Тот, кто в пути

Преширокому в дверях поклонились со всем тщанием и вежеством, и видно стало сразу же, что человек этот важен, то ли по роду своему, то ли по высокому положению. Положению, кстати, достигнутому иным образом, но точно не мечом: при толстяке, кажется, и вовсе не было никакого оружия.

Перед нами дверь хотели затворить: вотще, я уже всунул в боковую щель древко копья и переступил порог.

– Стой! Куда? – закричали на меня изнутри. Вернее, это сейчас я понимаю, что именно мне сказали, тогда же мне показалось, что невидимый привратник произнес нечто, человеку непонятное, но явно ругательное.

Я вынул древко из щели и вошел уже целиком. Оказалось, что вторжением моим недоволен еще один круглый человечек: был он, впрочем, куда менее объемист, чем тот, кому сам открывал двери, и куда беднее одет.

– Имя мне Амлет, сын Улава, прибыл я из Исафьордюра, что лежит к дальней полуночи от этих мест, – произнес я вежливо. – Так что – здравствуй!

В преддверии оказалось не очень светло. Я подумал еще, что местные жители, верно, не знают гальдур-светильников, жир же берегут: не водится в этих водах знатного морского зверя!

Не очень светло, но рожу привратника я разглядел, и рожа была противная: круглая, как и сам он, лоснящаяся, и совершенно лишенная волос, причем что сверху головы, что снизу, что посередине.

Еще рожа противно вопила, и на этот крик уже сбегались разные люди, многие – с оружием. Я изготовился к драке…

Шел один. Хетьяр зачем-то скрылся внутри меня, и признаков нежизни не подавал: снова оказался занят чем-то таким, особенным, чего не надо понимать живым.

Драки не вышло. Кто-то из оружной стражи услышал звуки полуночной речи, да и меня, присмотревшись, признал. Был не то, чтобы совсем из наших, но из тех мужей, что населяют юг острова Придайн, притом не ирландцы, и точно гостивших в Исафьордюре на празднике моих совершенных лет.

Не вышло и чего-то иного. Признавший меня оказался невелик знатностью: только и смог, что остановить совсем уже начавшуюся потасовку.

В дом меня не пригласили, за стол не усадили, и вообще обошлись невежливо: выставили за порог. Мол, самого Великого Чаки в городе сейчас нет, уехал вершить суд и собирать полюдье по обычаю полуночи, распоряжений же насчет гостей с севера не оставлял. Поэтому – ступай, наш гость мохнатый, подобру-поздорову, остановись в каком трактире или иной гостинице, да и ожидай короля там. Мы же ему о тебе доложим, честно-честно…

Я обиделся. То есть, конечно, огорчился, но виду не подал: не дружил раньше с местными обабившимися мужами – да и не больно-то хотелось начинать. Просто ушел, просто отправился искать место, где переждать ночь – назавтра предстояло двигаться в путь, и лежал тот путь посуху.

Шел себе и шел, и смотрел на людей: увиденное мне не нравилось.

Мне казалось, что чем дальше на полдень живет человек, тем чаще он должен омывать свое тело от пота, грязи и насекомых – он ведь попросту чаще пачкается!

К тому же, чем южнее, тем теплее вода, даже и большая. Например, в местную реку – я успел попробовать ее ногой – я был готов заходить для мытья по три раза в день без всякой опаски, тогда как в ручьи, речушки и реки Ледяного Острова лезть не стану вовсе: на то он и Ледяной!

Нет. Местные, казалось, не моются вовсе: об этом говорил запах и про это прыгали насекомые. Я даже порадовался, что по сути моей человеческой породы мелкие таври, одолевающие иные народы, для меня неопасны, а от блох собачьих я уж как-нибудь уберегусь.

Таковы были все, от самого несчастного нищего – в своих родных краях людей, столь опустившихся, я не видел вовсе, и до богатеев, наряженных в узорчатые, шитые серебром, ткани, а то и в меха!

– Вот не понимаю я, Хетьяр, – сказал не сам себе, но внутрь себя. – Я свою шубу ношу, не снимая, потому как так заповедано асами: ульфхеднару быть мохнатым и при хвосте. В наших краях, на дальней отсюда полуночи, иначе и вовсе нельзя – или собственная шуба, или достойный и теплый наряд, а лучше – и одно, и второе, вместе. Тут же нужды в таком нет, очень тепло. Здесь, мех, зачем?

– Люди не всегда ведут себя сообразно, мой юный друг, – тоном поучительным сообщил сын Сигурда. – Сам ведь знаешь.

Знаю. Особенно, когда у человека много денег, много настолько, что дети его не понимают, чего им хотеть, и потому сходят с ума. Так и он сам, разве что, по совершенным и часто великим летам своим, знает больше, хотеть может разного, но вот хочет всякой нестоящей чуши.

Идти в любую таверну мне расхотелось – если так пахнут люди, идущие по улице, то какова же должна быть вонь внутри заезжего дома!

– Давай вернемся на корабль, там и заночуем, – принял я решение. – Там, конечно, надоело и тоже пахнет, но, хотя бы, вещами знакомыми и не опасными.

Так и поступил, вернее, поступил я сам, сыну Сигурда же деваться было некуда, он и не возразил.

Ночь прошла почти спокойно: интересное случилось уже под утро.

Весь путь, проделанный нами под парусами от самого Исафьордюра, меня не оставляла мысль о том, что я забыл сделать что-то очень важное, возможное только в Исландии, или, по крайности, сильно затрудненное в иных краях.

Что именно забылось, я понять не сумел, но вот, вспомнил: получилось так, что я не отдал кузнецу Богги, сыну Дурина, тот опасный серп!

Сам серп все это время был со мной, однако, по совету Снорри Ульварссона, прозванного за хитрость и сноровку Белым Лисом, предмет этот я вез не просто так.

Сначала обернул его несколько раз шкуру морского быка: трижды, а то и четырежды. Сам Хетьяр Сигурдссон, осмотрев материал, остался доволен. По его словам, она, шкура, отлично экранирует эманации беспорядка, что бы это в самом деле ни означало.

Сверток разместил в особенном сундуке. В нем еще дед деда моего деда возил особо ценные вещи: золотые украшения, полуденные пряности и саги, записанные на пергаменте. С тех пор дубовый сундук стал только крепче – вот как раньше умели строить мебель!

Даже сундук, на всякий случай, и, как выражается Строитель, во избежание, обернул наговоренной бронзовой цепью. Если про это мое путешествие когда-нибудь сложат звонкую сагу, в ней споют, что сделал я это трижды, но на самом деле – все четыре раза. Такой хитрости от меня никто не ждет, потому, что три – число волшебное, четыре же – нет.

Уложенный образом столь хитрым и сложным, серп не давал о себе знать никак: не было ни скрытой угрозы, ни явного волнения, ни звука, ни света в неурочный миг. Кусок литой бронзы о деревянной рукояти просто лежал себе в сундуке, будто обычный нож, каковым я, скальд, научен ловко срезать целебные травы и особые грибы.

Проснулся в первый час утра. Вымок, но не промок, будто кто-то нарочно облил меня спящего водой из банного ковша. Голова гудела: ей, верно, все еще виделся сон, которого самому мне было уже не разобрать.

То ли качало корабль, то ли штормило самого меня, то ли вся вода, вокруг и внутри, будто взбесилась: меня бросало в пот, пересыхало горло и даже глаза, в воздухе висели какие-то брызги, словно небывало крупные капли тумана…

Хетьяр появился сам собой: иногда ему свойственна такая повадка, оказываться в нужное время и в нужном месте.

– Амлет, не дергайся! Стабилизирую! – шепотом закричал Строитель. Я не стал ему отвечать, мол, дергаюсь уже не так чтобы сам… И тут странная его волшба сработала. Меня, как говорит сам сын Сигурда, отпустило.

– К сундуку, – все тем же страшным шепотом потребовал мой дух-покровитель. – Чтобы мне Анубису в шахматы проиграть, если кто-то вот только что не влил эфир в аспект воды!

Сундук стоял открыт. Разорванная то ли страшным усилием, то ли крепкими стальными клещами, цепь валялась поодаль. В сам сундук можно было даже не заглядывать – некий некто уже бежал по нижней палубе прочь, прижимая что-то к груди, и догнать мне его было не успеть нипочем.

Хотел замедлить время – гальдур не давался, будто и не было его окрест вовсе!

Тогда я сделал единственное, что могло хоть как-то помочь в такой беде, странной и страшной. Я утвердился покрепче, напряг горло, и заорал во всю мощь, дарованную мне асами.

– Держи вора!

Глава 3. Новые тайны.

«Болтун – находка для врага!»

«Наставление ярла Гардарики Свендислейва Ингварссона сыну своему Вальди во всяких достойных делах и помыслах, приличествующих владыке земель обильных и великих», фрагмент

Информаторий РАН СССР

До этого дня я и не знал, что волшебной бывает не только песнь, но и крик.

Вопль мой сработал отлично, пусть и не так, как сам я того хотел: вора, польстившегося на бесполезный бронзовый серп, сбило с ног, протащило два или три шага, и как следует припечатало прямо лбом об удачно начавшуюся в этом месте лестницу.

Я двинулся следом: что-то подсказывало мне, что уже можно никуда не торопиться.

– Надо же, – обрадовался внутри меня Хетьяр. – Ты теперь и так умеешь… Интересно, а если повторить?

– Позже, сын Сигурда. Ладно? – предложил я. – Сперва разберемся, кто этот ночной находник, и что ему нужно в моих вещах…

– И почему стало нужно только сейчас, – подхватил ехидно Строитель, – особенно, с учетом того, сколько долгих дней мы плыли бок о бок.

– Это, как раз, понятно, – возразил я. – Что бы он ни украл – кроме серпа – сойти на берег посреди полуночного моря получилось бы не вдруг.

Крик мой подействовал и в том смысле, что на него должны были явиться, и явились, даже в силах тяжких: водитель корабля, его главный помощник из числа рёси, да и самих их не менее, чем двое. Все во вздетых бронях и при мечах, разве что, не со щитами: в нешироких подпалубных пространствах управляться с круглым скьёльдом несподручно.

Дело решилось быстро: слишком красноречиво разметался лбом в лестницу покрадун, слишком понятно лежал под его рукой сверток с моим имуществом, да и кричал про вора явно я.

– Только бы не подох, – озаботился я, переворачивая, между делом, незадачливого воришку на бок. Дышать он дышал, но неровно, крови же не натекло вовсе: вот какой крепкой оказалась глупая голова!

– Не подохнет. По крайности, не сам, – усмехнулся помощник водителя корабля. Я знал, кстати, что его зовут Бьярни, имя же славного отца его запамятовал. Я поверил: в делах лечебных он разбирался досконально, на корабле исполняя сложный урок лекаря – вправлял вывихи, перевязывал раны и даже ловко заговаривал больные зубы.

Глупого дурака отлили водой. Скоро он сидел, опираясь на ту же самую лестницу, что чуть не убила его совсем недавно, и…

– Что есть такого, что ты делать сначала полюбил, а потом отказался, и правильно сделал? – неожиданной загадкой вмешался в суть дела Хетьяр Сигурдссон. Я призадумался.

– Ох, сдается мне, что ты сейчас станешь думать, и додумаешься. И мне не понравится то, что я услышу, – не дал мне слишком уж медлить прозванный при жизни Строителем. – Я только о том, что ты давно не воплощал меня как духа, водящего руками!

– Думаешь, надо? – усомнился я, вовремя вспомнив, чем может грозить такое воплощение, если повторять его слишком часто. – Совсем нет желания разучиться сгущать гальдур, знаешь ли.

– От одного раза ничего не случится, Амлет, – голос Хетьяра сделался вдруг проникновенен и даже вкрадчив. – Дело же важное.

Сколько знаком с сыном Сигурда, столько не устаю поражаться странным и своевременным его умениям: теперь он мысли читать умеет, ходя по тропам сознания столь же уверенно, как я – от пиршественной залы до спальни в доме моего отца!

Времени прошло немного: кажется, даже не успел завершиться второй утренний час, когда мой дух-покровитель завершил удивительное свое волшебство.

Толку оказалось немного: тот, кого иначе стоило бы считать вором, действовал намереньем чужим и волей не своей. Голос, что звучал в его крепкой голове, я теперь слышал как наяву, только я бы смог противостоять колдовской силе, а он, обычный рёси из числа многих, не устоял.

– Сам-то как думаешь, – спросил я пострадавшего – решил про себя называть его именно так, поскольку невиновность в умысле кражи была явно доказана, – зачем надо было сунуть серп в воду, да непременно морскую?

– Я, конечно, наполовину кимр, – поморщился отвечающий, видимо, имея в виду головную боль, приключившуюся от удара, – а у кого мать из кимров – у того бабка ведьма, но тут другое. Как по мне, так явственно пахнет, даже смердит, от всего этого злым деревянным колдовством наших родичей из-за по ту сторону теплого пролива… Короче, я не знаю. Могу только догадываться.

– У него не только крепкий лоб, у него в голове еще ни капли маргарина, одно только сливочное масло, – по обыкновению своему непонятно высказался Хетьяр.

Мы давно уже сошли с корабля и двинулись в дальнюю дорогу – решили, почти не сговариваясь, проделать часть пути сушей, чтобы не вышло чего нового с морским или водяным колдовством, на которое оказались куда как горазды оба – уже, получается, двое, моих нечестных противника.

– Как бы то ни было, – согласился я с духом-покровителем, – сообразил он здраво, впрочем, где зришь серп, там жди друида, а где один друид – там и все они сразу.

Все это мне напоминало о Зеленом Острове еще и потому, что ехали так же, как тогда от Бараньего Фьорда – одвуконь. Вновь я в седле, снова поклажа моя (футляр, сундук и мешок), на второй животине, ну и Хетьяр, невесомо притворяющийся, будто едет верхом, на ней же. Ехали уже два дня, и предстояло еще пять раз по столько: путь выбрали не самый прямой.

Дорогой попадались гостеприимные трактиры, при деревушках и сами по себе. В трактирах прилично кормили за смешные медные деньги, и это было хорошо. Дважды уже удалось переночевать, совсем без приключений, если не считать местных злых клопов: меня они, впрочем, почти не кусали, не умея подобраться к уязвимой коже сквозь замечательную, но невкусную, мою шерсть.

В последнем из утренних трактиров мы свернули не той дорогой, что собирались ехать ранее, и причиной тому был особый разговор, состоявший из одного вопроса и двух советов: всего частей получалось, как и положено, три.

– Воин с севера, я полагаю? – совсем уже в дверях остановил меня вопрос. Задан он был на полуночном наречии, очень правильно звучащем – так мог говорить, например, знатный датчанин. Я обернулся.

Вопрос был задан мужем столь замечательным, что описать его стоит отдельно: нет, да сгодится для доброй саги мне самому или кому-то из товарищей по опасному промыслу!

Муж был очень высок, страшно худ и казался бледной тенью себя же самого: мне отчего-то помстилось, что не так давно он был и румянее, и полнее – богатое синее платье его будто шилось на иную ширину плеч и толщину живота. Лицо мужа было вытянуто, что у твоей лошади, уши же, столь же бледные, что и лицо, отстояли от головы острыми кончиками своими мало не на пядь, каждое в свою сторону. Бороды он не носил вовсе: и так я окончательно уверился, что вижу перед собой кого-то из Первых Детей, альва или даже старших аугетор награнни, прозываемых на гэлах «дини ши».

– Мне одному так кажется, или твой собеседник, – Хетьяр замялся, чего за ним прежде не водилось. – Немного, ну…

– Не переживай лишнего и сразу говори, как есть. – Неожиданно обратился прямо к моему всегдашнему спутнику новый собеседник. – Да, я не немного, я уже лет пять, как помер.

– Ух ты, эльфийское умертвие! – обрадовался Хетьяр. – Теперь понятно, как ты так ловко меня распознал! Правда, у меня один только вопрос: разве бывают на свете немертвые перворожденные?

– Как видишь, – усмехнулся ушастый мертвец, – бывают. Редко, но да. И нет, никто из этих достойных поселян не беспокоится – они просто не понимают моей неявленной сути! Иначе уже несли бы на вилах, и, боюсь, прямиком на костер.

Я вдруг подумал, что веду себя без подобающего вежества – мертв этот альв или нет, но вопрос он задал, я же отчего-то не тороплюсь отвечать.

– Не знаю твоего достойного имени, неживой из славных соседей, – решил я сделать вид, будто каждый день веду достойные беседы с вернувшимися из-за грани… Хотя именно так, в какой-то мере, и было. – Я не воин, но скальд, по местному – бард, путешествую вот. Слушаю людей, замышляю саги…

– Меня зовут, – будто замялся альв, – пусть, например, Ахтталогар.

– Восемь языков пламени? – удивился я. – Это больше похоже на прозвище. Впрочем, если ты решил назваться так, то не я буду тот, кто усомнится. Мне же имя – Амлет, сын Улава.

– Я слышал о твоем отце, Амлет, – просто сказал альв. – И сагу о том, как ты победил злого рыбьего шамана мирной волшбой, слышал тоже. И, полагаю, не я один, даже в этих местах, которые вы, северяне, мыслите дикими. Позволишь ли дать тебе совет?

– Ты намного меня старше, и, значит, опытнее. Совет выслушаю, принять его не обязуюсь, – ответил я, с трудом удерживаясь от того, чтобы завилять хвостом: очень уж по сердцу пришлось мне обращение мертвеца.

– Тогда советов будет сразу два: вместе с вопросом, которым я остановил тебя в дверях, так выходит три речи, и это правильно, – сообщил альв, и я кивнул, подумав в тот удар сердца ровно о том же.

– Совет первый: не представляйся полным именем. Зовись, к примеру, Рустикус, – начал Ахтталогар. – Оно созвучно первому имени твоего духа-покровителя, означает то же самое, что и твое северное имя, но на местном наречии, и показывает, что ты тоже почти местный – мало ли, из какой деревни, например, из-за той стороны гор.

Я кивнул: совет был толковый, я и сам собирался поступить примерно так же, но просто не успел.

– Совет второй: не рассказывай о том, что слушаешь людей и замышляешь что-то, их послушав. Примут за соглядатая, поколотят, могут и насмерть убить! – мертвец оглянулся. За разговором мы уже дошли до коновязи, и надо было остеречься чужих и недобрых ушей. – Теперь же отправляйся своей дорогой, и держи в голове еще два совета, которых я тебе не дам, ибо дух твой уже превзошел их суть!

Двинулись. Мертвый альв остался позади, вместе с безымянной деревушкой и трактиром, на вывеске которого было нарисовано непонятное, а потому и внимания не стоившее.

– Я узнал его, кстати, – первым нарушил молчание Хетьяр. – Правда, мне всегда казалось, что это персонаж другого легендариума, он, вроде, был жив, да и пребывать сейчас должен во тьме внешней… Была одна нехорошая история с волшебными камнями, знаешь ли. Но пусть его, умер и умер.

– Он странный, как и положено, должно быть, живому мертвецу. Вроде хотел все прояснить, но только запутал… О каких, например, лишних советах шла речь? – поинтересовался я, убедившись, впрочем, что в дороге мы прямо сейчас одни. – Он передал их тебе каким-то особенным образом, путями духов?

– Нет, – засмеялся сын Сигурда. – Просто он понял, что я понял, что он понял… В общем, слушай.

Я насторожил уши и сделал внимательные глаза, всем своим видом превратившись во внимание.

– Четвертый совет прямо вытекает из первого. Мы и ты собирались идти с тобой через Льёнборг, на местный лад называемый похоже: Леон, – дух зачем-то появился зримо: видимо, для того, чтобы покачать головой. – Так вот, мы через него не пойдем. Первое: и по виду, и по повадке твоей слишком легко признать в тебе северного воителя. Второе: воителей полуночи привез с собой Чака, ныне ярл этих земель, даром, что сам с дальнего полудня. Третье: в рекомом борге сидят теперь в осаде последние люди той, старой, знати, что не уберегла своих владений от крепкой оружной руки друга твоего отца. Даром, что ни они сами, ни крепкий город их и вовсе никому не нужны.

– Тут все ясно, – согласился я, устрашившись продолжения долгого поучения. – В Леон не идем.

– Наконец, пятый совет тоже неглуп. Амлет, ты скальд, или где? – мне показалось, или сын Сигурда даже немного рассердился?

– Как будто ты сам не знаешь, – ответил я. – Конечно, скальд.

– Тогда почему, – вернулся Хетьяр к своей всегдашней манере, ехидной до огорчения, – я два добрых дня не слышал ни одной саги, ни одной песни в твоем, скальд, исполнении? Ты ведь понимаешь, что молчаливый бард куда подозрительнее поющего?

Тут я тоже согласился: действительно, как бы чего не вышло. Надо петь – значит станем петь. Одно только вот…

– Не беспокойся, – дух, по своему обыкновению, прозрел мое сомнение раньше, чем я его высказал. – Слова песен на местном наречии я тебе подберу.

– Слова песен – это замечательно, – согласился я благодарно. – Но есть еще одно, такое, знаешь… Как прикидываться почти местным, если их языком я не владею без всяких почти?

– Да они сами им не владеют! – вновь развеселился неугомонный дух. – Ты прислушайся: бормочут, кто во что горазд, даром, что вроде как изъясняются народной латынью… Теперь не переживай о пустячном: некоторые слова ты и сам знаешь, остальные я тебе подскажу, и, на крайний случай, обойдешься жестами.

Так и вышло: еще три полных дня минуло в дороге, и предстояло столько, сколько уже одолели, да еще полстолько.

На одном постоялом дворе повстречали попутный караван: не очень богатый, но большой, в дюжину повозок. Старший над сторожами оказался хальфдан, говорить с ним можно было по-человечески, и я быстро условился идти попутно до самого Барсино: там предстояло вновь искать места на корабле.

– Волков боишься? – спросил тогда полудатчанин, и, не дожидаясь моего возражения, добавил: – правильно делаешь, что боишься. Они, волки, тут лютые… Особенно зимой. Как спустятся с гор, только держись!

– Волк труслив, – вежливо усомнился я. – Как так выходит, что он нападает на большие отряды оружных людей?

– Это у вас, на полуночи, всякий землепашец – свободен и вооружен. Здесь же… – воин огорченно махнул рукой. – Да и волки, они, знаешь ли, бывают не только четвероногими.

Тут уже огорчился я сам: воспринял намек на породу моего народа, насупился и замолчал, а после и вовсе отстал от головы каравана – так, чтобы быть все время на виду.

Скучная вышла дорога, хоть и пришлось одолеть весь путь сушей!

Пел я исправно, каждый день: то в трактирах, обязательно случавшихся по дороге, а то и просто так, на привале. Послушать звон струн и сильный голос собирались неизменно все, кроме оставшихся дежурными, кашеваров и так, сторожей. Впрочем, эти, последние, все равно не были в обиде – пел я громко.

Десять дней минуло в пути, десять и еще один. День последний, на исходе которого я и мы собирались достичь Барсино, замыкал дюжину, и в ночь перед ним мне был сон.

Сон мне был непростой, но и не вещий. Я почти его не запомнил, ни слов, ни образов, только неясное сомнение и переживание: так и сказал сыну Сигурда утром последнего дня, и тот, конечно, не удержался от расспросов.

Сон мне был такой, что снятся, обыкновенно, на палубе корабля в море, непременно так, чтобы от одного берега было не менее целых двух дней пути, и до второго берега – более, чем от первого.

Снилось мне, что кто-то меня зовет и не может дозваться, пусть и силен его зов: не угрожает притом, не прельщает, а так, примерно посередине.

Снилось море, и было море неспокойно, пусть и синее: всякому мореходу ведь известно, что в бурю вода всегда серая, ярко-синей же земля тюленей бывает только в очень ясную погоду!

– Пушкин был неправ. В очередной раз неправ, – будто для себя самого заметил Хетьяр. – Неспокойно, вишь, у него синее море…

– Кто такой Пушкин, и зачем он говорит такие глупости? – удивился я.

– Умный был человек, – возразил Строитель. – Волочился за всякой красивой женщиной, постоянно дрался, ну, по-вашему, на судебных поединках, писал красивые саги, в размер и просто так… Даже погиб поединком, но, что плохо, обидно проиграл его франку!

– Наверное, был сильно пьян? – спросил я первое, что пришло в голову.

– Скорее всего, – зримо пожал плечами мой дух-покровитель.

Вновь ехали молча, а вскоре и повод для разговора появился совсем иной: впереди показалась стена, огораживающая с суши большой морской город – мне было это хорошо видно с холма, на котором наш караван поместился весь целиком.

– Шабаш, – похвастался знанием еще одного наречия сын Сигурда. – Считай, прибыли. Вот она какая, Барселона.

Глава 4. Первая книга.

Хочешь достойно выучиться – читай!

«Поучение всякой юности»

Сигурд Герарссон, прозванный Асом

Отец говорил мне, и делал это не раз: люди похожи между собой больше, чем два деревянных истукана в оружейной зале одного дома. Я таких видел: на них хранят, надев и расправив, дорогие доспехи, в домах богатых, где хозяин может себе позволить (и позволяет) держать в хозяйстве более одной брони на единую спину.

С виду о людях, конечно, так не скажешь: вон они все какие, каждый о чем-то своем! Однако, отец старше меня и опытнее, и потому мудрее. Верно, сын Аудуна, когда говорил, имел в виду что-то совсем другое и немного отдельное.