Тот, кто в пути

Города, большие и малые, подобны людям. Они, города, тоже совсем разные, но неуловимо чем-то похожи. Мне, пусть и ведут меня пути скальдов, а не правителей, непременно надо разобраться в этом самому – такой опыт не будет лишним ни одному взрослому мужу, будь он хоть конунг, хоть скальд, а пусть даже и могучий бонд.

Барсино отличался от Бригандиума неимоверно, и дело было не только в том, что во второй я прибыл, как полагается свободному человеку, на корабле, в первый же приехал на лошади, что тоже достойно, но немного непривычно.

– Как тебе новый город? – сын Сигурда, по всегдашнему своему обыкновению, сделался видим для меня одного, и, наскучив молчанием, затеял беседу. Я ответил – не видел ни одной причины молчать.

– Город… Он, как будто, новее, вот что, – сообщил я духу-покровителю. – Или не новее, но… Не знаю, как и объяснить.

– Объяснить-то просто, – не принял моего тона Хетьяр, – но меня сейчас интересуют не верная причина и умное следствие, а только твои ощущения. Первое, что приходит в голову.

Я дернул ухом: откуда-то от воды, до которой было не очень далеко, пришел крик. Кричали громко, но как-то лениво: будто человек делает что-то единственно по всегдашней обязанности, и с удовольствием занялся бы чем-то еще.

– Горазды орать! – поморщился прозванный при жизни Строителем. – Сразу понятно: город торговцев и торговли, ведут себя так, будто самоличные хозяева. Этот, кстати, зазывает покупателей в рыбную лавку.

– Но мы туда не поедем? – понадеялся я, придержав немного лошадь.

– Нечего нам делать только среди рыбы, – ответил Хетьяр, – в порт же едем обязательно.

Дух был прав: для утреннего улова было уже довольно поздно, для вечернего еще очень рано, делать в рыбной лавке решительно нечего – не любоваться же остатками товара, коим побрезговали утренние покупатели? Да еще и нос зажимать отчаянно, нюх ведь никуда не денешь!

– Я, кстати, понял, о чем ты меня спросил только что, – поделился я с морочным собеседником. – Понял сам и готов объяснить.

Хетьяр посмотрел на меня вопросительно и несколько побуждающе, речи же не произнес, но я понял его и без слов.

– Барсино не новее видом своим, – умудренно высказался я. – Он, наверное, даже и старше: обширнее сам по себе, выше стены, в гавани – вон она, кстати – больше кораблей. Разница между двумя городами как раз такая, как между лавками на богатом торге. Бригандиум будто принадлежит купцу солидному, но небогатому, да и лучшие дни его торговли давно позади. Верно, и не ходит уже в походы за товаром, перепродает привезенное другими.

Я вынужденно прервался: дорогу нам и еще нескольким гостям города пересекла толпа поющих пеших людей. Шли они медленно, пели уныло и длинно, по сторонам не смотрели, да еще и были через одного несуразно бриты, будто от болезни: у нас так иногда стригут непокорных трэлей, чтобы сразу было видно – человек несвободный, да еще и глупый. Будь дело на полуночи – я бы уже раскрутил до свиста кнутик, да и убрались бы убогие с дороги…

– В чужих землях смотри по сторонам чаще, чем говори, говори чаще, чем делай, делай чаще, чем умышляй! – Хетьяр, верно, решил, что мне не удержаться от обыкновенного поведения, и решил предостеречь, пусть и излишне: я и сам уже посмотрел на то, как унылых певцов восприняли другие люди.

Заодно и додумал мысль, да и толпа прошла довольно быстро: не так уж много их и оказалось, недобритых.

– Барсино не новее видом, – повторил я. – Однако, это как соседняя лавка, не единого купца, а целого товарищества. Крепче стены, белее известь, больше товара, да еще и бегают туда-сюда с поручениями приказчики и зазывалы. Сразу видно, товар наилучший, цены же отнюдь не ломят, получая выгоду с оборота…

– Все верно, Амлет, и ты совершенно прав, – порадовал меня согласием дух-покровитель. – Казалось бы, Барсино стоит на точно таком же морском берегу… Таком, да не совсем: море теплее, народу по его берегам живет куда как больше, торговля живее, товар качеством выше, цены же, наоборот, невысоки. Отсюда и вся эта богатая суета, потому и сам город выглядит более новым, и люди, его населяющие, более сытыми…

Шли еще некоторое время, я смотрел по сторонам, стараясь не выдавать удивления от увиденного, вяло помахивал хвостом и готовился страдать от жары: однако, с моря, лучше зрения указывая направление, все время дул прохладный ветерок, и это было хорошо.

– Как ты думаешь, Хетьяр, где в этом городе тинг? – озвучил я мысль, пришедшую мне внезапно. – Очень хочется посмотреть!

– Нет здесь тинга, мой юный друг, – немедленно ответил вопрошаемый. – Судебные поединки тут тоже не в чести: в городе купцов все решают купцы, а тем привычнее заплатить или взять плату не сталью, но серебром. Рынок – другое дело, рынок непременно есть, и, как мне даже отсюда кажется, не один.

Казалось сыну Сигурда правильно: впрочем, так бывает почти каждый раз, когда он об этом говорит.

Мы как раз приехали в порт, и там, в порту, нашли торговую площадь: куда меньшую, чем стоило ожидать от богатого города, и явно не единственную на весь Барсино. Рыбный зазывала, кстати, кричал откуда-то с этой стороны, усиливая, верно, крик волшебством: иначе мы нипочем бы не услышали его настолько издалека.

– Что делаем сначала, смотрим лавки или сговариваемся о морском пути? – спросил меня Хетьяр, имея при этом такой вид, словно взаправду интересуется моим мнением. Эту его повадку я знал и старался перенять: полезное умение – поставить дело так, будто решение принял сам собеседник, а ты, как бы, и ни при чем.

– Сначала ищем корабль, – я решительно направил копыта одра живых в сторону недалекой уже пристани. Хетьяр кивнул: я, однако, скорее угадал кивок, чем увидел. Вторая лошадь двинулась за первой, будто привязанная – даже и призрачный дух отменно управлялся со всякой четвероногой копытной породой, верно, и вправду вел свой род от великих воинов восходных степей.

Первыми достигли двух галер, каждая – с пять больших ладей, вот какие огромные! Их, впрочем, мы пропустили сразу, хотя мне и хотелось посмотреть на такое диво изнутри.

– Едем мимо, Амлет, – настороженно потребовал Хетьяр. Вид у духа был, при этом, какой-то не такой: совсем иной, чем обычно. – Эти галеры, они… Впрочем, принюхайся.

Я так и поступил: поводил носом, повлажневшим в один удар сердца, и немедленно о том пожалел. Случайный порыв ветра донес страшное: запахи сотен давно не мытых тел, жуткой какой-то по своей тухлости еды, нечистот, будто въевшихся в дощатый палубный настил…

– Отвратительно, – сообщил я еле слышно. – Это же боевой корабль, вон, стрелометы, большой ворон, лучная башенка… Как мог старший над рёси довести доброе бревно вод до такого непотребства?

– Рёси, – ехидно усмехнулся Хетьяр. – Нет там никаких рёси, пусть в избытке вёсел. На таких кораблях, Амлет, веслами ворочают не просто не воины, а даже и не свободные люди – это рабы.

– Как – рабы? – поразился я. – Какой глупец доверит весло такому никчемному человеку, как раб?

Разницу между нашими полуночными трэллями и рабами жарких мест я уже знал. Трэлль – человек глупый, нищий и не свободный, не носит оружия, не имеет богатой одежды, не кричит на тинге и даже жениться может только с позволения хозяина дома. Трэлем быть плохо, свободным – куда как лучше, пусть и обязан свободный несвободному крепкой одеждой, достаточной провизией и лавкой для сна в теплом доме.

Раб – вроде, почти то же самое, но с одним отличием, сочтенным мной важнейшим. Трэлль – не вещь.

Несвободный житель полуночи всегда имеет надежду выкупиться из своего состояния, быть отпущенным в бонды за долгую и верную службу, схватиться, наконец, за оружие при обороне обиталища от врагов своего хозяина, зарубить кого-то из находников, да обрести тем свободу, уважение и новую одежду!

Раб остается рабом на всю свою, обыкновенно недолгую и страшную, жизнь.

В общем, доверять рабу весло я бы не стал, и никто из друзей и родичей моего отца не стал бы тоже.

– Причем понимаешь, Амлет, – сын Сигурда, верно, решил совсем уже меня поразить новым, недостойным, но интересным. – Тут, в этих землях, как бы нет рабства и рабов. Ты услышишь еще, как местный народ будет лукаво и лицемерно поносить жителей полуночных стран: Исландии, Норвегии, Дании, даже и Гардарики – как раз за то, что мы, («надо же – уже мы», отметил я про себя), северяне, держим в рабстве соплеменников и единоверцев!

– Кто же тогда сидит на веслах, раз нет ни рабов, ни рёси? – уже, впрочем, предполагая ответ, удивился я.

– Люди чужих земель и иной веры, – просто и страшно ответил Хетьяр.

– Такие, как мы? – почти испугался я.

– В том числе, – согласился Строитель.

Шерсть на загривке встала сама собой, уши я прижал уже сам. Лошадь моя, будто предвидя понукание, чуть прибавила ходу: мимо обеих галер мы проехали куда быстрее, чем добирались до них вдоль пристани.

Настроение сделалось тягостное, и я решил сменить повод для разговора.

– Богатый город, большой порт, много товаров, изнеженные жители… Конунг Чака взял бы здесь добычу стократно большую, чем по ту сторону преодоленной нами земли!

– То ли взял бы, то ли нет, – возразил Хетьяр. – Я не имею в виду умаления чести друзей твоего отца, но посмотри вокруг!

Я посмотрел. Стены, крепкие корабли, их фунды и хирды, многочисленные и оружные… Пожалуй, Чака, столь неласково не-встретивший нас в своей столице, обломал бы об этот город свои стальные зубы – прежде того, изрядно расшатав их в морских сражениях по пути.

– Ты прав, пожалуй, – согласился я и замолчал.

Годный корабль, против ожидания, отыскали быстро: незнакомой, но крепкой, постройки, о непривычно косых парусах, коих оказалось, конечно, больше одного, не очень большой, и, главное, с чисто скобленой палубой. Сговорились сразу – водитель, он же хозяин, корабля, затребовал за перевоз до ближайшего годного порта плату совсем скромную. Мне даже не пришлось запускать руку в потаенный кошель, главной частью своей находящийся в ближнем мире духов: всего одну серебряную марку запросил мореход, вот как!

Выяснилось, что не придется даже продавать лошадей: корабль оказался нарочно приспособлен для их перевозки, да и путь предстоял недалекий. Скотину решили оставить и взять с собой: добавили только долю медных денег на возмещение траты сена и овса.

До отплытия еще оставалось изрядно времени: выходить из гавани было решено с отливом, чтобы быстрее миновать суету леса мачт. Пока же пошли гулять – как и было решено, на ближний, он же портовый, рынок.

– Как ты думаешь, – спросил я более опытного, пусть и не совсем живого, друга, – есть ли здесь особые лавки, торгующие книгами и свитками? Товар ведь дорогой, и не каждому нужный…

– Как не быть, – обнадежил меня дух. – Все, на что есть покупатель, продается, друг мой. В крайнем же случае, не найдя искомого на этом рынке, пойдем на главный. Центральный-то, – добавил он непонятно, – всяко поглавнее районного.

Лавку сыскали быстро: положительно, в этот день и в этом месте асы благоволили одному там мохнатому скальду. Верно, Одноглазому, Могучему да Хитрейшему и самим было интересно, что у меня получится, и лишних препон мне потому не чинили.

Книжная лавка оказалась и не книжной вовсе: совсем небольшой, темной и заваленной самым разным хламом. Книги и свитки, впрочем, среди хлама нет-нет, да попадались.

– Кто-то зовет мой товар мусором, – вместо приветствия сообщил нам купец, человек чернявый, вертлявый и неприятный, – но для меня все это – сокровища!

Человек весьма сносно изъяснялся на языке южных саксов – я его, язык, уже отлично понимал. Это обстоятельство несколько примирило меня с неприятным поведением купца и почти помоечным видом его товара.

– Мне нужна книга, – немного лающе ответил я на том же языке, опустив приветствие и представление: в конце концов, он первым начал мне грубить!

– О, у меня много книг! – обрадовался непонятно чему купец: было хорошо видно, что слово «много» к нужной мне части его товара применимо едва ли.

– Проси что-то, написанное на франкском, – незримо посоветовал мне сын Сигурда. – Тебе надо бы на нем поучиться и читать, и говорить… Начнем, против обыкновения, с чтения!

– У меня как раз есть то, что надо! – обрадовался неприятный человек. – Вот, господин, большая книга, почти новая, и всего в одну серебряную монету ценой! Называется – «Амандовы анналы», даже с комментариями, чтение достойное и поучительное!

Книга оказалась и правда почти новая, переписанная ровным почерком, даже буквы я признал почти все. Цена меня устроила, всего одна марка за целую книгу – это ведь очень дешево, я и не думал, что бывает такая стоимость!

Расплатился, книгу забрал, пошли и вышли вон. Хетьяр, впрочем, был недоволен: ворчал.

– Виданное ли дело: засаленная книжка по цене морского круиза! Гутенберга на вас нет, да и лет еще четыреста, кажется, не будет. Впрочем, – дух, видимо, смирился с тратой серебра, – книжка полезная. Деяния Карла Великого и прочих серьезных ребят почитать вполне стоит, что в смысле изучения языка, что на предмет понимания местных традиций и обычаев…

Больше ничего интересного на рынке не нашлось, да я и не особенно искал. Железо, как и ожидалось, было дрянное и дорогое, еда – непривычная видом и несвежая запахом, одежда – то слишком ненадежная, то вычурно украшенная…

От скуки и понимания, что ждать отплытия предстоит еще некоторое время, решил найти себе приключений, и, конечно, не нашел – почти. Не приключение, так, малый случай: в домике гадателя.

Хижина его стояла на отшибе, у самого выхода с рынка. Людей возле нее почти не было, не оказалось и вывески – я и внутрь-то зашел случайно.

– Не особенно хорошо живут местные провидцы, – поделился со мной очевидным Хетьяр, стоило мне и нам переступить порог. – Тут все вокруг христиане… Как гадателя еще не убили насмерть, а лавку не сожгли, непонятно – видимо, совсем уж обманщик, жрецы мертвого бога не видят в нем, верно, соперника, потому и терпят.

Заведено здесь было так: предсказание стоило одну, самую мелкую, медную монету. В обмен на такую в порту можно один раз поесть, да и то не очень сытно. Монета отправилась в нарочитую чашу, гадальщик приблизился ко мне, отчетливо пованивая немытым телом из-под бывших некогда цветными лохмотьев.

Меня передернуло: гадальщик взял меня за руку и всмотрелся во что-то на поросшей короткой рыжей и белой шерстью моей ладони.

– Гадание будет коротким, сын Улава, – сообщил мне грязный старик удивительно чистым и сильным голосом. Речь притом вел он на совершенно столичном норвежском, что я, конечно, понял уже сильно потом – как и то, что имен, ни своего, ни отцова, я не называл.

– Остерегайся моря! – гадальщик отпустил мою руку и метнулся через заднюю дверь хижины, меня же что-то будто наладило на выход с другой стороны.

Шел на своих ногах, потом ехал на ногах лошади, не останавливаясь и никого не слыша, даже Хетьяра. В себя пришел уже возле того самого корабля, с водителем которого сговорились плыть в другой порт.

Начинался отлив: меня позвали взойти на борт, и мы, как были, с Хетьяром и двумя лошадьми, так и поступили.

Впереди был морской переход, в конце его ожидалась, волей могучих асов, новая цель нашего путешествия. То должен оказаться морской город со странным, более пристойным деве-воительнице, именем: Зена.

Глава 5. Ярфрайди.

О союзниках не может быть и речи! Противники не имеют значения!

Хенри Хенриссон из рода Мюстерир

Лучшее место на корабле, вышедшем в море – конечно, на его носу. Нет ничего интереснее того, чтобы смотреть вперед: так ты можешь лучше разглядеть другие корабли, морских тварей или приближающуюся землю. Получается, что на носу нескучно.

Впрочем, если торить путь отрады Ньёрда на полуночной ладье, на носу не очень-то и постоишь: если ты, конечно, не корабельный скальд или особый впередсмотрящий – я слышал, что на больших норвежских кноррах появился и такой полезный человек. Корабли манера полудня – дело другое, они больше и иначе устроены, даже тот из фунда, кто смотрит вдаль, размещается в особой бочке, устроенной наверху срединного древа палубы.

Это толковый обычай, и его нужно будет обязательно перенять: ведь зоркий викинг или даже нарочно выученный скальд сможет смотреть не только вперед, но и на любую сторону, не переходя от борта к борту!

Стало быть, я стоял на носу, и в этом мне никто не мешал. Хетьяр, по всегдашнему своему обыкновению, был всюду и нигде: сейчас я его только слышал.

Было, что послушать: сын Сигурда вещал, оставляя мне, правда, возможность отвечать на вопросы или даже вставить иногда умную мысль. Возможно, что умной она казалась тогда только мне самому, но тут уж было так, как было.

– Вот смотри, Амлет, так и выходит, – немного даже вошел в раж мой дух-покровитель, – что погода лучше, зимы почти не бывает, на берегах растет всего и разного чуть ли не больше, чем водится в воде – для того, чтобы помереть в таких благодатных краях с голоду, нужно быть или просто дураком, или дураком круглым, да еще и совсем невезучим.

Я кивал: спорить было не с чем. Пока не с чем: зная Хетьяра, я мог, даже не будучи провидцем, доподлинно предсказать – повод для спора непременно появится, пусть не в этот раз, так в следующий.

– Еще здесь дешевле товары, – продолжал сын Сигурда, – потому, что нужные вещие делают все, кому не лень, а другие те, кому лень еще меньше, доставляют их морем повсеместно. Конкуренция, помнишь?

Вновь не стал возражать: и чудное слово, и его суть я понимал уже хорошо.

– Казалось бы, живи себе и радуйся, вот он, золотой век! Отчего же так не выходит? – на этот раз неживой мой учитель спрашивал, и должно было ответить.

– Люди… Всегда им мало, – ответил я. – Мы с тобой об этом уже беседовали, и не раз. Пираты, разбойники на суше, жадные торговцы, еще более жадные местные правители. Находники с полуночи, опять же – мы, например!

– Кстати, о правителях, – я не видел сейчас лица духа, но откуда-то знал, что он согласно кивнул. – Они, правители, пожалуй – самый важный и сложный фактор в местных раскладах, – сказал Хетьяр вроде понятно, а пойди его пойми, что он имеет в виду на самом деле. – Отчего-то так выходит, что чем больше у человека есть богатств, тем больше ему мало. Сначала он грабит своих: те поближе, с них знаешь, что взять, да и выбирать можно для начала тех, кто не даст сдачи…

Дух затянул речь долгую и неинтересную: обо всем подобном было говорено уже не раз. Я, кстати, подметил общую повадку всех известных мне учителей и наставников – что старого Гунда, что Белого Лиса, что самого сына Сигурда, да хотя бы даже и собственного отца: повторять понятное и правильное по несколько раз. Сам Хетьяр по этому поводу как-то сказал, что повторенье, дескать, мать ученья, но это, конечно, неправда – матерью всякой мудрости приходится асья Снотра Торсдоттир, а она, по извечной природе асов, очень не любит повторять речей!

Корабль наш, тем временем, набирал ход: я понял это по тому, как скрипело твердое дерево набора да раздувались косые паруса. Никаких других верных признаков вне надежной видимости берега я распознать не сумел.

Вот странное же дело: сходства между ладьей и большим кораблем вроде того, на который мы взошли сегодня, немного – общее название, назначение и дерево, из которого построены оба, а скрипят почти одинаково. Хотя, пожалуй, даже с деревом я поторопился – породы бревен совсем разные.

– …и вот они, эти самые державы, устраивают между собой то, что позже назовут Большой Игрой. Геополитика, понимаешь!

– Ярфрайди, – перевел я вслух, но для себя самого. Слово получилось глупое и ничего не значащее: мне, скальду, это было понятно особенно хорошо. Обижать Хетьяра, однако, почему-то не хотелось, и я, проявляя интерес, спросил о первом, что пришло в голову.

– Строитель, я одного не понял, – посмотрел я туда, где, наверное, должен был сейчас незримо присутствовать лик духа, – что такое «держава», и чем она отличается от просто страны?

– Книга, которую ты купил на рынке, – ответил сын Сигурда, сразу и понятно, и нет. – Там интересное, написано про Карла Великого. Вот у него, пусть он и был давно и франк, как раз и получилась держава. Еще был Великий Рим – не тот, на развалинах которого ныне пасут коз дикие лангобарды, а тот, что на том же месте до нынешнего – тоже всем державам держава. Теперь же…

– Сейчас держав, как будто, нет, – понял я.

– Будут, – просто ответил дух.

Приближение еще одного человека я распознал заранее: не так-то просто подкрасться со спины, да в море, к тому, кто уже ходил в настоящий вик, да еще и сыном приходится ныне бонду, а когда-то викингу!

Я не слышал доспеха: ни скрипа кожи, ни скрежета и иного звука, издаваемого железом. На нюх полагаться не получалось тоже: ветер сдувал все запахи от меня назад, поэтому я сделал самое умное, что мог – развернулся, и применил третий вид чувств, попросту посмотрев на подошедшего.

То оказался владелец корабля и его водитель.

Имя ему краткое и для полуночи небывалое: Пепе, сын Пье. Росту Пьярссон обыкновенного, в седьмую часть высоты мачты ладьи о шести десятках весел. Волос его черен, курчав и изряден, как на голове, так и на лице, и даже на руках. Одет достойно: кожаная круглая шапка, беленая рубаха и крашеные синим штаны, куртки же на нем нет по полуденной постоянной жаре. Доспеха он не носит, то ли не собираясь вступать в бой, то ли имея возможность вздеть бронь при потребности, у пояса носит меч, короткий и очень широкий. Смотрит гордо, но ясно, говорит с достоинством, не теряя слов, фундом правит без крика, но не чурается доброго кулачного поучения.

В общем, водитель, или, на местный лад, скиппа… Обычен. Не очень молод и не особенно стар, примерно посередине лет своей жизни – как мой собственный отец. Не сильно богато одет: на полуночи иной хольдар, имеющий две доли в добыче морского похода, даже будучи в самом походе, навешивает на себя дорогих тканей втрое от зримого мной сейчас. Выдавали его только гордый взгляд и манера держаться: переодень в полуночное и выкраси волосы хной, и готов морской конунг!

Оказалось, что сын Пье подошел поговорить: ему стало интересно серебро – монета, уплаченная мной и нами за перевоз в незнаемый пока порт города Зена. Говорили на причудливой смеси датского, на котором скиппа знал несколько главных слов, саксонского и даже немного франкского, который я наловчился понимать все лучше – не иначе, то было доброе влияние сына Сигурда, знающего говор нескольких народов!

Заданный вопрос я принял, поначалу, настороженно.

– Скажи, что не так с моей монетой, скиппа, – смотрел я исподлобья, говорил весомо. – И, если тебе не по нраву именно эта, можем обменять ее на другую. Однако, все монеты, что у меня с собой, настоящего серебра и полного веса – порукой в том чеканка города Бергена!

– С монетой твоей, – поспешил уверить меня Пьярссон, – все в полном порядке. Даже слишком в порядке, если ты понимаешь, о чем я. Очень давно я не держал в руках столь полновесного денье, да с необрезанными краями! Вот мне и хочется узнать, откуда взялась такая монета в кошеле жителя северных льдов.

– Скажи ему все, как есть, – вдруг проявился Хетьяр. – Я не слышу ни в словах, ни в мыслях его желания зряшной наживы: только настоящий торговый интерес. Может, и выйдет что путное…

– Не знаю никакого денье, – ответил я, сообразив на морде самое дружелюбное выражение из всех, что умел. Получилось хорошо, ну, или водитель корабля оказался не из пугливых: даже не отшатнулся. – Се – скеат, и в славном Бергене их чеканят ровно две сотни да еще четыре десятка на один фунт чистого серебра!

– Если северный фунт равен местному, – сообщил скиппа, что-то прикинув прямо на пальцах, – то ваш скеат – просто другое название нашего денье. Или наоборот. Вес, получается, тот же. Монета же – хорошая. Может, тебе нужно что-то из моих товаров или услуг, если ты, конечно, хочешь и готов платить таким же серебром?

Стали перебирать товары, и оказалось, что все очень дешево, если действительно давать серебряную цену, и наоборот – дорого, если платить медью.

– Это потому, – пояснил я сыну Пье, – что у нас, на полуночи, есть хорошие серебряные жилы и рудники при них. Серебро – редкость невеликая, да и торговля против вашей, местной, почти и не идет. Все по заветам асов: самая верная стоимость – цена мены!

– Так-то понятно, – согласился Пепе Пьярссон. – Тут и людей больше, и живут они в этих краях дольше, жилы истощились, торговля растет, серебро дорожает… Меняться же долго и тяжело – особенно, когда везешь груз красного дерева, меняешь его на сушеное мясо, мясо отдаешь за железо в слитках, железом платишь за шерсть, а тебе она, шерсть, и была нужна с самого начала. Нет, монеты возить как-то проще, да и принимают их в оплату все и всюду.