёку, быстро, как целуют того, в ком ещё не уверены. — Она придёт в семь. Она всегда опаздывает на пять минут, а если ей не хочется, то на двадцать. Не пугайся, она кусается.

— Подруга?

— Лучшая. Единственная. Алиса.

Имя прозвучало в чужой прихожей, как в зале суда. Джулиан не изменился в лице. Он улыбнулся, как улыбается человек, которому назвали незнакомое имя.

Квартира была тесная и тёплая, с низким потолком и книгами везде: на подоконнике, на полу у дивана, в стопке рядом с кроватью. На стене висели фотографии: Натали в детстве, с рыжим котом на руках, Натали на пляже, Натали с кем-то из редакции. Рыжий кот на каждой второй. Майкл. Джулиан остановился перед последним снимком, где кот лежал на подушке и смотрел в камеру с видом существа, которое знает цену всему. Он вспомнил царапину на запястье.

— Хороший, — сказал он.

— Был лучшим.

Она сказала это просто, без слёз, и пошла на кухню. Он смотрел ей в спину и думал о том, что она единственная за последние годы, кого он видел и не запомнил как цель. Это было неудобно.

Алиса пришла в 7:20.

Он услышал её раньше, чем увидел: шаги на лестнице, не торопливые и не медленные, и дверь, которую она открыла сама, не постучав. Вошла так, будто здесь жила. Серая толстовка, старая куртка поверх, джинсы. Волосы мокрые, не уложенные, чокер на шее, кольцо в носу. Ниже, чем он запомнил, и жёстче: так бывает с людьми, которых видишь второй раз.

Она посмотрела на Натали, потом на него.

Это длилось секунду. Ту самую, в которой люди не умеют скрывать. Он ждал, что что-то дрогнет: брови, губы, плечи. Ничего. Ни испуга, ни удивления, ни интереса. Только зрачки на долю мгновения расширились и вернулись, будто объектив подкрутили и навели резкость. Она узнала его. И решила, что покажет это ровно настолько, насколько захочет сама.

— Привет, — сказала она Натали. Потом ему: — Здравствуйте.

— Лисса! — Натали бросилась её обнимать.

— Алиса.

— Прости, привычка. — Она быстро, виновато чмокнула воздух возле её щеки.

Джулиан отметил: «Лисса». И то, как у Алисы чуть дёрнулась скула.

— Это Джулиан, — сказала Натали. — Мой… ну. Джулиан. А это Алиса.

— Мы виделись, — сказала Алиса.

Натали замерла с полотенцем в руках.

— Что?

— На улице. Он помог донести мне сумки. Я переезжала.

Ровно, без нажима. Джулиан поймал себя на том, что восхищается: она не соврала, не сказала ничего лишнего и сделала из него случайного прохожего, который просто оказался рядом. Взяла историю и повернула её так, как было нужно ей.

— Мелочь, — сказал он.

— Мир тесен! — Натали всплеснула руками. — Да блин, как я рада. Садитесь, сейчас всё остынет.

Стол был накрыт на троих. Пюре, котлеты, салат из огурцов, бутылка вина, которую привёз Джулиан, и две свечи в старых подсвечниках. Он сел напротив Алисы, Натали между ними.

Алиса ела молча и быстро, как едят, когда голодны, но не показывают. Крошила хлеб пальцами. Джулиан не смотрел на неё прямо. Он смотрел на то, как она держит вилку, как поглядывает в сторону окна, как села: так, чтобы видеть и дверь, и его. Он сам выбрал бы то же место.

— Рассказывайте, — сказала Натали, наливая вино. — Что у вас там, Джулиан? Вы же обещали рассказать про работу.

— Командировка. Скучная: бумаги, отчёты, чужие столы.

— Скучная! — Она повернулась к Алисе. — Я тебе рассказывала, как мы познакомились?

— В баре.

— В баре, да, но ты не знаешь главного. Я сидела одна, ну, в общем, был плохой день. И тут подходит он. Сел рядом, спрашивает, не помешает ли. И говорит: я вообще-то агент ФБР, мы умеем сидеть. Я думала, он шутит!

Алиса поперхнулась.

Не сильно: коротко, сухо, но так, что вилка стукнула о тарелку, а пюре на ложке дрогнуло. Она закашлялась, взяла стакан, отпила. Глаза слезились. И когда она наконец подняла их, то посмотрела на него. Первый раз за вечер: прямо, не боком.

Этот взгляд Джулиан видел редко. Без страха. Без обиды. Без желания понравиться. Холодный и чистый, как стекло, в котором ничего нет, кроме подсчёта.

— Вы из ФБР, — сказала она.

— Да.

— Не из полиции.

— Это то же самое, только с другим жетоном.

— Нет, — сказала Алиса. — Совсем не то же.

— Алиса, ты чего? — Натали забеспокоилась. — Ты красная.

— Подавилась. Бывает.

Она допила воду. Отодвинула стакан. Джулиан следил, как она выравнивает дыхание, и узнавал в этом своё. Так он сам учился держать лицо в двенадцать лет.

— И что ФБР делает в Миннеаполисе? — спросила она так, будто интересовалась ценой на яблоки.

— Работает.

— Над чем?

— Над делами, которые идут через границы штатов.

— Интернет, например?

— Иногда.

— Страшное дело.

— Алиса, не допрашивай, — сказала Натали. — Он на ужине.

— Я спрашиваю.

— Пусть, — сказал Джулиан. Он взял вилку, повертел. — Мне нравится, когда спрашивают.

— Почему?

— Тогда видно, чего человек боится.

Алиса чуть наклонила голову. Взгляда не отвела.

— А вы чего боитесь?

— Ничего.

— Все чего-то боятся.

— Конечно. Просто я не из тех, кто это показывает.

— Видимо, из тех, кто красиво говорит, — сказала она.

Он улыбнулся уголком рта. Обидно не было. Так бьют на пробу, чтобы найти слабое место.

— Вам не нравится, как я говорю?

— Вы говорите слишком красиво. Можно проще?

— Можно. — Он положил вилку. — Мне интересно, чем вы занимаетесь.

— Я? Данные.

— Какие?

— Чужие.

Пауза. Натали рассмеялась, неуверенно, как смеются, когда не поняли шутки.

— Алиса работает с компьютерами, — сказала она. — Фрилансит. Что-то про безопасность.

— Про безопасность, — повторил Джулиан.

— Про то, чего у людей нет, — сказала Алиса. — Но они думают, что есть.

Он смотрел на неё секунду. Две. Она не отвела глаз. У неё шевельнулась мышца у виска.

Остальной ужин пошёл как по накатанному. Натали говорила о редакции, о том, что завтра последний день, о новой работе, о том, что в магазине рядом с домом теперь продают то самое печенье с изюмом, от которого она без ума. Джулиан отвечал ровно и тепло: умел. Спрашивал про рукопись, про кота, про коллег. Улыбался в нужных местах и смотрел на Натали так, как смотрят на женщину, которая нравится.

Алиса наблюдала. Один раз, когда он наклонился налить Натали вина, она взглянула на его руку: на запястье, на часы. Дважды на дверь. Он сосчитал и это.

— Десерт! — объявила Натали, вставая. — Яблочный пирог. Мамин рецепт, с корицей. Я два часа возилась.

Запах пришёл раньше, чем она вернулась: тёплый, сладкий, плотный, с горячим сахаром. У Джулиана свело челюсть. Он дышал ртом, глядя на свечу, и не подал виду. Только пальцы под столом сжали салфетку.

Натали поставила пирог на стол и начала резать.

— Мне не нужно, — сказал он.

— Совсем?

— Сладкое не ем.

— Ну попробуй хоть кусочек! Я старалась.

— Не ем, — повторил он ровнее.

Натали надула губы, обиженно, шутливо. Алиса не смотрела на пирог. Она смотрела на него: прямо, пристально, без выражения. Она заметила не то, что он отказался, а как. Челюсть. Пальцы. Дыхание.

Он встретил её взгляд и не отвёл глаз. Салфетку под столом так и не выпустил.

— Давайте я помогу, — сказала Алиса и встала, взяв тарелки. — Натали, оставь, я уберу.

— Я сама.

— Сядь. Ты весь день на ногах.

Натали удивлённо села. Алиса понесла посуду на кухню. Через минуту оттуда донёсся шум воды.

— Она никогда не помогает, — прошептала Натали. — Ты ей понравился.

Джулиан не ответил. Встал, взял пустую корзинку из-под хлеба.

— Я отнесу.

Кухня была маленькая, жёлтая, с окном во двор. Алиса стояла у раковины спиной к нему, руки в мыльной пене. Вода шумела. Он поставил корзинку на стол и встал так, чтобы быть рядом, но не слишком: на расстоянии, которое выбирают, когда хотят, чтобы человек чувствовал присутствие и не мог обвинить в нахальстве.

— Можно прямо? — сказала она, не оборачиваясь.

— Нужно.

— Вы за мной пришли или за ней?

Перед ним был её затылок. Мокрые волосы, тонкая шея, чокер с маленьким белым камнем. Спрашивать её про Дэмиена, когда за стенкой Натали, было глупо. Сейчас важнее было другое: сколько она знает о нём.

— Я не знал, что вы существуете, пока Натали не сказала.

— Врёте.

— Откуда вы знаете?

— Вы ответили слишком быстро. — Она наконец повернулась, вытерла руки о полотенце. — Люди, которые говорят правду, обычно думают секунду.

Он ничего не сказал. Слишком быстро. Эту фразу ему говорили за неделю во второй раз, и во второй раз она была правдой. Что-то холодное прошло по затылку. Не страх: азарт.

— Если вы что-то сделаете ей, — сказала Алиса тихо, без угрозы в голосе, и от этого было страшнее, — я не буду думать про закон.

— Вы угрожаете агенту ФБР?

— Предупреждаю нормального человека.

Он не ответил. Алиса снова открыла кран и взяла следующую тарелку. Мыла её дольше, чем нужно, и ни разу не обернулась проверить, здесь ли он. Знала, что здесь. Она не вспыхнула и не притворилась. Стояла в жёлтой кухне чужой подруги, с мокрыми руками, и держала его взглядом, как держат нож — на всякий случай.

— Я не вредил ей, — сказал он.

Это была правда. Пока.

Алиса посмотрела на него ещё секунду. Потом кивнула, не поверив ни капли, и сказала:

— Хорошо.

Дверь скрипнула. Вошла Натали с остатками пирога.

— Вы тут что, шепчетесь?

— Обсуждали политику, — сказала Алиса. — Он за демократов.

— Он не за демократов, — сказал Джулиан.

— Тем более.

Натали посмотрела на мокрые руки Алисы, потом на него. Рассмеялась на полсекунды позже, чем следовало, и принялась разливать чай.

Алиса ушла в десятом часу. Натали пыталась её удержать, но она уже стояла в куртке у двери, как стоят люди, которые давно решили, что остаться значит сдать территорию.

— Спасибо за ужин, — сказала она. — Пирог был хорош.

— Ты даже не попробовала!

— По запаху.

На Джулиане она задержала взгляд.

— Было интересно, агент.

— Джулиан.

— Агент, — сказала она.

Открыла дверь и вышла. Её шаги спускались вниз, не торопясь, без перил. Двадцать шесть ступеней.

Натали стояла, прислонившись плечом к косяку, и улыбалась.

— Ну как тебе?

— Интересная.

— Она всем сначала не нравится. А потом привыкаешь. — Она вздохнула. — Мне кажется, ты ей понравился.

— Мне тоже.

Он не врал. Алиса не боялась. Значит, у неё либо нет страха, либо есть план. Её руки пахли мылом и яблоками. И смотрела она так, будто это она его выбирала.

Она его сосчитала: дважды дверь, один раз руки.

Он её — тоже.

— Останешься? — спросила Натали.

— Конечно.

Он закрыл дверь и повернул защёлку. Внизу, где-то далеко, хлопнула подъездная дверь.

Глава 9. Сделка

У неё не было режима. Это Джулиан понял на третий день.

Он думал, что нужно только время: пару вечеров под окнами, и график сложится, как складывается у всех. Люди ходят на работу, возвращаются, ужинают, ложатся. Даже одинокие. Даже те, кому нечего скрывать. Но Алиса могла выйти из подъезда в три часа дня, а могла в четыре утра, могла не выйти двое суток, а на третьи пройти пешком четыре мили в никуда и вернуться. Окно её однокомнатной квартиры на втором этаже горело то до рассвета, то не горело вовсе. Иногда в нём мелькал огонёк сигареты: она курила прямо в комнате и не закрывала створку.

Адрес он узнал в ту же ночь после ужина. Натали спала, закинув руку за голову, телефон на тумбочке не заблокировался. Он просто открыл переписку. Одно сообщение четырёхдневной давности: Переехала. Новая дыра, зато без Дэма. Ключ у соседки. Адрес в конце. Он запомнил, положил телефон на место и лёг рядом, глядя в потолок. Натали пробормотала что-то во сне и перевернулась. Вины он не чувствовал. Он вообще не чувствовал ничего, кроме спокойного удовлетворения, как у человека, у которого сошлась первая цифра шифра.

Утром он ушёл, пока она спала. Через день пришло сообщение: Ты где? Скучаю. Он прочитал и не ответил. Через два: Всё в порядке? Он не ответил и на него. Он отступил так, как умел отступать: тихо, без объяснений, не сжигая мостов. Он делал так со всеми: давал тепло ровно столько, сколько нужно, а потом уходил в холод и ждал, пока человек сам начнёт тянуться. Натали была мостом. Мосты не нужно держать тёплыми. Их нужно держать на месте.

Она работала по ночам. Это было понятно. Теперь она работала у Кита, в подвале жилого дома: каждый второй вечер она спускалась туда по крутой лестнице и пропадала до рассвета. Он видел, как Кит, невысокий, лысеющий, нервный, уходил около полуночи и запирал дверь снаружи. Видимо, так у них было заведено: чтобы к ней никто не вошёл. Алиса оставалась. Он видел, что на окне подвала нет решётки.

Он ждал. Умел.

В ночь на понедельник, в половине второго, Кит ушёл. Джулиан выждал десять минут. Потом вышел из машины, спустился по лестнице, достал из кармана тонкий инструмент, который носил на связке, и открыл замок за четыре секунды. Замок был смешной. Кит экономил.

В подвале горел только экран. Алиса сидела спиной к двери, в наушниках, с сигаретой в зубах и не оборачивалась. Свет бил ей в лицо, делая его бледным и плоским, как фотографию. Ноутбук был открыт. Что на экране, он не видел. Но видел, как её плечо чуть дёрнулось: не от звука, от сквозняка.

Она вынула один наушник. Не повернулась.

— Дверь была закрыта.

— Замок смешной.

— Знаю. Кит экономит.

Она сняла второй наушник, положила на стол, затушила сигарету в крышке от банки. Очень медленно, как делают, когда пытаются выиграть три секунды. И закрыла крышку ноутбука: одним движением, без спешки.

Он шагнул вперёд, и она рванулась.

Не к двери: боком, под руку, к лестнице. Быстро, но не так, как нужно. Он перехватил её за запястье на втором шаге, потянул на себя, и она ударила локтем. Попала в рёбра: не сильно, но точно. Он выдохнул. Развернул её, прижал спиной к металлическому шкафу. Шкаф загудел, как колокол.

Она не кричала. Она била, коротко, зло: коленом, локтем, пяткой по голени. Умела не так, как умеют бойцы, а как умеют те, кто знает, куда попасть, потому что научился на синяках. Он перехватил обе её руки, свёл за запястья над головой и прижал к холодной стене.

Она дёргалась и не могла. Он чувствовал, как под его пальцами бьётся пульс: быстрый, горячий, как у зверя. Её дыхание на его щеке было рваным. Табак, мятная жвачка и что-то ещё, тёплое, своё. Она смотрела на него снизу вверх. Глаза тёмные, расширенные. И в них не было страха. Была ярость. И расчёт.

Он держал её крепко. Пальцы сомкнулись на запястьях ровно настолько, чтобы она не могла провернуть руку, а коленом он прижал её колено к стене, чтобы не было замаха. Она рванулась раз, другой, проверяя, где кончается его хватка. Не нашла. Тогда перестала тратить силы на руки. Взгляд ушёл ему за плечо, к двери, к лестнице, и вернулся. Она только напрягла плечи и держала их так, пока мышцы не начали дрожать. И отпустила: сначала плечи, потом спину. Медленно, нехотя. Он почувствовал под пальцами, как её тело признало: он держит.

Они стояли так секунд пять. Или десять. Или больше. Он слышал, как стучит её сердце. Или своё.

Сердце у него шло так, как шло только рядом со смертью. Здесь смерти не было. Была её ярость. И то, что она не просила пощады.