Тот, кто в пути

– Это можно было бы сделать прибыльным делом, будь я торговец, – поддакнул я собеседнику. – Везти сюда честное полуночное серебро, покупать товар, малый по весу и большой по цене, такой, что точно купят могучие бонды – или, пуще того, их суровые жены… Одно только плохо: если постоянно торговать, оставив в покое меч и топор, народы полуночи станут, чего доброго, как ленивые и толстые купцы франков…

Тут я прервал сам себя и посмотрел на Пьярссона виновато: как-то и позабыл даже, что тот и сам – из ругаемых купцов, правда, не толстый и совсем не ленивый.

– Ничего, друг, – хохотнул Пепе. – Я, понимаешь, не франк. Отец мой из дальних эллинов, с северного берега Эвскинского Понта, мать – почти местная, крещеная мавританка. Вместе получается совсем другой народ! И, кстати… Примешь ли ты совет, бард?

– Мудрость чужую всегда принимай благодарно: так заповедали асы! – ответил я немного выспренно, и пояснил уже проще: – Конечно, приму.

– Речь, как раз, об асах. Постарайся не очень часто их поминать, и чем дальше на восход, тем реже. В этих краях иной Бог, и он ревнив!

– Асы ведь не боги, – я принялся объяснять очевидное. – Они…

– Ой, да кто будет уточнять! – не очень вежливо, но уместно, перебил меня собеседник. – Могут ограбить. Могут забрать в рабы. В иных землях могут и сжечь огнем, предварительно придушив: иноверец – везде чужак и как бы даже не совсем человек… Притворись недавно крещеным, или, еще лучше, готовящимся воспринять причастие. Тогда ты и будешь вроде как свой, а вроде как и сам по себе.

– Притворная вера – удел недостойных! – нашелся я с ответом. – Да и кто поверит мне, воителю полуночи, начни я даже творить на себе знак креста? То, что я не верю в распятого бога, слишком хорошо видно и понятно!

– Соглашайся, Амлет, – вдруг заговорил Хетьяр, до того с интересом наблюдавший за нашим разговором: зримую, пусть и только для меня одного, часть своей сути, он отзывать не стал. – Мысль прекрасная, а что до того, как себя правильно вести, так то я тебе подскажу. Сам я, слава Партии, христианином никогда не был, но чего только не наслушаешься на университетских лекциях по научному атеизму…

Так и вышло, что за совет я поблагодарил и притворяться согласился.

Шли дальше ходко, спасибо попутному ветру. Повода для разговора больше не возникало – ни разу за минувшие в плавании пять дней. Скука подкрадывалась будто со всех сторон, и я желал разного – пусть даже и морского сражения!

Истинно: благоволят мне асы!

Пьярссон, оказывается, владеет броней и умеет ее носить. Доспехи у него хорошие, стальной круглый шлем и кожаная куртка – поверх нее броня мелких колец с наложенными пластинами черненой стали: не преграда для тяжелого топора или копья в умелых руках, но меч остановит, а пожалуй, что и стрелу, случись она на излете. Видимо, полагаясь на броню, щита он не взял – только вынул из ножен короткий и широкий свой меч.

– Ты нарочно так приоделся в виду берега? – спросил я с подвохом: самому мне стало уже понятно, что два корабля, идущие следом за нами уже половину дня, делают это не просто так, берег же пока, скорее, угадывался, чем был полностью виден.

– Два дня назад ты жаловался на скуку, – в тон мне ответил водитель корабля, – и вот тебе развлечение!

– Не жаловался, а… – возразил я. – Неважно. Наш противник – эти двое?

– Два корабля, – посмурнел Пьярссон, и люди на них. На круг выходит почти втрое против нашего, да к тому же там – не палубная и парусная команды, а прямо разбойники: сброд, конечно, но сброд оружный и его много.

– Много – не мало, – я оскалил пасть. – А только быть сегодня сытой здешней рыбе! Смотри, видишь, как закладывают маневр эти горе-мореходы?

Один из кораблей, тем временем, ускорился, и пошел между нами и дымкой, стоящей на горизонте: верно, оттирал нас от берега и оживленного пути.

– Правильно закладывают, – пожал плечами водитель корабля. – Умело. Я и сам бы сделал ровно так же.

– Не в том дело, – вновь улыбнулся я. Собеседник опять не испугался: крепок! – Они идут только силой природного ветра и волн, будто нет на этих кораблях и единого морского скальда – как и у тебя самого на твоем. Скальд, – решил пояснить я, – это такой бард-волшебник, который поет свои песни не просто так!

– Владей жена преклонных лет мужской снастью, впору бы прозываться ей мужем! – возразил Пепе. – Такого барда нет и на моем корабле. Или… – внезапная догадка озарила улыбкой его, до того хмурое, лицо.

– Смотри, – ответил я. – Учиться же не советую: долго, сложно, нет нужного сродства с гальдуром, по-вашему – волшебным эфиром. Да и не жалуют жрецы твоего народа вольного волшебства!

Гальдур копился исподволь, но давно: каждодневные отработки песен и простых жестов не в счет, на них и сил-то нужно не особенно, по-настоящему же я не чаровал и не пел с самого Бригантиума: не считать же за песнь то, что я представлял в тавернах на пешем моем пути? Стало быть, я решительно устал, и устал от безделья.

– Дай, догадаюсь: хочешь жахнуть? – спросил меня Хетьяр, видом и повадкой напоминавший сейчас всадников дальних степей, о которых сам же и рассказывал.

Сын Сигурда наморочил себе красивый степной доспех, надетый поверх длиннополого одеяния, меховую высокую шапку, саадак при луке и стрелах и кривой меч в богатых ножнах. Добро хоть, призрачного коня не изобразил: все одно, не идти духу в бой против обычных людей!

– Обязательно хочу, – согласился я. – И не один раз! Вот, прямо сейчас…

Тот корабль, что отводил нас от берега, я счел опаснее того, другого: он не только стеснял нам маневр, но и был длиннее и шире, а значит – и угрозу представлял изрядную.

Снял сумку и оставил ее лежать у ног, так же поступил и с курткой, наброшенной на плечи не от холода и ветра, а просто так, чтобы не стоять на палубе неодетым. Гальдур-жезл взял в десницу, шуйцу же оставил пустой: не нашлось на этот удар сердца для нее волшебной приспособы.

Поднял глаза к небу, освобождая мысли от недолжного: Снорри Ульварссон называет такое упражнение «посчитать облака».

Всмотрелся в корабль, ставший сейчас целью, приметил сильные и слабые стороны и места.

Вызвал в памяти тайный перечень сопротивления, веса и плотности материалов, прикинул нужное, присмотрелся к морскому разбойнику, подумал, передумал и прикинул иное.

Быстро проговорил про себя Законы: единства и борьбы противоположностей, перехода количественных изменений в качественные, и, наконец, самый главный: отрицания отрицания.

Вытянул руку, вооруженную жезлом, прямо вперед.

Глава 6. Кораблестроение и наоборот.

Смежила древняя Остия очи, и дремлет в ночи недвижимо

Лишь облака пролетают над ней, будто низко летящие птицы

Что же за сны видишь ты, боевая трирема Помпея,

Лишь восстает ото сна над тобой белокурая юная Эос?

Гудлегур Матуссон

Всякий корабль да строится из дерева.

Сын Сигурда говорит, что в далеком будущем будет иначе, и он, наверное, прав, но пока так. Самому мне совсем нельзя представить, как это: железный корабль. Держаться на поверхности моря он, конечно, сможет – как не тонет на воде внутри бочки или ведра целый оловянный ковш или котелок, я сам проверял. Другое дело, что корабль целиком из железа – это страшно дорого, это стоит такой меры серебра или даже золота, что и не представить.

Сейчас всякое бревно моря построено из дерева, но плавуче он не потому, и даже не попустительством могучих асов: все дело в плотно пригнанных досках, хорошо просмоленных щелях, правильном вождении, не позволяющем слишком загребать бортом холодную – а пусть даже и теплую – воду. Работает это ровно так же, как с оловянным ковшом: деревянный корабль подобен железному, только сделан из дерева, и точно так же пойдет ко дну, если сотворить в днище его достаточных размеров дыру.

Я поднял руку и вытянул ее прямо вперед.

На кончике жезла, зажатого в особенным образом сложенных пальцах, разгорался огонек. Видом своим и природой схож он был с тем нежарким пламенем, что горит в светильниках общинного дома моего родного города – сути не огненной, но небесных сил, тех, что Хетьяр Сигурдссон зовет эллинским словом «электричество».

Все равно его, огонек, было видно не очень хорошо: Фрейр пусть и самый миролюбивый из жителей чертогов, выстроенных хозяином Свадильфари, но и он ревнив до ужаса – пока в небесах ярко светит его солнце, любой другой свет разглядишь не вдруг.

– Ломать или топить? – прозванный при жизни Строителем оказался легок на помине, но мне сейчас было немного не до него.

– Не болтай под руку! – потребовал я. И, промедлив три удара сердца, все же ответил: – Ломать. И топить.

Я произнес формулу, стараясь не сбиться, но не со слова, а с мысли. Хетьяр говорил мне много раз, и в правоте его я уже успел убедиться: сказанное вслух не имеет значения, хоть и вовсе неси чушь вместо чеканных фраз. Главное – правильная мысль, намерение, воплощение.

Вражеский корабль встал, будто налетев на невидимую и невозможную посреди земли тюленей стену: не так, как садятся бревна моря на мели или скалы, не днищем, а сразу весь.

Доски передней части его, невидимые сейчас из-за того, что находятся под водой, а еще по причине немалого расстояния, развернулись веером. Тело корабля как бы стало одним деревянным парусом, только очень большим и совсем неуместным.

Сработали разом сопротивление среды и второе следствие – первое остановило корабль на месте, второе, что оказалось вторым, потянуло противника на дно: подъемная сила оказалась меньше силы тяжести!

Хорошо, что я не стал попусту тратить гальдур на сгущение воды, превращение ее в лед или камень и прочие глупости: зачем, когда можно использовать природные силы законов, заповеданных асами? Такая волшба, кстати, угодна что всезнающему Одину, что могучему, но простодушному Тору, что хитрому и изворотливому Локи: она ведь совсем не нарушает правильного хода вещей!

Вражеский корабль встал, будто уперся, и немедленно начал тонуть. На палубе его принялись бестолково бегать и страшно кричать – когда люди боятся, они кричат, а я постарался напугать их как следует: прямо насмерть.

Я смотрел на дело рук своих и мыслей, и улыбался – той искренней, во всю пасть, доброй улыбкой, которой боятся что друзья ульфхеднаров, что их враги: просто представьте себе дружелюбно оскалившего клыки матерого волка…

– Ты ведь не пел, – усомнился Хетьяр, и тут же ответил сам себе: – нет, не пел. Хорошая работа, Амлет. Строительная магия на стыке классической физики и герметической эфирной школы… Растешь! Кстати, ты ничего не забыл? – зримый дух указал призрачной ладонью на второй неприятельский корабль.

Там, на другом бревне теплого моря, еще не поняли, что именно случилось: верно, не приходилось до той поры сталкиваться с сильным морским волшебством, да еще столь необыкновенного свойства!

Не поняли, и продолжали пока прежнее дело: ловили ветер поднятым парусом и поворачивали старательно, по восьмым долям круга, корпус: верно, имея в виду сблизиться вплотную и взять нас на меч… Или что там у них, сброда, вместо мечей.

Посмотрел на Пьярссона: тот стоял, широко расставив ноги, и еще шире раскрыв глаза, выдавая сильнейшее удивление. Таковы были и прочие бойцы корабельных хирда и фунда – сейчас я уже мог отличить первых от вторых по особенностям оружия и доспехов. Сразу ведь видно, кто идет в бой по призванию, а кто – по редкой необходимости!

Стояли широко, глаза пучили старательно, мечей и топоров же из рук отнюдь не выпускали: крепкий народ, хоть и живут на полудне, где жара размягчает и мышцы, и мозги!

– Благословенное время, – невпопад потянул Хетьяр. – Медленный век. Пока корабль повернется, пока доплывет, можно сто раз изготовиться к бою… Но ты ведь не будешь сражаться в первых рядах?

– Сражался бы, будь на то надобность, – лукаво подмигнул я. – Нынче же испытаю еще одно волшебное умение!

– Сил-то хватит? – как бы участливо, но, на самом деле, ехидно, поинтересовался сын Сигурда. – Я тебя, конечно, похвалил, и за дело, но вот эфира… Этого, гальдура, ты потратил на простое, в общем, волшебство втрое от возможного и впятеро от необходимого!

– А вот и посмотрим, хватит ли у меня сил, и на что их хватит! – взъярился я. Вечно выводит меня из себя долой эта его, духа, манера шутить и спорить не к месту!

Так-то Хетьяр был прав, или почти прав. Гальдура я сгустил – верно, на радостях – столько, что в ином случае важной морской битвы достало бы на потопление пяти больших ладей: например, кнорров! Сейчас это глупое обстоятельство требовало от меня старательно обдумать дальнейшее, и правильно поступить. Времени на обдумывание, вопреки мнению духа-покровителя, оставалось чуть.

Я повернулся лицом к надвигающейся угрозе и принялся складывать особым образом пальцы: кулаком, дураком, козой, лозой, перстом вперед, наоборот. Волшебного в этом не было ничего, кроме мнения окружающих: я собирался с мыслями. Собраться не дали – отвлекли.

– Бард… Или ты колдун? – спросили меня откуда-то из-за спины.

Я развернулся. Как и следовало ожидать, первым в себя пришел главный на корабле – скиппа Пепе Пьярссон.

– С низшими сутями не знаюсь, заемной силой не балуюсь, если ты об этом, – ответил я немного резче, чем, наверное, следовало: очень уж не вовремя отвлек меня водитель корабля.

– Нет, я ничего, я же только по делу… – сделался вдруг тих и пришиблен мой собеседник. – Я и потом спрошу, конечно.

– Потом – спроси, теперь же, – я отвернулся, не закончив фразы.

– Кстати, Амлет, а у меня ведь есть мысль! – поделился сын Сигурда. – Посмотри, видишь, весла? – Он вновь указал на уцелевший покамест корабль врага.

– Нет, не вижу. – Возразил я, как отрезал. – Потому, что их там нет!

– И что это значит? – ехидно прищурился дух.

– Нужно ломать мачту! – осенило меня.

– Ломать, конечно, не строить, – поделился древней мудростью дух-покровитель, – но я бы на твоем месте поступил ровно наоборот: кто знает, вдруг на втором корабле есть морской колдун, и он уже понял, что ты сотворил с первым внуком пены волн? Я верю в тебя, в твой ум и силу, но зачем стучать тараном в незапертую дверь, открывающуюся на себя?

Сын Сигурда вновь оказался прав.

Есть же краткая виса во укрепление, та, что любой морской скальд творит, не раздумывая, десятки раз за каждый поход, щедро делясь благословением могучего из асов со всеми частями корабля подряд: бортами, килем, веслами, даже лавками гребцов! Всего-то и стоило спеть ее десятикратно, и про одну только мачту… Как раз и времени хватало, и даже не в обрез.

Мачта всякого корабля устроена так, чтобы обязательно гнуться: пусть не очень заметно, но иногда даже и значительно. Если сделать иначе, опасен ей, мачте, будет всякий порыв ветра, достаточно сильный для того, чтобы полностью наполнить парус. Укрепи мачту избыточно – станет она очень твердой, но совсем не упругой, и непременно сломается в одной из своих частей.

Так и вышло. Даже вис хватило всего пяти – вот как плохо строят корабли на полудне!

Треснуло. Этого я, конечно, не видел, только понял – так, как всякий скальд чует итог своего волшебства: далеко, и обзор перекрыт надутым парусом.

Этот парус и принялся вдруг складываться, необоримо увлекаемый вниз верхней частью тяжелой сосны палубы.

Ничто в море не случается мгновенно – кроме молний Одинссона, когда ему вдруг приходит блажь покидаться ими в смертных, надоевших своей возней.

Так вышло и на этот раз. Корабль, лишившийся разом мачты, паруса и нескольких человек палубного фунда – Хетьяр, которому до всего есть дело, успел своими способами уточнить, что зашибло троих – продолжал двигаться вперед, но уже не нам наперерез: флюгсмадр корабля нашего, или как он правильно прозывается на полудне, вовсе не спал – успел и повернуть, и взять ветер в нужную сторону.

– Что думаешь сделать с ними дальше? – спросил меня опомнившийся Пьярссон, подойдя совсем уже близко. В виду он имел, конечно, фунд второго разбойного корабля, ну, и сам корабль, тоже.

– Может, оставить их так, пусть или выплывут, или сгинут? – лениво предложил я. Сил на все вместе взятое ушло много: сейчас мне внезапно захотелось лечь, свернуться – нос в хвост – мохнатым уроборосом, и уснуть.

– Не пойдет, – ответил вместо сына Пье сын Сигурда. – Недалеко отсюда, еще до края окоема, в море болтается целый свейт малых судов, их там дюжина или даже больше. Мы их не видим, они сильно ниже, да и паруса спустили ради малой заметности. Отойдем – явятся… И не то беда, что спасут всех разбойников, а в том, что скоро всякий будет знать, что Пепе Пьярссон – колдун.

Это или примерно это я и пересказал водителю корабля, сделав вид, конечно, что это мои собственные измышления.

– Теперь мне надо подумать, десятков шесть ударов сердца, – порадовал я скиппу. Тот согласился: все равно ничего другого ему и не оставалось.

– Скажи, Хетьяр, – спросил я рекомого, – почему ты не берешь в расчет то, что те же слухи станут пересказывать бойцы хирда и рёси фунда уже этого корабля?

– Местные хирдманы и фундманы скажут уже не про своего водителя, а о некоем псоглавце, путешествующем из ниоткуда в никуда, – пояснил прозванный при жизни Строителем. – Этого же опасаться не следует: примут за пьяную похвальбу да морские рассказы, которые, как известно, тем завиральнее, чем больше противников встретилось в плавании. Подумаешь, один корабль налетел на подводную скалу, у второго удачно сломалась мачта…

– Много дивного создали асы, – согласился я.

Впрочем, со вторым кораблем надо было что-то делать, и я уже знал, что именно.

– Прикажи вынести жаровню, – то ли попросил, то ли потребовал я, обращаясь к водителю корабля. Мне было, отчего-то, понятно: я в своем праве, и запрошенное предоставят незамедлительно.

Бронзовый диск с приделанной поверх малой жаровней – только что вскипятить воды – очутился у меня перед носом очень скоро, благо, нести было недалеко.

– Нужен рваный канат. Лучше, конечно, несколько кусков, – вновь обратился я к скиппе. – Еще смола, та, что идет на заделку щелей.

Дальше все было просто и страшно.

Если кто-то избежал смерти от воды, предай его куда более жестокой – от огня!

Первым жестом и песнью я замкнул вокруг вражеского корабля, почти совсем лишившегося теперь хода, круг неделимый. Это ведь тоже такое морское волшебство, еще одна простая песня: чтобы в шторм никто из рёси не выпал за борт и не утонул позорной смертью.

Спой песнь дюжину раз, да и убедишься: от благой пользы происходит страшный вред! Теперь никто не сможет покинуть обреченный корабль, пока я не позволю этого сам… Я же – не позволю.

Второй жест и песня на то, чтобы образовался небесный мост – таким волшебством мы пользуемся для того, чтобы передать с корабля на корабль припасы: например, полдюжины кувшинов свежей и чистой воды. Наш мост был сделан односторонним: нам ничего не нужно от сброда, собравшегося на втором корабле, и уже делающего первые робкие попытки метать стрелы куда-то в нашу недостижимую сторону.

Вместо третьего жеста и третьей песни будет физика – глубокое понимание сути вещей, которое и не волшебство по самой своей природе, но отличить одно от второго почти нельзя – особенно, если сам ты слаб разумом и скуден знанием.

Хочешь сделать хорошо – сделай сам. Я отогнал от жаровни и борта бойцов и рёси – никак не могу привыкнуть к тому, что на полудне это не одни и те же люди – и взялся за первый кусок каната, очень удачно оторвавшийся откуда-то ровно в локоть.

Макнуть канат в смолу. Поднести к жаровне, дать загореться. Швырнуть изо всех сил в нужную сторону, норовя попасть в прозрачный, но видимый, мост. Пока летит – отдыхать, да призывать благое внимание Улля Лучника: тот, конечно, не по части бросания чего-то рукой, но никого более подходящего из асов в тот удар сердца было не вспомнить.

Повторить. Еще раз. И еще. Посмотреть на получившееся.

И посмотрел я на дело рук своих, и понял: это хорошо.

Вражеский корабль пылал. Сброд, собравшийся на палубе и под ней, горел тоже, не умея преодолеть круга неделимого и покинуть корабль. Совесть моя была чиста: известно, какую участь готовят морские разбойники для попавших в их грязные руки вольных путешественников и честных торговцев… Я всего лишь успел первым. Еще меня передо мной немного оправдывало то, что почти все из сгорающих сначала задохнулись в дыму, и, значит, сгорать им было уже не больно.

Вокруг горящего бревна моря уже нарезали широкие – чтобы не обжечься и не свариться – круги акулы и другие интересные жители вод: здесь, на полудне, намного теплее, значит, и живности всякой водится больше, и не вся она откажется закусить теплой еще человечиной.

Заодно я понял, отчего Хетьяр не обеспокоился спасением фунда того, другого, корабля: там ведь не было жаркого пламени, пугающего зверей вод, и возможности выплыть у попавших в воду людей не оставалось вовсе.

Пепе Пьярссон смотрел на далекое уже пламя поистине зачаровано.

Так же поступал каждый из хирда корабля: было, на что посмотреть.

Мы уходили от места битвы морской и колдовской, имея в виду курс на город Зена – тот самый, в который шли и идем.

Получилось это вовремя: и Хетьяр, сын Сигурда, и я сам, и даже вовсе лишенный волшебных сил водитель корабля, в общем, все мы уже чуяли, как из глубины вод поднимается что-то большое, очень сильное, исполненное дикой злобы к людям суши… И необязательно готовое удовольствоваться теми из моряков, кто останется съедобен для такой твари из числа фундов обоих погибших кораблей.

Я понимал: самому мне с таким не справиться. И никому из тех, кого я знаю: судя по тому, что Хетьяр молчал, и делал это как-то пришибленно, можно было и не спрашивать. Еще было понятно, что из утопления обоих кораблей получилось, на самом деле, невиданное жертвоприношение, и только такое могло разбудить древнюю тварь.

– Что это было? – я, все же, нарушил не тишину, но безмолвие.

– Конкретно это – не знаю, но последнего из подобных добивали уже в семидесятые годы нашего века, то есть – через десять сотен лет, – поделился со мной Хетьяр. – Тихоокеанская экспедиция, «Академик Крылов», каперанг Образцов… Сорок семь девять южной широты и сто двадцать шесть сорок три западной долготы. Первое и единственное применение глубинной термоядерной бомбы на чисто физических принципах – эфир-то там искажался до полного рассеивания… – сын Сигурда замолчал, видимо, вспоминая что-то свое.

– Горазды в твои времена будут воевать мудрецы, – вынес я из рассказа полезное и понятное. – Академик – это же умник из умников, а так хорошо понимает морское сражение, что одолел в честном, не волшебном, бою, Хафгуфа, отца Кракена из числа Древних! И не спорь, я признал его по твоему рассказу, твоему виду и отражению в твоих глазах!

– Не поминай такое часто, – Хетьяр построжел. – Особенно, если решишься назвать это существо истинным именем, которое начинается на тот же звук, что и имя Кракена Хафгуфссона, но не оно! Я не суеверен, но – не называй.

Тем временем, показалась суша, а на ней, суше, уже угадывались портовые строения большого приморского города, и сын Сигурда ловко сменил тревожную тему разговора.

Он подбоченился гордо настолько, насколько это вообще может сделать дух умершего человека, и сказал важно:

– Когда-нибудь, и довольно скоро, этот город будут звать иначе, но похоже: Генуя.

– Что означает это неприятное слово? – в тон духу-покровителю спросил я.

– Пес его знает, – умудренно ответил тот.

Глава 7. Споры о морях.

Я прибыл в Зену с караваном купцов, только что преодолевшим закатное море. Зена купцов поразила. Всё знаемое ими об этих краях они увидели очью, и не могли насмотреться на новые улицы – гористые, узкие, чёрные…

Сигурд Сигурдссон из рода Хьярта

Зена, иначе Генуя – оказалось, что правильно и так, и эдак – город большой и богатый.

Город большой и богатый настолько, что даже у меня, человека совсем мирного, при виде сего изобилия, прикрытого неубедительной стеной в полтора моих роста, возникает желание его немедленно ограбить и все унести.

– Не получится, дружище, – Хетьяр, как обычно, уже точно знал о чем я думаю. Возможно, в самом деле прочитал мысли, ну или задумался о том же самом. – Стены не преграда, но здесь, в этих краях, сходится слишком много векторов политического и коммерческого интереса…

– То есть? – с недавних пор я перестал стесняться переспрашивать в случаях, когда чего-то не понял.

– Людей живет слишком много, – куда понятнее уточнил дух.

Сидели в большом зале, вместе со всеми, но наособицу: лезть ко мне с разговорами или обидами по дневному непьяному времени дураков не нашлось, поэтому чисто скобленный стол я занимал один. Кормили неплохо – рыбой и кашей из местного крупного зерна, поили сильно разбавленным вином: я нашел его более вкусным, чем кислое полуденное пиво, да и живот мой отзывался на такой напиток куда как правильно.