Формула возрождения

– Симметрия – это признак здоровья, – ответил Стерлинг, не отрывая взгляда от потоков. – Асимметрия – признак патологии или травмы.

– Но природа не симметрична. Деревья кривые, облака разные. Может, ваша лаборатория слишком… стерильна для жизни?

– Моя лаборатория – это крепость. Там нет ветра, нет случайностей. Там безопасно.

– Но там и нет золотых коней, – отвечала Вивьен. – Стоит ли безопасность того, чтобы лишать себя красоты?

Стерлинг медленно повернулся к ней и снял очки.

– Иногда стоит выйти наружу. Чтобы убедиться, что энтропия все еще может быть… живописной.

Они пошли дальше по аллее. Стерлинг убрал руки в карманы брюк, выглядя непривычно расслабленным для человека, который обычно носит броню из сарказма.

– Почему вы выбрали этот путь? – вдруг спросил он. – Вы слишком эмпатичны для врача. Это сожжет вас.

– Мой дедушка, – ответила Вивьен после паузы. – Ему поставили диагноз слишком поздно. Врач просто… не посмотрел внимательно. Я хочу быть тем, кто смотрит. Кто видит то, что другие упускают. А вы? Почему вы стали таким… закрытым?

– Я не закрытый. Я сфокусированный. Эмоции затуманивают разум. Когда я оперирую или ставлю диагноз, я не вижу человека с его историей, женой и детьми. Я вижу биологическую задачу, которую нужно решить.

– Это звучит одиноко.

– Это звучит профессионально. Привязанность – это уязвимость.

Солнце почти село, окрасив небо в глубокий фиолетовый цвет. Они остановились у кромки озера.

– Вы когда-нибудь любили? – спросила Вивьен, глядя на отражение неба в воде. – По-настоящему? Не как «биологическую задачу»?

Стерлинг резко остановился.

– Это бестактный вопрос.

– Мы не в вузе. Мы в Испании. И вы без галстука. Ответьте.

Он усмехнулся, глядя куда-то вдаль.

– Любовь – это коктейль нейромедиаторов. Дофамин для мотивации, окситоцин для привязанности. Срок действия – от восемнадцати месяцев до трех лет. Эволюционный механизм для воспитания потомства.

Вивьен покачала головой.

– Какой вы циник! Любовь – это не химия. Это когда ты отдаешь свой зонт под дождем, зная, что промокнешь сам. Это иррационально.

На секунду взгляд Стерлинга потеплел. Он вспомнил тот дождливый вечер у архива.

– Зонт был старый. Мне было его не жалко.

– Врете, – улыбнулась Вивьен. – Вам просто нравится быть героем, профессор, даже если вы это отрицаете.

В лабиринте Готического квартала они набрели на уютное кафе. Столики стояли прямо на древней брусчатке, над ними были натянуты гирлянды с теплыми лампочками, создавая интимный полумрак. Трио уличных музыкантов играло страстное, быстрое фламенко. Воздух пах жареными креветками, чесноком и терпким вином.

Вивьен уговорила его сесть. Они заказали кувшин сангрии.

– Музыка невероятная! – воскликнула Вивьен, пританцовывая на стуле. – Профессор, давайте потанцуем!

– Нет.

– Ну пожалуйста! Никто нас не знает!

– Мисс Рейн, мы уже дали повод для слухов походом в оперу, – отрезал Стерлинг. – Я ваш декан. Танцевать с вами на улице под гитару – это верх непрофессионализма. Ешьте свои оливки.

Вивьен фыркнула. Вино приятно ударило в голову, придавая смелости и дерзости. Она заметила за соседним столиком молодого испанца, который уже минут десять откровенно строил ей глазки.

– Хорошо. Вы не хотите – я найду того, кто хочет. Не пропадать же музыке!

Она решительно встала и подошла к незнакомцу.

– Hola! Baile? (Привет, танец?) – спросила она на ломаном испанском.

Испанец вскочил, сияя белозубой улыбкой.

– Claro que sí, hermosa! (Конечно, красавица!)

Они вышли на импровизированный танцпол перед музыкантами. Испанец уверенно взял её за талию, притянул к себе и закружил в танце. Вивьен смеялась, откидывая голову назад.

Профессор Стерлинг наблюдал за этим со своего места. Его лицо оставалось каменным, но пальцы сжали ножку бокала с такой силой, что стекло жалобно скрипнуло. Он видел, как рука испанца скользит по спине Вивьен. Видел, как она улыбается ему, как её глаза сияют. Внутри него вскипела черная, иррациональная, первобытная ярость.

– Maldita sea, (Проклятие) – процедил он сквозь зубы. – Зачем я заставил её учить этот чертов язык…

Он резко встал, опрокинув стул. В два широких шага он оказался рядом с парой. Испанец как раз что-то шептал Вивьен, наклоняясь к её шее. Стерлинг положил тяжелую руку ему на плечо.

– Perdona, amigo. El baile ha terminado. Ella está conmigo, (Прости, дружище. Танец окончен. Она со мной) – произнес он на безупречном, быстром испанском, голосом низким и угрожающим.

Испанец опешил, глядя на высокого мрачного мужчину, нависшего над ним.

– Tu novia? (Твоя девушка?)

– Algo así, (Типо того) – ледяным тоном ответил Стерлинг. – Y ella tiene un pésimo sentido del ritmo, te pisará los pies. Adiós. (И у нее паршивое чувство ритма, она будет наступать тебе на ноги. Пока.)

Испанец растворился в ночной толпе, но воздух между ними не разрядился. Наоборот, он стал плотным, словно перед грозовым разрядом. Казалось, если сейчас чиркнуть спичкой, пространство вокруг них просто взорвется.

Профессор медленно повернулся к Вивьен. Его грудная клетка тяжело вздымалась под тонкой белой тканью рубашки, выдавая сбитое дыхание, которое он тщетно пытался выровнять. В его глазах, обычно напоминающих холодный, отполированный гранит, сейчас бушевало темное, неистовое пламя. Он смотрел на неё не как преподаватель на нерадивую студентку, нарушившую субординацию. Он смотрел как мужчина на девушку, которая довела его до самой грани срыва, до той черты, за которой заканчивается разум и начинаются инстинкты. В этом взгляде смешались гнев на неё и на себя, подавляемое желание и, наконец, полная капитуляция перед неизбежным.

Голос Стерлинга упал до низкого, вибрирующего рыка, от которого у Вивьен задрожали колени и по спине пробежал холодок:

– Вы невыносимы. Вы испытываете мое терпение на прочность каждым своим вздохом, каждым движением. Вы делаете это специально.

Вивьен вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза с отчаянным вызовом; её сердце колотилось где-то в горле, ударяясь о ребра, как птица в клетке, но она заставила себя улыбнуться – победной, дерзкой, пьянящей улыбкой.

– Зато вы встали, профессор.

Он не ответил словами. Слова были лишними, бессмысленной шелухой. Вместо этого он сделал один резкий, хищный шаг вперед, окончательно уничтожая жалкие остатки личного пространства между ними. Теперь их разделял лишь вдох. Мир сузился до запаха его парфюма…

Его рука перехватила её ладонь в воздухе, не давая опустить её. Это было не вежливое приглашение на танец. Он переплел свои длинные, сильные пальцы с её пальцами – жестко, властно, до боли крепко, словно замыкая цепь, из которой нет выхода. Второй рукой он решительно обхватил её талию, и одним рывком, не терпящим возражений, притянул её к себе. Их тела столкнулись с мягким ударом.

Его ладонь на её спине была тяжелой, широкой и обжигающей даже сквозь ткань платья. Он словно ставил на ней невидимое клеймо, заявляя права на каждую клеточку её тела, на каждый её вдох: «Моё».

Профессор Стерлинг смотрел ей прямо в душу, гипнотизируя расширенными до черноты зрачками, в которых не осталось ничего от профессора.

– Хотите танцевать? Танцуйте. Но не с незнакомцами.

Музыка гитар изменилась. Она стала глубже, медленнее, тягучее, словно сладкая патока. Это был ритм крови, пульсация самой ночи, древний и понятный без слов. Они начали двигаться.

Стерлинг вел. Он безоговорочно доминировал в каждом шаге, в каждом повороте, заставляя её тело подчиняться его воле, его малейшему импульсу. Вивьен чувствовала, как его твердое бедро скользит по её ноге при шаге, как его напряженная, горячая грудь вжимается в неё, бесцеремонно сминая мягкую ткань её платья и лишая возможности сделать вдох.

От него исходил такой жар, что Вивьен казалось, она плавится, как воск. Это было не просто движение под музыку. Это была битва. Безмолвный, яростный диалог двух тел, которые слишком долго, мучительно долго держались на расстоянии. Он прижимал её к себе непозволительно, преступно близко, так плотно, что между ними не смог бы проскользнуть даже лист бумаги, даже луч света.

Вивьен, едва слышным шепотом, чувствуя, как мгновенно пересыхают губы от волнения:

– «Ужасное чувство ритма»? Серьезно?

Стерлинг не ответил сразу. Он замедлил движение, почти останавливаясь, но ни на миллиметр не выпуская её из стального кольца своих рук. Он медленно наклонился к ней. Вивьен замерла, задержав дыхание, ожидая поцелуя, но его губы скользнули мимо, остановившись в опасном миллиметре от чувствительной мочки её уха.

Его горячее, прерывистое, тяжелое дыхание опалило нежную кожу шеи, посылая волну острой, сладкой дрожи вдоль всего позвоночника, от затылка до кончиков пальцев. Она инстинктивно, ища опору, вцепилась пальцами в ткань его рубашки на плече, чтобы не упасть, потому что ноги отказывались её держать.

Шепот профессора был хриплым, интимным, он произносил слова прямо в её кожу, касаясь её губами при каждом звуке, вызывая новый прилив мурашек:

– Я спасал его ноги. И вашу репутацию.

Вивьен судорожно вздохнула, воздух застрял в легких… Она нашла в себе силы чуть отстраниться, буквально на дюйм, чтобы заглянуть в его лицо и увидеть правду.

– Вы ревнуете, профессор.

Стерлинг не отпустил её; наоборот, его рука на её талии сжалась еще крепче, пальцы почти впились в ребра, причиняя сладкую боль и притягивая её обратно вплотную к себе.

– Я охраняю инвентарь университета. Вы – ценный актив, который нельзя повредить или потерять.

Он произнес эти сухие, циничные слова, пытаясь в последний раз спрятаться за трещащей по швам броней профессионализма. Но его глаза… Его глаза кричали об обратном. В них был неприкрытый, пугающий голод. Он смотрел на неё не как на «актив», не как на студентку или подчиненную. Он смотрел на неё как на единственную девушку во всей Вселенной, как на наваждение, ради которого он готов нарушить все правила, сжечь все мосты и разрушить этот древний город до основания, лишь бы она принадлежала ему. И Вивьен знала: он лжет. И эта ложь, пропитанная невыносимой страстью, была для неё слаще, дороже и желаннее любой правды на свете.

Музыка стихла, и они шли по пустым улицам к отелю. С моря подул прохладный ночной бриз. Вивьен, разгоряченная танцем, начала ежиться в своем легком платье.

Не говоря ни слова, профессор Стерлинг снял свой льняной пиджак и набросил ей на плечи. Ткань хранила тепло его тела.

– Спасибо, – сказала Вивьен, кутаясь в пиджак и вдыхая его запах, который раскрылся ей полностью —сандал, холодный металл и морская соль. – Вы все-таки рыцарь, Стерлинг. Хоть и носите маску злодея.

– Я просто знаю стоимость лечения пневмонии за границей, – ответил он, шагая в одной рубашке и глядя только вперед. – Страховка это не покроет.

– Вы неисправимы, – рассмеялась она.

Они дошли до отеля в комфортном молчании. Казалось, что между ними рухнули все стены, все условности. Этот вечер был идеальным.

Они остановились у дверей своих номеров. Вивьен повернулась к нему, её глаза сияли надеждой. Она была уверена, что сейчас что-то произойдет. Поцелуй? Признание? Этот вечер не мог закончиться просто так.

Стерлинг смотрел на неё. В его взгляде читалась мучительная внутренняя борьба. Он видел её раскрасневшейся, счастливой, закутанной в его пиджак. Ему безумно, до дрожи в пальцах хотелось коснуться её щеки, её губ. И именно этот импульс испугал его больше всего. Он понял, что подошел к краю пропасти слишком близко.

Его лицо мгновенно окаменело, словно кто-то опустил забрало шлема. Глаза, еще секунду назад теплые, стали ледяными и чужими.

– Мисс Рейн, прекратите, – его голос прозвучал как удар хлыста, резкий и отрезвляющий. – Не смотрите на меня так. Это выглядит жалко.

Улыбка медленно сползла с лица Вивьен, сменившись растерянностью.

– О чем вы?

– О том, что вы сейчас себе нафантазировали, – жестко отчеканил он, делая шаг назад, увеличивая дистанцию. – Давайте проясним ситуацию, пока вы не наделали глупостей. Этот вечер – ошибка. Результат усталости и алкоголя. Не более того.

Вивьен почувствовала, как внутри всё сжимается.

– Но… мы же…

– Мы – ничего, – перебил он её с холодной, безжалостной четкостью. – Запомните раз и навсегда: то, что произошло сегодня – это иллюзия. Вино, музыка, атмосфера старого города. Не путайте вежливость с симпатией, а скуку – с интересом.

– Скуку? – переспросила она, чувствуя, как к глазам подступают слезы. – То есть для вас это было просто способом убить время?

– Именно, – ответил он, – Мне нужна была компания, а вы оказались под рукой. Удобная, молчаливая ассистентка. Не льстите себе, думая, что между нами возникла какая-то «искра».

– Вы врете, – прошептала она дрожащим голосом. – Я видела, как вы смотрели на меня.

Стерлинг усмехнулся – криво и зло.

– Вы видели то, что хотели видеть. Типичная ошибка первокурсницы: влюбиться в преподавателя и придумать романтику там, где есть только субординация. В Нью-Бристоле я – декан, а вы – студентка, одна из сотен. И если вы еще хоть раз посмотрите на меня таким взглядом в университете, я лично подпишу приказ о вашем отчислении за непрофессиональное поведение. В медицине нет места телячьим нежностям. Вам ясно?

Вивьен отшатнулась, словно получила пощечину. Обида комом встала в горле, мешая дышать.

– Предельно ясно, профессор.

– Отлично, – он кивнул на свои плечи, которые теперь казались ей каменной стеной. – Пиджак оставьте завтра на ресепшене. Не хочу, чтобы студенты видели вас в моей одежде и распускали слухи. Спокойной ночи, мисс Рейн.

Он отвернулся, резко провел картой по замку и вошел в свой номер, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком, отрезая её от него навсегда.

Вивьен осталась стоять в пустом коридоре, в его огромном пиджаке, который теперь казался не теплым объятием, а унизительным клеймом. Очарование Испании рассыпалось в прах, оставив на губах горький привкус пепла.

Глава 11

Утреннее солнце Барселоны, казалось, решило проигнорировать вчерашнюю драму и сияло с удвоенной силой. На террасе ресторана при отеле пахло свежей выпечкой и крепким кофе. Вид на черепичные крыши Готического квартала завораживал, но Вивьен была слишком сосредоточена, чтобы любоваться пейзажем. Она сидела за столиком, одетая в строгий брючный костюм – подготовка к встрече требовала дресс-кода. Волосы были гладко собраны, вид – предельно собранный, но в глубине глаз все еще плескалась обида.

Профессор Стерлинг подошел к столу. Он был безупречен в своем темно-синем костюме, идеально сидящем по фигуре.

– Доброе утро, – произнес он, ставя перед ней тарелку с омлетом. – Вы вернули пиджак горничной?

– Доброе, – ответила Вивьен, не поднимая глаз от своего тоста. – Он висит у вас на ручке двери. Спасибо, что не дали замерзнуть. Надеюсь, ваш бюджет не пострадал от химчистки.

Стерлинг сел напротив, проигнорировав колкость с достоинством английского лорда.

– Сарказм с утра повышает кислотность желудка. Ешьте. Нам нужны силы. Встреча с «BioMed» через два часа.

Они ели в тишине, которая, к счастью, постепенно становилась менее напряженной. Вивьен наконец вздохнула и отложила вилку.

– Знаете, профессор, вы мастер смешанных сигналов. Вчера вы танцевали фламенко, а сегодня ведете себя так, будто мы незнакомы. У вас раздвоение личности?

Стерлинг спокойно намазал джем на круассан.

– У меня есть профессиональная этика. Вчера был сбой системы. Сегодня мы в рабочем режиме. Кстати, вы повторили терминологию на испанском?

– Si, señor dictador (Да, сеньор диктатор), – буркнула Вивьен.

Стерлинг чуть улыбнулся, тут же спрятав улыбку за чашкой кофе.

– Произношение улучшилось. Но над «р» надо поработать.

Между ними снова пробежала искра. Это была странная, выматывающая, но увлекательная игра: он строил стены, она их методично расшатывала, и, кажется, обоим это нравилось.

Штаб-квартира фармацевтической компании напоминала декорации к фильму о будущем: стекло, металл, хай-тек и запах очень больших денег. Огромный овальный стол в конференц-зале сиял полировкой. Представители компании – лощеные испанцы в дорогих костюмах – выглядели как модели с обложки журнала.

Профессор Стерлинг выступал с докладом о необходимости клинических испытаний нового антикоагулянта. Вивьен сидела рядом, стараясь быть незаметной тенью и делая пометки в блокноте.

Она не могла отвести от него взгляд.

«Он невероятен», – думала она. – «Когда он говорит о медицине, он преображается. Он властный, уверенный, харизматичный. Он жонглирует сложными терминами на английском и испанском, отвечает на каверзные вопросы с легкостью фехтовальщика. Все эти важные дядьки слушают его, открыв рты. Он – бог в этом мире формул. И он… чертовски сексуален, когда объясняет механизм ингибирования тромбина».

Во время короткого перерыва один из представителей, сеньор Гарсия, с масляной улыбкой обратился к Стерлингу:

– Профессор, ваша ассистентка очаровательна. Она понимает, о чем мы говорим, или просто украшает стол?

Лицо Стерлинга мгновенно стало жестким.

– Моя ассистентка – лучший студент курса, – отрезал он ледяным тоном, от которого, казалось, температура в зале упала до нуля. – И она понимает в биохимии больше, чем половина вашего совета директоров. Я бы попросил воздержаться от сексистских комментариев, сеньор Гарсия, если вы хотите продолжить сотрудничество.

Вивьен посмотрела на него с благодарностью и нескрываемым восхищением.

– Gracias, profesor. (Спасибо, профессор)

– Не обольщайтесь, – прошептал он, не глядя на неё. – Я защищаю репутацию университета.

Они получили препараты, подписали контракты. Это был полный, безоговорочный успех.

Они вернулись в отель около четырех. Стерлинг сразу направился к лифту, явно намереваясь закрыться в своем номере до конца дня.

– Стоять! – скомандовала Вивьен.

Стерлинг обернулся, удивленно приподняв бровь.

– Мисс Рейн, мы устали. Мы работали.

– Мы работали, мы молодцы. Мы заслужили награду! – воскликнула она. – Мы в Барселоне, профессор! Последний вечер! Вы не можете просто уйти спать.

– Могу. И буду.

Вивьен решительно преградила ему путь к лифту.

– Если вы не пойдете со мной, я… я пойду в тот бар одна. И буду танцевать с каждым испанцем, которого встречу. И расскажу всем, что мой босс – зануда.

Стерлинг посмотрел на неё сверху вниз.

– Это шантаж?

– Это мотивация, – улыбнулась она. – Пожалуйста. Одно место. Я читала про него. Гора Тибидабо. Там парк аттракционов и храм. Хаос и святость в одном месте. Вам понравится.

Стерлинг вздохнул, понимая, что проиграл этот спор еще до его начала.

– Тибидабо. Ладно. Только позже, мне нужно отдохнуть.

Время шло безумно долго и мучительно, дождавшись, когда будет прилично прийти, она подошла тихо, постучавшись в дверь. Дверь приоткрылась, и она увидела профессора, сидевшего за столом с альбомом для рисования и угольным карандашом. Это настолько нетипично для него, что Вивьен не может отвести взгляд.

Она ожидала увидеть схему молекулы, формулу или анатомический набросок. Но на плотной бумаге, выведенный резкими, уверенными штрихами, возвышался готический собор. Мрачный, величественный, с сотней шпилей, пронзающих небо. Рисунок был настолько детальным, что казалось, можно потрогать холодный камень. Но было в этом соборе что-то странное: он был идеально симметричен, но одна стена была изображена полуразрушенной, и сквозь пролом пробивались уродливые, хаотичные корни деревьев.

– Я не знала, что вы рисуете. И уж тем более не думала, что это будет архитектура. Это… Нотр-Дам? – прошептала Вивьен.

Профессор Стерлинг, не поднимая головы, продолжает штриховать тень:

– Для начала стоило дождаться приглашения войти, и нет. Это вымышленное здание. Проекция сознания, если хотите, взгляните.

Он отложил карандаш и посмотрел на свои руки – испачканные углем, а не мелом или реагентами.

– В детстве я не хотел быть врачом. Я хотел быть архитектором. Я мог часами строить карточные домики, создавая сложные конструкции. Меня завораживало, как отдельные хрупкие элементы могут создать что-то устойчивое, если найти правильный баланс.

Вивьен садится на край стоящего рядом кресла.

– Почему же вы не стали им? Вы были бы гениальным архитектором. Ваши лекции построены лучше, чем большинство зданий в этом городе.

Профессор Стерлинг усмехается, делая глоток кофе.

– Потому что камень мертв. А моему отцу нужно было спасать живых. Он был… – он делает паузу, подбирая слово, – страстным человеком. Гениальный хирург, но абсолютный хаос в жизни. Он оперировал на адреналине, жил на эмоциях. Он любил мою мать до безумия, а через час мог разбить всю посуду в доме от ярости. Он был огнем.

Стерлинг встал и подошел к окну, глядя на дождь. В его отражении в стекле Вивьен увидела не привычную маску высокомерия, а глубокую усталость.

– Я рос в эпицентре урагана. Я никогда не знал, каким он вернется домой – героем, спасшим жизнь, или монстром, потерявшим пациента. В нашем доме эмоции были валютой, которая обесценивалась каждый день. Крики, слезы, битая посуда, громкий смех… Это было утомительно.

Вивьен тихо:

– И поэтому вы стали… таким?

Профессор поворачивается к ней:

– Каким? Холодным? Бесчувственным? – он горько улыбнулся. – Я не бесчувственный, Вивьен. Я – контрмера. Я понял одну вещь: эмоции – это переменная, которая рушит любую конструкцию. Мой отец сгорел в 45 лет. Сердечный приступ прямо в операционной. Его страсть убила его.

Он вернулся к столу и провел пальцем по нарисованным корням, разрушающим стену собора.

– Я выбрал биохимию, потому что молекулы не истерят. Я выбрал порядок, потому что только в тишине и контроле можно создать что-то, что не рухнет. Я построил себя как этот собор – камень к камню, логика к логике. Я запер все двери, чтобы сквозняк чувств не гулял по коридорам.

Он поднял на неё глаза. Взгляд был пронзительным и неожиданно откровенным.

– Я ненавижу хаос, Вивьен. Я боюсь его. Потому что я знаю, что внутри меня течет та же кровь, что и у отца. Если я позволю себе «гореть», я сожгу всё вокруг.

Вивьен, пораженная этим признанием:

– Вы боитесь не мира. Вы боитесь себя. Вы думаете, что вы – разрушитель.

– Я знаю это, – ответил профессор. Он подходит к ней ближе, его голос падает до шепота. – Именно поэтому ваше присутствие здесь – это пытка. Вы – те самые корни на моем рисунке. Вы пробиваетесь сквозь мои стены, вы приносите хаос, смех и испанские танцы. Вы заставляете фундамент дрожать.

– Но корни… они держат землю, профессор. Без них здание может просто рассыпаться от времени. Живое не может быть сделано только из камня.

Стерлинг смотрит на её губы, потом в глаза:

– Возможно. А возможно, они просто обрушат свод мне на голову.

Он резко закрыл альбом, пряча рисунок, словно стыдясь своей откровенности. Маска декана начала возвращаться на место, но Вивьен успела увидеть человека под ней – мальчика, который строил карточные домики, чтобы защититься от бури в собственном доме.

– Пойдемте взглянем на ваш Тибидабо, – спокойно продолжил он, – только не аттракционы, меня на них укачивает.

Фуникулер поднял их на вершину горы. Вид отсюда открывался невероятный – вся Барселона лежала как на ладони, окаймленная синей лентой моря. На вершине возвышался величественный Храм Святого Сердца, увенчанный статуей Христа, а прямо у его подножия шумел старинный парк аттракционов. Сюрреалистичное сочетание сакрального и развлекательного.

Они сидели на каменном парапете смотровой площадки. Ветер трепал волосы Вивьен, солнце медленно клонилось к закату.

– Смотрите, – сказала Вивьен, делая глоток вина из пластикового стаканчика, купленного в ларьке. – Весь город как на ладони. Отсюда наши проблемы кажутся такими маленькими. Даже ваша суровость отсюда выглядит как маленькая точка.

Стерлинг усмехнулся, глядя на город.

– Моя суровость – это защитный механизм, мисс Рейн. Как стены крепости.

– От кого вы защищаетесь? От мира? Или от себя?

– От хаоса, – серьезно ответил он. – От боли. От таких, как вы, которые врываются и переставляют мебель в моей голове.

Вивьен придвинулась ближе.

– Может, вашей мебели давно пора сделать перестановку? По фэн-шую.

Стерлинг посмотрел на неё долгим, нечитаемым взглядом.

– Вы опасны. Вы заставляете меня хотеть вещей, которые мне противопоказаны.

– Например?

– Например, смотреть на закат вместо того, чтобы писать отчет. И пить дешевое вино из пластика.

Они сидели так близко, что их плечи соприкасались. Солнце садилось, окрашивая небо в пурпур и золото. Момент был идеальным, но Стерлинг снова сдержался, не переступив невидимую черту.