Дранкори. До человечества

Глава 2. Зал

Коридор уходил вниз без ступеней.

Отсутствие ступеней тревожило Глеба сильнее, чем следовало. Он возвращался к этой детали, как язык возвращается к сколотому зубу: о ней хотя бы можно было думать, не пытаясь разом объяснить всё остальное.

Пол просто наклонялся — гладкий, сухой, едва тёплый под ногами. Спускался под углом, который не выбрал бы ни один человеческий строитель, потому что ни один человек не захотел бы идти по нему в темноте.

Но темно не было.

Стены хранили в себе холодную синеву — не на поверхности, а где-то в глубине, как свет живёт внутри льда. Этого сияния хватало, чтобы видеть дорогу. Стены изгибались. У них не было углов. Коридор выдыхал вверх прохладный погребной воздух, а Глеб, который три недели почти не находил здесь живого, снова и снова думал одну и ту же бесполезную мысль:

Что-то выдыхает.

Хаддад шёл впереди.

За ним — Люси с поднятым планшетом. Она снимала и непрерывно говорила по-французски, но Глеб перестал различать слова, когда в её голосе появилась дрожь. Следом шёл бригадир, потом двое рабочих. Глеб замыкал цепочку. Он ещё видел позади свет фонаря у входа и всякий раз, оборачиваясь, проверял, не скрылся ли он за изгибом.

Молодой рабочий поскользнулся. Глеб подхватил его за локоть, и тот несколько шагов шёл рядом, придерживаясь за него. Потом догнал бригадира. Никто не хотел оставаться последним.

По сторонам не открывалось ни одной погребальной камеры. Ни ниш, ни надписей. Под подошвами даже не похрустывал песок; тот, который они принесли на обуви, оставался редкими крупинками на чистом полу. Глеб остановился и посмотрел на эти крупинки. До них здесь никто не ходил — как давно? Кто поддерживал такую чистоту?

Хаддад продолжал спускаться. Его обещание посмотреть вход осталось наверху вместе с фонарём. Глеб вдруг ясно представил, как они все идут по чужому рабочему помещению, трогают незнакомые устройства, ждут, что им позволят уйти.

— Самир, — сказал он. Голос прозвучал плоско в заглушённом воздухе. — Нам надо вернуться.

— Ещё немного, — не оборачиваясь, ответил Хаддад. — Послушай меня. Ещё немного — и мы всё отметим, поднимемся обратно. Обещаю. Но посмотри, Глеб. Просто посмотри, внутри чего мы стоим.

Глеб посмотрел.

Заставил себя смотреть по-настоящему — той частью разума, которая измеряет и заносит в каталог, а не той, что хочет бежать. И от этого стало почти хуже, потому что измеряющая часть сообщила ему: стены не каменные.

Он решил, что это камень. У двери — решил, что это минерал, странный, аморфный, но всё же минерал. Здесь, где синее сияние стало ярче, он увидел структуру поверхности: тонкую, ветвящуюся, с повторяющимися ячейками. Как кость под линзой. Как внутренность осиного гнезда. Как коралл.

Глеб провёл светом вдоль ячеек. Они переходили одна в другую, меняли размер у изгиба стены; ни один ряд не был просто наложен поверх предыдущего. Так росла кость. Он представил это медленное нарастание вокруг пустого прохода — слой за слоем, изнутри — и убрал руку прежде, чем коснулся поверхности.

Гул рос весь спуск.

Глеб перестал притворяться, что это генераторы. Теперь он был в стенах, в полу и в его собственной груди — давление ниже звука. Где-то на последних метрах оно перешло черту и стало невыносимым, хотя громче не сделалось: слышать по-прежнему было нечего.

У него ныли коренные зубы. По краям зрения то темнело, то снова прояснялось — в такт давлению. Под грудиной его сердце начало, с ужасной покорностью, биться в ритм с чем-то в стенах. Замедляться. Устраиваться. Сцепляться с чужим пульсом, как два маятника на одной полке постепенно входят в один ход.

Глеб прижал ладонь к груди. Затем двумя пальцами нащупал пульс на шее. Он попытался считать удары отдельно от гула и не смог. На каждом следующем ударе ждал расхождения; оно не приходило.

Люси перестала говорить, но всё ещё шла. Он хотел спросить, что происходит с её сердцем, и испугался, что она ответит: ничего.

Глеба накрыло головокружительное ощущение: что бы ни тянулось здесь к поверхности, оно тянулось именно к нему. Что ритм нашёл в нём нечто, за что можно ухватиться, и теперь тянул — как магнит вытягивает единственный настоящий кусок железа из ящика с латунью.

Он отстал ещё на два шага. Давление не ослабло. Глеб остановился совсем, упёрся ладонью в стену — и тут же отнял её. Ощущение чужого внимания осталось при нём, хотя остальные уходили вперёд.

— Подождите.

На этот раз его не услышали.

Коридор раскрылся.

Раскрылся так же, как дверь: без церемонии. Стены просто выпустили их в пространство слишком огромное, чтобы оно могло помещаться под пустыней, по которой они ходили.

Глеб не видел дальнего края.

Синее сияние разбегалось по полу, который ступенями концентрических колец уходил к центру. Центр он не мог рассмотреть. Кольца были не пусты: на них стояли безмолвные ряды форм, которые взгляд отказывался собирать во что-то понятное. Башни из бледного, выращенного материала. Колонны, пронизанные движущимся светом. Конструкции, назначение которых было так же нечитаемо, как Люсина не-письменность, но каждая из них несомненно бодрствовала.

Под пустыней была выдолблена пустота, способная проглотить городок. Она молчала, как задержанное дыхание. Холодная синева спадала по кольцам к центру, на котором взгляд не держался — соскальзывал, как соскальзывает с солнца.

Воздух тоже изменился.

Здесь он стал холоднее, влажнее и двигался. Не сквозняком. Медленным, осмысленным круговоротом. Долгим ровным дыханием чего-то очень большого и очень терпеливого, дышавшего в этой темноте с тех времён, когда у их вида ещё не было имени для самого себя.

Когда команда вошла в зал, свет в конструкциях усилился.

Сначала ближе к центру.

Потом дальше.

Кольцо за кольцом вспыхивало наружу, к краям, как лицо светлеет, узнавая того, кто стоит у двери.

— Оно нас видит, — сказала Люси.

Планшет выпал у неё из рук. Она не подняла его.

— Глеб. Оно нас видит.

— Оно ничего не видит, — услышал Глеб собственный голос — голос человека, который держится за перила во время шторма. — Оно реагирует на тепло, движение, углекислый газ. Это система. Системы реагируют. Оно не…

Люси протянула к нему руку. Глеб шагнул навстречу, успел коснуться её пальцев.

Центр зала проснулся.

Давление, поднимавшееся по его костям весь спуск, разом заполнило голову и грудь. Глеб не понял, как оказался на полу. Пальцы Люси выскользнули из его руки.

Края зрения Глеба побелели и остались белыми.

Сквозь сужающийся тоннель того, что он ещё мог видеть, он заметил, как бригадир вскочил и бросился назад, к коридору.

Но коридора не было.

Стена за ними стала цельной.

Путь наружу зарос без звука. Дверь мира закрылась, как зрачок сужается на свету.

Рабочие кричали. Глеб видел их открытые рты. Он не слышал их — из-за тишины, что само по себе было невозможностью: рёв, состоящий только из давления.

Свет из центра поднимался по кольцам к ним — к тем, кто стоял, кто падал, кто уже был на коленях.

И там, где он достигал людей…

Глеб пытался доползти до Люси. Она лежала на боку, в двух шагах от него, и шевелила губами. Планшет светился у её колена. Он смотрел на её руку: дотянуться бы до руки, дальше они как-нибудь поднимутся.

Свет коснулся первого рабочего.

Человек был — и в следующее мгновение в зале стало на одного человека меньше.

Глеб отвёл взгляд лишь на мгновение. Когда снова повернулся к Люси, на полу остался планшет. Рука, к которой он тянулся, исчезла.

Бригадир пропал на полпути к двери, которой уже не существовало. Глеб искал глазами второго рабочего, но не мог вспомнить, где видел его в последний раз.

Хаддад стоял на коленях, подняв обе руки — не в жесте сдачи, а словно пытаясь заслониться от огромного сияния. Его рот снова складывал то тихое слово, то имя, которого Глеб не знал.

А потом место, где был Хаддад, стало пустым. Глеб остался один.

Свет пошёл дальше, через последнее кольцо — к Глебу.

Глеб подтянул колени к груди, закрывая живот, хотя уже видел, что это бесполезно. Свет приблизился медленно, коснулся его ботинок. Он ждал пустоты там, где только что были ноги.

Ноги остались.

Меня оно не сотрёт. Ему нужен я.

Эта мысль появилась целиком. Он не успел решить, его ли она.

Давление, всю дорогу охотившееся в его костях, нашло наконец то, что искало, и сомкнулось вокруг этого. Боли не было. Глеб чувствовал, как его читают.

Как нечто проходит сквозь него, словно рука — через ящик стола. Уверенно, быстро, окончательно. Сортирует. Находит в его крови то, о чём он никогда не знал и что носил в себе с рождения. И узнаёт.

Левое предплечье обожгло.

Глеб посмотрел вниз сквозь белеющий тоннель зрения и увидел, как под кожей поднимается знак: тонкие линии ветвились и сходились снова. Холодные синие нити двери проступали в его собственной плоти, как водяной знак на просвет. Они складывались в символ, которого он не мог прочесть — и никогда потом не сможет забыть, что однажды, на одно мгновение, понимал его полностью.

Понимание хлынуло в него, через него и прочь — быстрее, чем он мог удержать. Всё сразу. Вся форма происходящего: что спало здесь, как долго, зачем, каких слов ждало и что теперь узнало.

Стук инструмента в породе. Тёплая плита под ладонью Хаддада. Две булавки в зажившей поверхности. Всё, что они делали снаружи, здесь было замечено. Ритм поднялся по следу их работы и нашёл в Глебе то, о чём сам Глеб не знал. Нашёл раньше, чем ожидал.

Ему захотелось вспомнить Москву. Квартиру, окно, чьё-нибудь лицо. Он ещё помнил, что всё это было, но добраться до него уже не мог.

А когда белизна забрала последние остатки зрения, когда зал, кольца и его собственная поднятая рука растворились в сиянии без краёв, знание сжалось до твёрдого ядра. До нескольких слов, впечатанных в него, чтобы он вынес их наверх, в мир, хотя не будет помнить, как туда поднялся.

Наблюдатель пробудился.

Потом не осталось ни Глеба, ни зала, ни света, ни тьмы.

Только белизна.

И долгое тихое сортирование существа, у которого было всё время мира.

Глава 3. Образец

Когда Павел в третий раз потребовал эвакуировать институт, Адам Астафьев выключил переговорное устройство.

По другую сторону защитного стекла заместитель начальника департамента продолжал говорить. Адам поставил колбу в гнездо, проверил уплотнение и только тогда включил звук. Павел стоял у самого стекла, прижимая к груди папку. Галстук сбился набок, на редеющих седых волосах остался след шапки. Он добирался сюда через утренние пробки, чтобы распорядиться об эвакуации трёх этажей, и теперь ждал, когда его наконец услышат.

Адам работал генетиком в лаборатории биологических угроз. В свои тридцать шесть он выглядел старше: тёмные волосы уже седели на висках, под глазами залегли тени. Узкое лицо почти ничего не выражало, пока он слушал посетителя. Только пальцы в перчатке сжимались на краю рабочего стола.

Из папки торчала закладка на той странице, где Адам описал новый механизм устойчивости почвенной бактерии.

— Это почвенная бактерия, — сказал Адам по переговорному устройству. — Она устойчива к экспериментальному антибиотику. Нас интересует, как ей это удаётся. В отчёте нет вывода, что она опасна для людей.

— Там сказано: новый механизм резистентности.

— Устойчивости к препарату, — пояснил Адам. — Я написал этот отчёт. Слово «новый» относится к механизму. Оснований эвакуировать три этажа у нас нет.

Он закрыл шкаф и дождался, пока сработают замки.

— Если появится повод для тревоги, Павел, я сообщу. Сейчас дайте мне закончить работу.

Павел что-то дописал на полях отчёта. Адам смотрел, как ручка вдавливается в бумагу, и удержался от вопроса, кому предназначается эта заметка. Пусть сначала уйдёт. До конца смены нужно было освободить установку для коллег.

Позже Павел наверняка расскажет, что Астафьев снова разговаривал с ним как с пустым местом. Адам уже слышал подобное. Он умел не повышать голос; объяснять, почему иногда выключает звук, не умел.

Он снял перчатки, прошёл обработку и направился в комнату отдыха за кофе. У двери его окликнула Соня, коллега из лаборатории.

Невысокая, с короткими каштановыми волосами и прямой чёлкой, она обычно говорила быстро и по делу. Сейчас Соня стояла у двери, сжимая планшет обеими руками. Между бровями пролегла глубокая складка.

— Час назад доставили образцы, — сказала она. — Из Египта, по дипломатическому каналу. Пометка «биологическая угроза». Исследование поручено тебе.

— Нашей лаборатории?

— Лично тебе. В документах указано твоё имя.

Она развернула планшет.

— Адам, это странно.

Он взял планшет и начал читать.

На первой же странице он понял, что её встревожило.

В сопроводительных документах обычно фиксировали весь путь образца: кто его взял, кто упаковал, кому передал. С именами, датами и номерами пломб. Здесь первая запись была сделана всего двенадцать часов назад, уже во время перевозки. Кто собрал материал и где он хранился до отправки, указано не было.

Груз пересёк границу как дипломатический, но отправившее его посольство в документах не называлось. Вместо адреса стояли координаты в Западной пустыне Египта. Ниже — короткое описание:

человеческие и экологические образцы, место экспедиции, статус персонала неизвестен.

Вместо названия организации, заказавшей исследование, стоял незнакомый код. В графе «Рекомендуемый аналитик» — его полное имя с отчеством.

— Что такого нашли археологи, что образцы понадобилось отправлять нам? — спросил Адам.

— Не написано. Есть только примечание: изолировать материал и определить его свойства без огласки.

— И ни слова о том, что именно они считают опасным?

Соня покачала головой.

— Зато знают, кому поручить анализ.

— Без огласки, — повторил Адам.

Он вернулся к первой странице. Пустая графа отправителя, незнакомый код, собственное имя с отчеством — словно его часть работы была согласована давно, без него. Он поискал номер для уточнений. Номера не было.

— Кто принял?

— Дежурный. Вскрывать велели тебе.

Соня протянула руку за планшетом, но Адам ещё раз перечитал координаты.

Он вернул Соне планшет.

— Покажи, где груз.

* * *

Адам снова надел защитный костюм и вернулся в изолированную лабораторию. Соню попросил остаться снаружи.

Соня потянулась за вторым костюмом.

— Я сначала осмотрю упаковки, — сказал он.

— Вдвоём положено.

— Я помню. Останься у связи.

Она положила костюм обратно. Адам дождался, пока за ним закроется шлюз, и только тогда почувствовал облегчение. Пока Сони нет внутри, не нужно будет объяснять ей, отчего он так торопится к посылке без отправителя.

В контейнере лежали пробирки, герметичные упаковки с образцами тканей и пакет с минеральными соскобами. На нём аккуратным почерком было написано: «Г. Северин, экол. обследование». Рядом находилась отдельная пробирка с чем-то бледным и мягким. На её этикетке значилось: «Биологический рост, in situ» — найдено непосредственно на месте. Ещё внутри были карта памяти и жёсткий футляр размером с колоду карт. Футляр был опломбирован, но никак не подписан.

Адам повертел футляр, проверяя, нет ли маркировки на дне, и отложил его. Без описания содержимого вскрывать его не стоило. Сначала — соскобы: к ним хотя бы прилагались подпись и указание, где их взяли.

Он надеялся найти в них что-нибудь обычное. Бактерии. Грибок. Ошибку упаковки.

Адам поместил образец под микроскоп, посмотрел в окуляр — и задержал дыхание.

На первый взгляд образец напоминал минеральную крошку. Но внутри проходили тонкие ветвящиеся каналы. Они соединялись в упорядоченную сеть, больше похожую на строение ткани, чем на случайные трещины.

Адам искал знакомые признаки: клетки, споры, скопления бактерий. Ничего не находил. Материал выглядел так, словно его вырастили, но определить, что именно перед ним, он не мог.

Он повернул препарат. Каналы ушли вместе с ним, сохранив ветвления. Взял вторую крупицу, расколол её: сеть продолжалась в глубине. На другом конце лаборатории загорелся сигнал связи — Соня спрашивала, всё ли в порядке.

Адам показал ей поднятый большой палец. Потом понял, что ответил слишком поспешно.

Он закрыл препарат и взял карту памяти. На снимках могло быть видно место отбора образцов.

На карте были фотографии.

Траншея в пустыне.

В тёмной каменной стене виднелась дверь высотой в два человеческих роста. По ней тянулись синие линии. Адам приблизил снимок: линии ветвились и соединялись почти так же, как каналы в образце под микроскопом.

Дверь фотографировали несколько дней подряд. Адам стал переключаться между снимками, сверяя даты. Узор менялся: линии постепенно смещались к центру.

Последней шла фотография бумажки, добавленной, судя по всему, в спешке перед запечатыванием партии.

На ней было написано:

Не гробница. Оно работало.

Адам долго смотрел на эти слова.

Он вернулся к снимку двери. Узор казался знакомым, и теперь Адам понял почему.

Такие линии он видел в блокнотах отца.

* * *

Перед уходом Адам убрал образцы в защищённый шкаф и распечатал фотографию двери. До дома добрался поздно вечером. По дороге всё пытался вспомнить нужную страницу.

В квартире было темно и тихо. Он прошёл мимо кухни, даже не поставив чайник, и открыл шкаф в прихожей.

На нижней полке стояла коробка с отцовскими бумагами. Адам не трогал её одиннадцать месяцев, с похорон.

В. АСТАФЬЕВ — бумаги.

Он сам сделал эту надпись, когда разбирал отцовскую квартиру. Читать записи тогда было слишком тяжело; он лишь сложил бумаги и забрал коробку домой.

«Последние десять лет он публично ошибался», — сказал Адам после похорон коллеге, который неловко выразил соболезнование. Сказал, чтобы избавить того от необходимости выбирать слова. Теперь ему было стыдно за готовность, с которой эта фраза пришла тогда на язык.

Когда-то Виктор Астафьев был уважаемым историком и заведовал кафедрой. Потом начал выступать на конференциях с одной и той же теорией: задолго до появления людей на Земле существовала другая разумная цивилизация. Её следы сохранились, но находки намеренно скрывают.

Адам требовал доказательств. Отец показывал рисунки и говорил об источниках, которых не мог назвать. Для Адама этого было недостаточно.

Отец повторял фразу non primi sumus — мы не первые — до тех пор, пока коллеги в коридорах не начали произносить её вместо его имени.

После потери кафедры отец стал звонить чаще. У Адама шёл первый большой самостоятельный проект; на собеседованиях его уже спрашивали, не родственник ли он того самого Астафьева. Он отвечал коротко, не давая развить тему. Так же коротко отвечал отцу. Потом начал пропускать звонки. Ночью светящийся телефон можно было перевернуть экраном вниз, а утром сказать себе, что для разговора уже поздно.

Мать Адама умерла, когда ему было девять.

Когда отец начинал говорить о скрытых находках, Адам слышал в его голосе ту же настойчивость, с которой он когда-то пытался объяснить девятилетнему сыну смерть матери. Тогда объяснение ничего не исправило. Позже Адам решил, что отец и сам не справился с потерей, — и перестал вслушиваться в то, что тот действительно говорил.

Адам достал коробку, отнёс её на кухню и поставил на стол. Сел и открыл крышку.

Блокноты лежали почти сверху. Дюжина тетрадей в тканевых обложках, исписанных от края до края мелким, упорным отцовским почерком. И сквозь текст — на полях, между строками, иногда на отдельных страницах — шли рисунки.

Адам видел их сотни раз в детстве и перестал замечать, как перестают замечать обои.

Ветвящиеся линии.

Неповторяющиеся узоры.

Отец говорил, что копировал эти схемы с предметов, которые ему разрешали осмотреть, но не давали забрать.

Адам положил лабораторную фотографию рядом с раскрытым блокнотом: дверь из египетской пустыни — рядом с рисунком, сделанным отцом за годы до смерти.

Он сравнил одно разветвление, потом другое. Линии совпадали.

На сгибе страницы линии были стёрты. Адам осторожно расправил бумагу, поднёс к свету: отец продолжил рисунок у самого корешка, где неудобно писать. Один изгиб, ещё два ответвления. Всё совпадало.

Он взял телефон. Движение было таким привычным, что только с телефоном в руке он понял, кому собирался звонить.

Адам положил его рядом с блокнотом. До утра оставалось несколько часов. Он мог прочесть всё, что здесь было, найти даты, сопоставить рисунки — теперь мог. Отец почти год лежал на кладбище.

* * *

Позже Адам унёс блокнот в спальню и лёг в постель. Ещё какое-то время читал отцовские записи, а к четырём утра отложил блокнот рядом с подушкой и задремал. Разбудил его телефон.

Звонила Соня. Говорила негромко, с паузами, словно обдумывала каждую фразу.

— Есть выживший, — сказала она. — С раскопок. Один из них вернулся.

Адам уже сидел на кровати.

— Когда его нашли? В документах написано, что судьба участников экспедиции неизвестна.

— Он вышел из пустыни через шесть дней после того, как экспедиция перестала выходить на связь. Один, пешком, без припасов. О других пока ничего. Его изолировали и сейчас везут к нам. Адам, у него…

Она остановилась, подбирая слова.

— У него что-то под кожей. Я ещё не видела снимков. Сказали, что нужен наш специалист. И попросили никому не передавать его слова.

— Что он говорит?

На линии на секунду стало тихо.

Адам включил лампу. На раскрытой странице рядом с ним темнел отцовский рисунок.

— Одно и то же, — сказала Соня. — Снова и снова. Он говорит: Наблюдатель пробудился.

Соня помолчала.

— И говорит, что ключ уже среди нас. А потом спрашивает тебя. По имени.

Глава 4. Выживший

Глеба поместили в мобильный изолятор для пациентов с опасными инфекциями.

Адам уже видел такие модули: двойной шлюз на входе, отдельная система вентиляции и стеклянная перегородка, через которую врачи могли наблюдать за пациентом.

Изолятор без объяснений поставили в служебном дворе за военным госпиталем на кольцевой дороге. Люди, встретившие Адама у ворот, не носили знаков различия и не попросили документов. Значит, они уже точно знали, кто он.

Говорил один.

Лет сорок пять, хорошее пальто. Он не протянул руки и не назвал имени. Передал планшет с кратким отчётом и подождал, пока Адам прочтёт первую страницу. Когда тот попытался вернуться к началу, мужчина придержал пальцем край экрана.

— Дальше самое важное.

— Документов при нём не было, — сказал человек. — Мы знаем его только по спискам экспедиции. Глеб Северин, биолог, гражданин России. Был объявлен пропавшим вместе с остальной группой. Через шесть дней вышел к блокпосту в двухстах километрах от места раскопок. Пешком. Без воды. Без признаков обезвоживания и истощения, соответствующих такому переходу. Он не помнит своего имени. Не помнит экспедицию. По всем тестам перед нами здоровый мужчина тридцати с небольшим лет.

Мужчина помолчал.

— Ещё он умирает. Мы не знаем от чего. И хотели бы, чтобы вы посмотрели на него раньше, чем это случится.

— Я не врач, — сказал Адам.

— У нас есть врачи. Они занимаются им тридцать часов и ничего не понимают.

Теперь мужчина смотрел на Адама уже не так бесстрастно.

— Мы привезли вас из-за того, что у него под кожей. И потому что он спрашивает вас.

* * *

За стеклом Глеб Северин сидел на краю койки с раскрытыми ладонями на коленях, будто ждал, что ему что-то дадут.

Первая мысль Адама была профессиональной: ни одна знакомая ему болезнь не объясняла такого истощения. Лицо человека, выгоревшего до фитиля. Так бывает при голоде, терминальном раке, глубокой старости — только в карте значилось тридцать четыре года, а в остальном он выглядел на свой возраст.

Вторая мысль была о руке.

Узор поднимался по внутренней стороне левого предплечья и исчезал под рукавом больничной рубахи: тонкие линии, ветвящиеся и снова сходящиеся, цвета синяка, увиденного изнутри.

В затенённом сгибе локтя узор светился отчётливее.

Холодная синяя нить была уложена в плоть. Та же архитектура, что на стекле микроскопа. Та же, что на фотографиях двери. Только теперь она была размером с человеческую руку и находилась внутри человека, под целой, неповреждённой кожей.

— Подкожное, — сказала врач у плеча Адама.

Молодая женщина с усталым лицом, явно уже отказавшаяся удивляться.

— Входных ран нет. Рубцов нет. Татуировки нет. Инородного тела мы не видим: ни МРТ, ни УЗИ ничего не показывают. Узор виден глазом, но на снимках его нет. Вчера взяли пункционную биопсию.