Убийство без прикосновения

Aelita Brett

Убийство без прикосновения

Предупреждение о содержании

18+

Книга «Убийство без прикосновения» предназначена для читателей старше 18 лет. В ней затрагиваются тяжёлые темы и присутствуют сцены, которые могут вызвать сильный эмоциональный отклик. Преступления показаны с точки зрения героев, без романтизации насилия.

В книге присутствуют:

— убийства, жестокое насилие и пытки, в том числе показанные глазами героя;

— тема самоубийства, в том числе с упоминанием подростка;

— домашнее насилие, физическое насилие над ребёнком и другие преступления против несовершеннолетних;

— смерть ребёнка;

— удушение, преследование, шантаж, психологическое давление и манипуляции;

— алкоголь и наркотики;

— сцены близости между взрослыми по взаимному согласию.

Как это показано

Насилие над детьми представлено как преступление и источник тяжёлой травмы, а не как развлечение или способ оправдать жестокость. Сцены убийств показаны жёстко, без смягчения.

Если перечисленные темы могут быть для вас болезненными, пожалуйста, учитывайте это при выборе книги и берегите себя.

Пролог

Портленд. Весной.

Мэттью Дойл раздал долги в четверг.

Не все, только те, что мог. Двести долларов брату, которому давно не звонил. Сто пятьдесят соседу снизу — за какую-то ерунду, о которой тот и сам забыл. Он ходил по подъезду с конвертами и говорил: «Нашёл. Должен был». Сосед смотрел на него так, как смотрят на человека, который вдруг заговорил по-французски.

С работы он ушёл в начале месяца. Пропуск отдал охраннику и попросил не провожать. Квартира тоже была уже не его: он продал её за два дня первому, кто позвонил, и в понедельник въезжали новые хозяева. Диски он раздал, пальто тоже, кофеварку выставил за дверь с запиской «Берите». Остались стол, кровать, табурет и ноутбук.

Письмо пришло в 21:12.

От Лены. Тема: «Нашла».

Мэтт, смотри, что я нашла на папиной флешке. Арбуз на крыше у деда, помнишь? Кажется, мы там смеёмся. Ссылка ниже, видео тяжёлое.

Он прочитал дважды. Лена не писала ему с Рождества, он ей — с осени, и оба делали вид, что это просто занятость. Он закрыл лицо ладонью и долго сидел так. Когда отнял руку, ладонь была мокрой.

Он нажал на ссылку.

Экран мигнул, потом ещё раз. Открылось окно, за ним второе, третье. Они ложились друг на друга быстрее, чем он успевал их закрывать. Он выдернул шнур, зажал кнопку питания и держал, пока не побелел палец. Ноутбук не выключился. Вентилятор выл всё выше и тоньше, корпус под ладонью стал горячим.

— Нет. Нет, подожди. Там же всё…

Там было всё: двадцать лет работы, фотографии матери, переписки, которых он стыдился, и несколько таких, которых не стыдился. Из-под клавиш потянуло горячей пылью. Внутри что-то сухо щёлкнуло, вентилятор смолк, экран погас.

Он нажал кнопку питания. Ничего. Ещё раз. Ничего.

Стало тихо. Остался только запах.

Телефон на столе засветился.

На экране стоял значок приложения, которое он удалил три года назад. Старая соцсеть, аккаунт ещё со времён колледжа: на аватарке — фотография с чужого дня рождения, в друзьях — люди, чьих имён он уже не помнил. Пароль он давно забыл и был уверен, что там никого нет.

Одно новое сообщение. Одно слово.

Он прочитал его и не удивился. Так читают расписание поезда, на котором ездят каждый день.

Сегодня?

Пальцы дрожали, он трижды промахнулся мимо букв. Ответил одним словом и отправил.

Да.

Ответа не пришло.

Потом он стёр всё: переписку, контакты, фотографии, которых было немного, заметки. Каждый раз телефон спрашивал, уверен ли он, и каждый раз он нажимал «Да». Когда экран стал пустым, как у телефона из магазина, он положил его на стол экраном вниз.

В ящике нашлись ручка и пара листов. Он давно не писал от руки, пальцы забыли, как держать ручку. Начал и зачеркнул. Начал снова. Одна строка вышла сама, будто её продиктовали. Он перечитал её и узнал — так узнают голос из соседней комнаты.

Он писал долго. В окне напротив женщина в жёлтых перчатках мыла посуду, без спешки, тарелку за тарелкой.

Когда он закончил, буквы расплывались — то ли от слёз, то ли рука уже не слушалась. Вышло почти две страницы. Он сложил листы пополам, потом ещё раз и положил на середину стола, придавив кружкой, которую забыл отдать.

И тут он заревел.

Некрасиво, в голос, всем телом. Воздух приходилось втягивать силой. Он сидел на полу у кровати, обхватив колени, и выл в собственные руки, чтобы не услышали соседи. Никто не постучал. Никто не спросил. За окном шумела весна чужими голосами.

Потом затих. Посидел. Дыхание выровнялось, стало почти спокойно. Почти.

Прошло полчаса, может, час. Он не считал. В какой-то момент понял, что сидит уже не от горя, а оттого, что надо встать, а встать страшно.

Он встал и вытер лицо рукавом.

В шкафу висел ремень. Кожаный, тяжёлый, отцовский. Единственная вещь, которую он так и не смог отдать: не придумал, кому нужен чужой отцовский ремень. Он провёл пальцем по пряжке. Пряжка была холодная.

Он не торопился. Впервые за долгое время спешить было некуда.

Табурет был тот самый, с облупленной краской, на котором он сидел, когда курил в форточку. Он подставил его под трубу. Затянул ремень, проверил узел, дёрнул. Держит.

В окне напротив всё ещё мыли посуду. Женщина подняла голову, посмотрела в его сторону и не увидела. В тёмном стекле его уже почти не было.

Кожа легла на шею плотно, почти нежно. Слёзы текли по щекам и капали на воротник. Он всхлипнул — коротко, по-детски — и затих.

— Ладно, — сказал он вслух. Голос сорвался. Никому.

Оттолкнул табурет.

Глава 1. Миннеаполис

Номер на семнадцатом этаже смотрел на город, как хирург на вскрытый череп.

Джулиан Кроу стоял у панорамного окна, руки в карманах, плечи расслаблены, лицо ровное. Миннеаполис ночью был похож на разлитую по столу лужу: тёмную, с мерцающими разводами, бесконечную. Где-то внизу текла Миссисипи. Он не видел её, но знал, что она там. Знание было лучше, чем вид. Знание всегда было лучше.

Окно занимало всю стену — сплошной лист тонированного стекла, без рамы и переплёта. Сверху всё мелкое становилось плоским и понятным, а люди превращались в точки. Ему нравилось. Он их не видел, и это было удобно. Из окна его вашингтонского кабинета город выглядел так же — муравейником, и Джулиану каждый раз хотелось наступить.

Пальто он так и не снял, хотя отель топил так, будто в сентябре гостям нужна сауна. Тяжёлое, тёмное, своё. Жары он не замечал.

На кровати лежали четыре папки.

Он сбросил на пол тугое белое покрывало и разложил папки веером на простыне. Верхний свет не включал: хватало того, что сочилось с улицы и из ванной. В полутьме лица на обложках казались не мёртвыми. Ушедшими.

Мэттью Дойл, сорок один, Портленд, программист. С фотографии он смотрел так, как смотрят люди, которых попросили улыбнуться, а они не поняли зачем. За месяц до смерти уволился и продал квартиру. Его компьютер превратился в кирпич: диск стёрт до нулей, прошивка платы переписана, ноутбук больше не включался. В лаборатории сказали, что так не ломаются. Так ломают. В кэше телефона остался один адрес — почтовый сервер, зарегистрированный в Миннеаполисе. Записка занимала почти две страницы. Джулиан прочёл её трижды. Там было всё, что положено, и одна фраза посередине, которая ни к чему не относилась и торчала, как чужой палец на снимке: «Я никогда не любил этот город, но он хотя бы знал, как меня зовут».

Рейчел Нг, тридцать четыре, Остин, бухгалтер. Вернула долги, все до цента, удалила соцсети и сказала подруге: «Я устала быть собой». Люди, которые собираются уйти, любят, чтобы счета сходились. Записки не нашли. Компьютер — кирпич. Телефон — тот же сервер, тот же город.

Кевин Лоусон, двадцать девять, Чикаго, преподаватель музыки. Сдал ключи от класса и перестал ходить на репетиции. На столе осталась недопитая чашка чая. Джулиан задержался на ней дольше, чем на записке из трёх строк. Чай оставляют, когда собираются вернуться. Или когда хотят, чтобы так думали. Компьютер — кирпич.

Дебора Финч, пятьдесят два, Сиэтл, журналистка, вдова. Закрыла ноутбук и больше не открывала, а редактору сказала, что берёт паузу. «Пауза» — слово, которое оставляет дверь приоткрытой. Записки нет. Компьютер — кирпич.

Общего почти ничего: разные города, возрасты, профессии, ни одного пересечения по знакомым и соцсетям. Он проверил сам, его люди проверили дважды. Общее было в другом. Каждый из четверых за месяц до смерти начал замолкать и уходить, под конец раздал долги и вещи и сказал кому-то короткую фразу, которая была не его. А потом компьютер выполнил чужую команду. Два телефона вели в один город.

Две записки из четырёх. Это могло ничего не значить. А могло значить, что остальные тоже писали, но записки исчезли.

На трёх страницах, которые он принёс Эллисон, были выписаны не совпадения, а несовпадения: то, чего не было, но должно было быть. Она держала листы двумя пальцами, как мокрую тряпку.

— Ты уверен, что это не совпадение?

— Я уверен, что это структура.

— Ты всегда так говоришь.

— И всегда оказываюсь прав.

Она вздохнула и подписала.

— Месяц, — сказала она, не поднимая глаз от бумаг. — Разберись и возвращайся. И разговор о командировках закрыт. Твой брат уже спрашивал, когда ты снова будешь в городе.

Он не ответил.

В номере щёлкнул и загудел кондиционер. Кабинет Эллисон пропал. Остались жёлтая лампа над кроватью и папки на покрывале.

Он собрал папки и убрал в портфель, а портфель поставил на стол у окна. Углы параллельно краю стола.

Душ он принимал долго, горячий, до покраснения кожи. Вода текла по шраму, который шёл от виска к темечку. Джулиан не думал о шраме. Он думал о фразе про город, который знал, как зовут Мэттью Дойла.

Он выключил воду и постоял, слушая, как капает. Кафель под ногами был белый, безупречный, гостиничный. На таком кафеле ничего не остаётся: ни пятен, ни следов, ни воспоминаний. Утром придёт горничная, протрёт, и будет чисто.

Он растёрся жёстко, без нежностей, как протирают оружие, обернул полотенце вокруг бёдер и посмотрел в зеркало.

Зелёные глаза. Прямая спина. Лицо, которое могло бы принадлежать актёру из рекламы дорогих часов, политику или тому, кто продаёт людям ненужное и смотрит так, что им хочется купить. Шрам от виска к темечку, бледный, рельефный, как дорога на карте. Он его не прятал. Люди любят шрамы: шрам делает человека интересным и сложным. Джулиан Кроу не был сложным. Он был прямым, как нож. Но и нож бывает красивым, если правильно положить его на свет.

На левом плече — дракон. Тёмный, подробный: чешуя, крылья, пасть. Под ним — то, что было раньше. Джулиан не смотрел.

Белая футболка, чёрная куртка, тёмные прямые джинсы без дыр и потёртостей. Потёртостей он не носил. Потёртость — это износ. Он поправил часы на запястье и вышел.

На улице пахло осенью и выхлопом.

Миннеаполис в сентябре не знал, чего хочет. Лето цеплялось за тротуары тёплым асфальтом, но воздух уже стал прозрачным и жёстким, как первое предупреждение. Люди шли по Николет-авеню с куртками, наброшенными на плечи, будто ещё не решили, надевать ли. Синоптики обещали к выходным похолодание. Синоптики не знали ничего.

Из пекарни, которая работала допоздна, тянуло корицей и горячим сахаром, и у Джулиана свело челюсть. Он прошёл мимо. Он не любил этот запах. Никогда. И не спрашивал себя почему.

Телефон в кармане коротко дрогнул, один раз, будто кто-то постучал изнутри. Он достал его, глянул и убрал обратно. Одна буква — «А.». Брат звонил третий раз за неделю. Джулиан шёл дальше, не ускоряя шага, и только дракон на плече на секунду стал горячим.

В каждой витрине шёл он сам, высокий, светлый, в чёрной куртке. У закрытой аптеки сидела старая овчарка и ждала хозяина. Он глянул на неё и пошёл дальше.

Записки ничего не стоили. «Устал», «прости», «достаточно» — так пишет каждый. Другие искали мотив. Джулиан искал управление. Мотив можно подделать. Структуру — нет.

Он видел двоих, кто умел довести человека до края и ни разу его не коснуться. Один сидит. Второй до сих пор где-то ходит. Но доказать это Джулиан не мог. Пока.

Бар назывался «The Local». Сюда приходили пить, а не притворяться.

Джулиан свернул, увидел вывеску и зашёл.

Внутри было темно и тесно. Низкий деревянный потолок, под ним трубы, выкрашенные в чёрный. Кирпичные стены, на них чёрно-белые рамки: мосты, реки, люди, которых никто не знал. Пахло пивом, деревом и старым табаком, который давно впитался в кресла. Играл блюз, тягучий, с гитарой, которая держала ноту, как человек, не желающий заканчивать разговор. Би Би Кинг — The Thrill Is Gone.

Он выбрал место у стойки, откуда были видны и дверь, и зеркало за бутылками. Бармен — толстый, рыжий, с бородой лесоруба и выцветшим якорем на предплечье — налил, не спрашивая марку. Джулиан не возразил. Бурбон был хорош.

Он сделал первый глоток и почувствовал взгляд. Не услышал, не увидел — почувствовал, как сквозняк на коже.

Оборачиваться не стал. Посмотрел в зеркало, старое, с тёмными пятнами по краям, где бутылки казались выше, а лица уже. За три стула от него сидела женщина. Рыжие волосы чуть ниже плеч, не убраны, просто лежат, как лежится. Левое плечо открыто, рубашка сползла, и она её не поправляла. Бокал с чем-то прозрачным. Она смотрела в телефон. Минуту назад она смотрела на него.

Он допил и повернулся на стуле — медленно, будто только сейчас заметил, что в баре есть другие люди.

— Не помешаю?

Она подняла глаза: карие, смешливые. Не красавица в журнальном смысле. Её красота приходила на третьем взгляде.

— Зависит от того, что вы собираетесь сделать.

— Пока ничего. Сижу.

— Хороший план.

— Я агент ФБР. Мы умеем сидеть.

Она моргнула, потом рассмеялась, коротко, по-настоящему.

— Серьёзно?

Он показал жетон. Не для дела, просто так. Она посмотрела на жетон, как смотрят в меню: с интересом, без трепета.

— Вы ведь не местный, да?

— Командировка. Первый день.

— Опасная?

— Не скажу, даже если да.

— Почему?

— Тогда вы уйдёте, а я этого не хочу.

Она прищурилась и разглядывала его дольше, чем разглядывают жетон.

Её глаза скользнули выше, к виску.

— Откуда шрам?

— Служба.

— Пуля?

— По касательной.

— Больно было?

— Не помню. Быстро было: вспышка, потом уже больница.

История была хорошая и ничего не стоила.

— Хороший ответ, — сказала она. — Я бы такой записала.

Он не стал спрашивать.

— Как вас зовут? — спросила она.

— Джулиан.

— Просто Джулиан?

— Пока просто.

Она допила, поставила бокал и повернулась к нему: колено к колену, локоть на стойку. На левом запястье, у самой ладони, тянулась царапина, свежая, длинная, будто от кошачьих когтей. Она её не прятала, но и не показывала. Джулиан посмотрел на царапину и ничего не спросил.

— Я Кейт, — сказала она.

Имя прозвучало с запинкой в полвдоха, как пальто, которое примеряют перед зеркалом. Он счёл это кокетством.

— И если вы собираетесь продолжать в этом духе, мне нужен ещё один коктейль.

Он заказал два: ей то же, себе ещё бурбон.

— Ну и зачем вам это? — спросила она, принимая бокал.

— Что?

— Ну вот это всё. Вечер с незнакомкой, чужой город. У вас же дело, а агенты по делу в барах не сидят, это все знают.

— Откуда вы знаете, что делают агенты?

— Из фильмов.

— В фильмах много чего показывают.

— А вы?

— А я пока просто сижу. Работаю лучше, когда не думаю о деле.

— Да все так говорят. И все врут.

— Я знаю, когда человек врёт. Это же моя работа.

— И я вру?

— Сейчас нет. Но будете.

Она рассмеялась, дольше, чем в первый раз, и откинула волосы со лба.

— Ладно, агент Джулиан. Раз вы знаток лжи, скажите, что я скрываю.

— Вы не одна. Не в смысле компании. У вас кто-то есть. Мужчина, который думает, что вы дома. Или у подруги.

Улыбка исчезла на секунду. Потом вернулась, но уже другая, та, что прикрывает.

— Хороший трюк. Только у меня никого нет. Вы промахнулись, агент.

Он не поверил.

— Тогда простите.

— Да не надо прощения, — сказала она. — Вы просто смотрите, что я сделаю. Я же вижу.

Он поднял стакан. Отвечать было незачем.

Они разговаривали. Он не спрашивал о её работе: это было скучно. Она не спрашивала о его деле: это было умно. Говорили о городе, о холоде, который идёт, о баре, о том, почему она здесь одна. Она ответила «просто так». Он знал, что это неправда, а она знала, что он знает.

— Я здесь, потому что мой кот умер, — сказала она вдруг.

Он этого не ждал. Она смотрела в бокал, и это уже не было «просто так».

— Сочувствую.

— Его звали Майкл, как архангела. А сам был просто рыжий и толстый, спал у меня на подушке каждую ночь. Ну и вот.

Она покрутила пустой бокал за ножку. Слёз в глазах не было, но было то, что он узнал: усталость от потери. Как будто жизнь — это рюкзак с дырой, и всё время что-то высыпается, и ты уже не нагибаешься.

Джулиан этого не чувствовал. Он видел.

— Майкл — хорошее имя для кота.

Она улыбнулась. Значит, сказал правильно.

Музыка сменилась, теперь играло что-то медленное, с пианино. Он наклонился ближе, не резко и не жадно. Она не отстранилась.

— Здесь шумно.

— И что?

— Я знаю место потише.

— Вы же в городе первый день.

— Я знаю место, — повторил он, и уголок его губ приподнялся.

Телефон у её локтя засветился. Она накрыла экран ладонью раньше, чем он успел прочесть имя, и убрала телефон в сумку.

— Уже поздно, — сказала она. — Мне правда пора, я…

Она не договорила.

— Я настаиваю.

Он не повысил голос и не придвинулся. Смотрел и ждал.

Она потянулась за сумкой и задержалась у его плеча на вдох дольше, чем нужно. Взгляд скользнул к его губам и вернулся. Пальцы на ремешке разжались, потом сжались снова.

Она решала. Он не торопил.

— Ладно. Только ненадолго.

Он встал первым и протянул руку. Пальцы у неё были прохладные.

У двери она обернулась.

— Вы точно знаете, куда мы идём?

— Нет.

Это была правда.

Она засмеялась в третий раз, и этот смех был лучшим, потому что в нём не было проверки.

На улице похолодало, или ему показалось. Фонари на Николет-авеню бросали на тротуар жёлтые круги, и они шли из круга в круг: он чуть впереди, она рядом.

На углу у банка стоял человек в сером пальто. Не курил, не смотрел в телефон, просто стоял. Джулиан не обернулся.

— Вы всегда идёте первым? — спросила она.

— Да.

— А если я захочу повернуть?

— Повернёте.

— А вы?

— Догоню.

Она хмыкнула и ускорила шаг, пока не поравнялась с ним. Плечо к плечу.

Где-то за кварталами, за крышами, за рекой, которую он не видел, но знал, город спал. Или не спал: города не спят, они притворяются, и этим тоже похожи на людей.

Город, который знал, как зовут Мэттью Дойла.

Два телефона ведут сюда. В город, который на месяц стал его. Каждому из четверых понадобился месяц. Если он прав, кто-то уже начал замолкать, и через месяц будет следующий. Если не прав — следующий будет тоже, и он не узнает почему.

Он найдёт. Он всегда находил.

Но это завтра.

А сейчас были бурбон, холод миннеаполисской ночи и царапина на запястье Кейт. Кот умер, а царапина ещё не зажила.

Он не думал об этом. Пока.

Глава 2. Местные

Он проснулся в начале седьмого. Правая половина кровати была смята и уже остыла.

Имя он помнил. Это было странно: имён он не запоминал, если не собирался ими пользоваться. Кейт. На тумбочке лежала салфетка с номером, написанным угловатым торопливым почерком. Он посмотрел на неё секунду, смял и бросил в корзину. Постоял над корзиной.

Машину из проката пригнали к отелю к половине восьмого: чёрный BMW, ключ на кольце с пластиковой биркой. Парень в форменной куртке ждал у входа с планшетом. Джулиан расписался не читая и сел за руль.

Здание муниципалитета на Южной Четвёртой строили так, чтобы человек на ступенях почувствовал себя маленьким. Розовый гранит, тяжёлые своды, узкие окна, башня с часами. Джулиан поднялся по ступеням без спешки.

Внутри пахло старым ковром, остывшим кофе и бумагой. На третьем этаже к этому примешалось другое, сладкое и тёплое: кто-то ел булочку с корицей. Джулиан задержался на площадке на полшага дольше, чем нужно. Челюсть свело. До конца коридора он дышал ртом.

Отдел занимал одну комнату. Пять столов, четыре заняты. Пятый, у окна, стоял пустой: новенький ноутбук, телефон, ничего лишнего. Джулиан сел за него спиной к двери, из-за которой тянуло корицей. Обычно он так не садился.

Люди за остальными столами делали вид, что заняты, и следили за ним краем глаза. Федерал из Вашингтона. Чужой. Ему это нравилось. Взгляд, который не любит, всё равно взгляд.

Читать комнату он научился давно и не по своей воле.

Он открыл ноутбук и положил рядом четыре папки. Тоби прислал утром то, что он просил: выборку по способу совершения. Осуждённые за компьютерное мошенничество и несанкционированный доступ, освобождённые в Миннесоте за последние два года. Сервер здесь — значит, и руки, скорее всего, здесь. Одиннадцать имён, у каждого фотография, срок, адрес и куратор. Рабочая выборка, из тех, что составляют первой. Он пробежал её глазами. Имена как имена. Только один на тюремном снимке улыбался: Грэм Холт, тридцать четыре года. Не в камеру, а куда-то мимо, будто за спиной фотографа кто-то стоял.

Шаги он услышал раньше, чем увидел человека: тяжёлые, размеренные, с лёгкой хромотой на правую ногу. Рей Колдуэлл встал в дверном проёме и заполнил его собой. Крупный, седой, в пиджаке, который жал в плечах. Лицо обветренное, глаза серые, маленькие, внимательные. Усталые и настороженные.

— Кроу?

— Да.

— Колдуэлл. Рей. — Руки он не протянул. — Стол, вижу, нашли.

— Он единственный пустой.

Рей подошёл и остановился на таком расстоянии, на каком говорят, не вторгаясь. Джулиан выбрал бы такое же.

— Кофе нет. Машина сломалась в марте, никто не чинит, все пьют из термосов. Тэмми нальёт, вон та, с кружкой, но не любит, когда просят дважды. Туалет в конце коридора налево. Если закрыто, значит, кто-то курит в окно. Не стучите. Принтер у меня за спиной, зажёвывает бумагу. Не дёргайте: откройте заднюю крышку и вытащите лист.

Джулиан кивнул. Тэмми, кружка, не просить дважды.

Рей чуть наклонил голову.

— Вы всегда так?

— Как?

— Не спрашиваете. Просто киваете.

— Если понадобится, спрошу.

Рей хмыкнул.

— Это наш город, Кроу. Мы справляемся. Четыре штата, один город, федералы с папками — всё понятно. Но у нас двадцать три нераскрытых, — он кивнул на карту на стене, утыканную красными булавками, — и каждое чьё-то.

Джулиан посчитал булавки. Двадцать три. Спрашивать он не стал.

Для Рея он был помехой, а не помощью. Местные не любят, когда федералы приходят со своими папками и уходят с их делами. Джулиан не обижался. Обида мешает видеть.