Полная версия:
Дранкори. До человечества
Adam Walker
Дранкори. До человечества
Adam Walker
Дранкори: До человечества
Содержание
Пролог
Глава 1. Песок
Глава 2. Зал
Глава 3. Образец
Глава 4. Выживший
Глава 5. Не человек
Глава 6. Метка
Глава 7. Цепочка хранения
Глава 8. Берлин
Глава 9. Один и тот же сон
Глава 10. Схождение
Глава 11. AURIX
Глава 12. Вторая дверь
Глава 13. Красное небо
Глава 14. Тета
Глава 15. Налёт
Глава 16. Нара
Глава 17. Голос отца
Глава 18. Спасители
Глава 19. Архив
Глава 20. Мы не первые
Глава 21. Каир
Глава 22. Разум
Глава 23. Я помню тебя
Глава 24. Юг
Глава 25. Лёд
Содержание
Глава 26. Противостояние
Глава 27. Город
Глава 28. Оно знает меня
Глава 29. Зал Истории
Глава 30. Образ, который ещё не пришёл
Глава 31. Чёрная Звезда
Глава 32. Что она такое
Глава 33. Долгая память
Глава 34. Наследник или ресурс
Глава 35. Диссиденты
Глава 36. Сбор
Глава 37. Присвоение
Глава 38. Сохранённые
Глава 39. Марина
Глава 40. Ресурс и наследник
Глава 41. Источник
Глава 42. Переводчик
Глава 43. Переписывание
Глава 44. Ответ
Глава 45. То, что осталось
Глава 46. Пробуждающийся мир
Глава 47. Наследник
Глава 48. Приближение
Глава 49. Не один
Глава 50. Первые, кто выжил
Эпилог. Распечатанная запись
Пролог
Последний день Первой Земли
Земля. Задолго до появления человека.
За четыреста лет Иссара научилась разбирать первые сообщения Арууна, не зажигая колонны памяти. Утреннего света из высоких проёмов всегда хватало.
Сегодня она поднесла запись ближе к лицу.
Свет падал сквозь высокие проёмы Зала Хранения, ложился на ряды кристаллов и рассыпал по полу длинные полосы запертого в них цвета. Он был цвета старой крови, лежал на тыльной стороне её рук, как ржавчина. Когда Иссара подняла один чешуйчатый палец к ближайшей колонне памяти, ответившее ей сияние оказалось единственным чистым светом в зале.
Пепел с дальних хребтов, сказала она себе. Морской ветер приносил его и прежде. К полудню небо очистится.
С тех пор как начались толчки, ей часто приходилось себя успокаивать.
Под Залом просыпался город дранкори. Через камень Иссара чувствовала тепло подземных дорог, первое движение воды в цистернах, низкий пульс Арууна. Его башни не строили — их выращивали из семенного камня, из кости, коралла и медленной химии глубин. Девять тысяч лет они стояли на этом берегу, склоняясь к морю, как лес склоняется к солнцу.
Гребень вдоль её черепа поднялся сам, прежде чем разум успел назвать причину.
Пол дрогнул.
Иссара ухватилась за стойку. Кристаллы зазвенели; у дальней стены накренилась колонна памяти. Она видела, как та падает, и знала, что не успеет.
Четыре века истории рыбацкого рода рассыпались по полу яркой пылью. Иссара шагнула к обломкам и остановилась: под ногой хрустнуло ещё что-то, слишком мелкое, чтобы поднять.
Когда дрожь стихла, Иссара ещё держалась за стойку. Снизу донёсся протяжный сигнал. Его повторили башни над гаванью, затем дальние, за жилыми террасами.
Сигнал спуска. Иссара слышала его на учениях.
Она вышла из Зала.
* * *
На Морской Террасе пахло серой.
Иссара остановилась у парапета. Там, где утром должен был светлеть горизонт, поднималась стена пепла. Под ней горел дальний берег — длинной неровной полосой, уходившей за край зрения. Молнии вспыхивали внутри чёрных облаков.
Внизу, на площади, открывали входы в подземные галереи. Жители выходили из домов. Одни несли детей, другие помогали тем, кто не мог идти самостоятельно. Некоторые останавливались, глядя на море, и стоявшим позади приходилось их обходить.
— Иссара.
Вэран шёл к ней от лестницы. Старейший Совета не надел церемониального обруча; на чешуе его горла лежал пепел.
— Все идут в нижнее убежище, — сказал он. — Ты тоже.
— Что происходит?
Он посмотрел на горящий берег.
— Ночью раскрылась кора. Станции передают новые разломы. Не только здесь.
— Насколько далеко?
— С восточного побережья пришло то же сообщение. Потом связь оборвалась.
Иссара снова взглянула на площадь. У ступеней галереи плакал ребёнок. Взрослый опустился перед ним, что-то говорил, но тот всё тянул его обратно, к улице, с которой они пришли.
— Сколько времени у нас есть?
— Пока проходы целы. Я не знаю, сколько они выдержат.
За её спиной снова зазвенели кристаллы.
— Мне нужны носильщики, — сказала Иссара. — Для летописей.
Вэран молчал.
— Хотя бы для нижних рядов. Их можно снять целиком.
Вэран посмотрел на её руки.
— Все, кто может нести, сейчас выносят тех, кто не может идти.
Она кивнула, прежде чем успела придумать ответ.
В Зале оставались голоса умерших, карты исчезнувших берегов, родословные, которые она знала лучше собственной. На то, чтобы вынести стойки целиком, понадобятся дни.
— Я вернусь за одной записью.
— Выбери быстро.
* * *
К Залу Иссара шла против потока. Из верхних помещений спускались хранители, служители, семьи с жилых террас. У поворота лестницы ей пришлось прижаться к стене: двое связников несли согревающую колыбель с кладкой яиц. Меньший держал ладонь на её боку, другой смотрел только под ноги.
Следом за связниками взрослый нёс на руках того самого ребёнка, который плакал на площади. Ребёнок теперь затих, но взрослый всё ещё тихо его успокаивал.
Иссара пропустила их и поднялась наверх.
Зал опустел. Сквозь проёмы ветер гнал пепел; он оседал на стойках, гасил блеск рассыпанной памяти. Иссара перешагнула через обломок колонны и дошла до своего места.
Здесь каждое утро она принимала сообщения города. Запись предыдущего дня ещё лежала открытой. В ней были спор о воде между двумя террасами, завершение новой гавани, имена родившихся.
Она прочла первое имя. Вчера ещё успела поправить его: переписчик пропустил знак. Сейчас этот исправленный знак задержал её дольше всех сообщений о толчках. У кого-то только вчера появился ребёнок, и имя его должно было остаться верным.
Иссара закрыла запись.
Вэран велел выбрать, что унести. Но всё, что хранилось в Зале, уже было записано. Последнего утра Арууна ещё не было нигде.
Иссара достала из гнезда чистый кристалл, помещавшийся в ладони, и открыла новую летопись.
Сначала перенесла в неё последние сообщения станций: время толчков, жар, движение коры, обрыв связи с востоком. Затем добавила то, что видела сама. Красный свет на руках. Горящий берег. Открытые спуски. Колыбель с кладкой яиц, которую пронесли так осторожно, словно её несли по спящему дому.
На записи о ребёнке она задержалась. В ушах ещё стоял его плач. Имени она не знала; не знала и того, за кем он тянул взрослого обратно.
«Ушёл с площади. Направление — нижние галереи».
Она убрала палец с кристалла, не дописав, что он добрался. Нужно было идти самой.
По стене прошла трещина. Иссара пригнула голову; на стол посыпалась каменная крошка.
Оставалась графа причины. Иссара вызвала сообщения станций ещё раз. Разломы. Жар. Обрыв связи. Последнее сообщение с востока кончалось на середине.
Пальцы дрожали; несколько раз она коснулась не той грани. Над головой с сухим треском осел потолок.
Иссара оставила графу пустой и запечатала запись.
Кристалл погас у неё в ладони.
Она убрала его в складку одежды и пошла к выходу. У дальней стены ещё светился осколок разбитой колонны. Иссара нагнулась, подняла его. Внутри мелькнуло чужое лицо и распалось прежде, чем она успела его различить.
Она положила осколок на ближайшую стойку.
* * *
На площади уже никого не было.
Иссара спускалась, держась за стену. Живые лампы вдоль лестницы продолжали гореть, но между толчками теперь едва хватало времени сделать несколько шагов. Сверху донёсся грохот. По ступеням вслед за ней покатились обломки.
Вэран ждал у входа в глубинные пути. За ним уходила вниз освещённая галерея. Там, под дорогами и цистернами города, в древнем прочном камне было вырезано убежище.
Иссара добралась до последней площадки и остановилась перевести дыхание.
— Остальные?
— Прошли. Ты последняя.
Он посмотрел на её пустые руки.
— Летопись?
Иссара коснулась складки одежды.
— Здесь.
Над ними оставался виден узкий кусок неба. Красный свет почти исчез; сквозь пепел проступал тусклый край солнца.
Рядом с ним стояла тёмная точка.
Иссара сначала приняла её за обломок, летящий над площадью. Но пепел несло дальше, облака двигались, а точка оставалась на месте.
Она ждала, что та исчезнет.
— Вниз, — сказал Вэран.
— Что это?
Он поднял голову. Потом взял её за руку. За триста лет знакомства он ни разу этого не делал.
Иссара переступила порог. Вэран приложил ладонь к стене, и края прохода начали сходиться. Тёплая ткань живой двери затянула проём, оставив сначала щель, затем тонкую красную нить.
Нить погасла.
Некоторое время Иссара слышала только собственное дыхание и глухой грохот снаружи. Потом из глубины галереи донёсся знакомый голос: взрослый всё ещё успокаивал ребёнка.
Она нащупала кристалл сквозь одежду и пошла на голос.
Глава 1. Песок
К третьей неделе раскопок Глеб Северин знал, в котором часу тень от столовой палатки дойдёт до его стула. Стул он не передвигал: за пределами тени ждать было ещё хуже.
Глеб был биологом. Институт отправил его с археологической экспедицией в Западную пустыню Египта. Перед раскопками он должен был собрать образцы почвы и выяснить, какие организмы здесь обитают и как работы повлияют на местную среду. В институтском задании это называлось экологическим обследованием. В отчёте потом можно будет написать, что раскопки проводились с соблюдением всех требований.
Через три недели его каталог состоял из нескольких солеустойчивых бактерий, грибка, который жил на нижней стороне одного-единственного вида камней, и скорпиона, которого Глеб назвал Борисом, а потом, к сожалению, раздавил.
Его последнюю статью приняли без возражений и почти не цитировали. В институте ценили, что Северину можно отдать полевую работу и не напоминать о сроках. По возвращении его благодарили, забирали отчёт и снова забывали до следующей экспедиции. Он привык не задерживаться у двери начальника: если дело было закончено, разговору тоже полагалось закончиться.
В Москве оставались квартира с перекрытой водой и бывшая жена, которой он время от времени писал, что добрался. Она отвечала: «Хорошо». Он смотрел на это слово и не знал, какого другого ответа ждал. В пустыне было легче: здесь от него требовалось сделать определённую работу, и он её делал.
Поэтому, когда датчик грунта показал пустоту там, где должна была быть коренная порода, Глеб оказался единственным членом экспедиции, у кого не нашлось дела важнее. Он подошёл посмотреть.
Археолог Самир Хаддад, руководитель экспедиции, уже стоял на коленях в траншее.
Высокий, с узким загорелым лицом и сединой на висках, Хаддад обычно следил за расчисткой сверху и спускался, только когда рабочие находили что-то важное. За сорок лет работы в пустыне он научился не торопиться с выводами. Глеб видел, как он целый день очищал кисточкой один черепок. Теперь Хаддад даже не заметил, что его светлые брюки испачканы по колено.
Он прижал обе ладони к камню и замер.
— Ты почувствовал? — спросил он, не поднимая головы.
— Что почувствовал?
— Тепло. — Хаддад сел на пятки и посмотрел вверх. На лице его было выражение, которого Глеб раньше не видел: нечто среднее между голодом и страхом. — Камень. Здесь, внизу, он тёплый. А не должен быть. Мы на глубине девяти метров. Тут должно быть холоднее, чем на поверхности.
Он снова прижал ладонь к полу.
— Он теплее моей руки.
Глеб взялся за лестницу. У Хаддада дрожали пальцы; раньше он за ним этого не замечал. Спустившись, Глеб присел рядом и положил ладонь на дно.
Камень был тёплым.
Не тем глухим, накопленным теплом, которое камень сохраняет после целого дня под солнцем. Солнце не доставало сюда, на девять метров вниз. Это было другое тепло: низкое, ровное, будто внутри что-то работало. Глеб однажды чувствовал похожий камень у геотермального источника на Камчатке, где внутренняя печь планеты подходила к поверхности достаточно близко, чтобы кипятить воду.
На картах этого участка никаких источников не было. Он сам три недели заносил в журнал температуру почвы. Ни одно измерение не заставило его насторожиться.
— Может, тепло идёт из глубины? — предположил Глеб. — Я не геолог, но на Камчатке видел похожее.
— А это чем объяснишь? — Хаддад указал на расчищенный участок у своих ног.
За утро они расчистили около метра дна. На открытом участке, выметенном, очищенном кистями и отснятом, шла линия. Совершенно прямая. Оба её конца уходили под ещё не снятый песок, но там, где она была видна, линия казалась швом в камне: слишком прямым для трещины и слишком тонким для стыка.
И она слабо светилась.
Не отражала свет ламп — нет. В тёплом камне тянулась нить холодного синего сияния, как вена под кожей.
Со свечением живых организмов Глеб сталкивался. Светляки, некоторые грибы, глубоководные рыбы — у них свет возникал в результате химических реакций. Но здесь светилась ровная линия в камне.
Глеб заслонил линию ладонью от лампы. На пальцах остался слабый синий отблеск. Он передвинул руку; отблеск передвинулся вместе с ней.
* * *
Чтобы найти края, потребовалось два дня.
К концу второго дня они раскопали дверь.
Глеб упрямо называл её про себя дверью и тут же себя поправлял: слово «дверь» подразумевало здание, а здания здесь не было. В тёмной каменной стене, которую обнажили раскопки, виднелась плита высотой в два человеческих роста и шириной в полтора.
Но и плитой она не была.
У плит есть зерно, линии разлома, честная неровность высеченного камня. У этой — ничего. Поверхность была бесшовной и слегка изогнутой, как большой гладкий камень в реке. Глубокий серо-зелёный цвет чего-то, никогда не видевшего солнца. По всей поверхности тянулись холодные синие нити: ветвились, расходились и снова соединялись.
Изучать узор Хаддад позвал Люси — молодую француженку, специалиста по древним надписям. Она приехала искать письмена на черепках и погребальных плитах. Теперь целый день фотографировала дверь, то поднося объектив почти вплотную, то отходя к противоположной стенке траншеи. Светлые волосы выбивались из тугого хвоста; она нетерпеливо заправляла их за ухо и делала следующий снимок.
— Не получается выделить знаки, — сказала она вечером, раздражённо листая снимки при свете лампы. — Я целый день ищу повторения. Хоть одну последовательность, которая встретилась бы дважды. Посмотри: здесь ответвление идёт вправо, а вот на этом участке — уже другое.
Она повернула планшет к Глебу, словно он мог знать ответ. Он не знал.
— Это не текст. Скорее… — она поискала слово. — Скорее схема. Как будто внутренность чего-то.
Хаддад за эти два дня сильно притих. Он перестал отдавать распоряжения своим обычным лёгким тоном и начал говорить мягко — так говорят рядом со спящим зверем. Ещё Глеб заметил, что Хаддад перестал спать. Он сидел далеко за полночь со спутниковым телефоном в руке и никому не звонил. Когда Глеб спросил об этом, Хаддад ответил лишь, что раскопки финансируются спонсором, у спонсоров есть мнения, а есть люди, которых он обязан уведомить, но пока предпочитает этого не делать.
— Какой спонсор финансирует обследование в пустом секторе пустыни? — спросил Глеб.
— Терпеливый, — сказал Хаддад.
Глеб не стал давить. У него была своя проблема, и хуже всего было то, что она относилась к его области и не имела смысла.
Дверь была живой.
Тепло он ещё почти мог отнести к геологии — к какой-то глубинной конвекции, которую не понимал.
Утром второго дня он сделал то, ради чего его сюда прислали, — взял образец. Осторожно соскоблил материал с поверхности, надеясь найти биоплёнку, экстремофила, хоть что-нибудь, оправдывающее его присутствие. Лезвие оставило на тёмно-зелёной поверхности светлую царапину длиной с большой палец.
Глеб упаковал соскоб, подписал пакет и повернулся, чтобы сфотографировать царапину для отчёта.
Царапина стала короче.
Он сказал себе, что ошибся. Поставил по её краям две булавки — такими он отмечал почвенные участки, — снова сфотографировал с масштабом и ушёл обедать. Вернулся.
Канавка между булавками сомкнулась до тонкой бледной линии.
К вечеру исчезла и она.
Две булавки торчали в гладком тёмном камне на идиотском расстоянии в сантиметр друг от друга. Между ними больше не было царапины.
Он дошёл до палатки Хаддада и вернулся. Нужно было принести что-то, кроме двух фотографий и собственного изумления. Глеб взял соскоб с нового участка, записал время и сел перед дверью. Теперь он не уйдёт даже на обед.
Повреждение затянулось за четыре часа и одиннадцать минут.
Глеб сидел на перевёрнутом ящике и смотрел, как рана в камне закрывается. Он пропустил мгновение, когда перестал бояться и начал жалеть, что процесс заканчивается. Ему хотелось ещё раз провести лезвием по гладкой поверхности. Взять глубже. Узнать, до какого предела она способна восстанавливаться.
Он убрал лезвие.
Взятого материала хватало, но под микроскопом не оказалось ни клеток, ни следов деления — ничего, чем он мог бы объяснить увиденное. Гладкий аморфный минерал. Глеб возвращался к окуляру, менял освещение, снова искал структуру. За его спиной дверь затягивала последнюю светлую полоску.
Потом он понял, что воздух тоже неправильный.
Воздух у подножия двери был влажным. Едва заметно, но невозможно влажным — в месте, где относительная влажность в полдень измерялась однозначными числами. И пах он зеленью: прохладным сырым запахом погреба или глубокой пещеры.
Утром третьего дня в тени у двери, там, где собирался свет лампы, Глеб нашёл на камне бледное пятно размером с ладонь. Лишайник. Живой лишайник — мягкий, серый, с лёгким собственным свечением. Он рос на двери посреди сухой пустыни, питаясь влагой, которая приходила ниоткуда, в воздухе, который что-то выдыхало.
Глеб соскоблил лишайник в пробирку. На этикетке написал: «Биологический рост, in situ». От пера на последней букве осталась длинная черта: рука соскользнула.
Он прислушался к влажному воздуху у двери. Там, за плитой, что-то поддерживало жизнь. И три дня подряд отвечало на их присутствие.
* * *
На третью ночь после находки команда собралась в столовой палатке. Ветер швырял песок в брезент; лампа над столом покачивалась на подвесе.
Люси сидела напротив Глеба, положив рядом планшет со снимками. У входа устроился бригадир — коренастый мужчина с короткой седой бородой и потрескавшимися от работы ладонями. Он отвечал за расчистку траншеи. Рядом сидели двое рабочих из его бригады: худой парень с песком в тёмных кудрях и мужчина постарше, всё ещё сжимавший снятую кепку. Оба молча слушали спор учёных.
— Самир, о находке нужно сообщить в институт. И приостановить раскопки, — сказал Глеб.
До этого вечера он ни разу не оспаривал решений Хаддада при остальных. Но теперь перед ним лежали фотографии царапины, исчезнувшей с поверхности двери, и он не собирался делать вид, что всё в порядке.
— Спутниковый телефон у тебя. Дай его мне, если сам не хочешь звонить. Я отправлю снимки и попрошу специалистов. До их приезда к двери никто не подойдёт.
— Никто не знает, что это такое, — сказал Хаддад. — Именно это и делает находку открытием века. Любого века.
— Ты говорил, здесь мёртвый камень. Я поверил и полез к нему с лезвием. Теперь на нём растёт лишайник. Завтра что будет?
Хаддад смотрел на снимки.
— Мне тоже хотелось узнать, сколько раз оно может зарасти, — признался Глеб. — Я едва не начал резать снова. Поэтому и прошу остановиться.
Глеб положил ладонь на снимки.
— Мы даже не установили, когда это построили. А ты хочешь открыть дверь сегодня ночью?
— По-моему, она уже открывается, — тихо сказал Хаддад.
В палатке стало тихо. Только песок шуршал по брезенту.
— Что это значит? — спросил Глеб.
Хаддад попросил у Люси планшет и открыл два снимка одного участка двери: сегодняшний и сделанный двумя днями раньше. Увеличил их до одинакового масштаба и повернул экран к Глебу.
— Люси сказала, что узор не повторяется, — сказал он. — Она права. Он не повторяется. Но он движется.
Он коснулся старого снимка, потом нового.
— Здесь. И здесь. Нити уже не на тех местах. За три дня они перестроились. Медленно. К центру.
Хаддад поднял глаза. Голод исчез с его лица. Остался только страх.
— Они сходятся. В одной точке. Посередине двери. Как будто…
Он остановился и заставил себя закончить:
— Как будто срабатывает механизм, который её открывает.
Снаружи ветер оборвался разом — так иногда случается в глубокой пустыне, когда весь мир замирает между порывами.
Во внезапной тишине Глеб снова почувствовал это. То самое, что он отказывался куда-либо записывать. Низкую ровную вибрацию, которую он замечал у траншеи ещё днём. Тогда он решил, что её вызывают генераторы.
Но генераторы на ночь отключили, чтобы экономить топливо.
А гул остался.
И был он не в ушах.
Он был в зубах. В длинных костях рук. Вибрация настолько низкая, что у неё не было звука — только присутствие. Она усиливалась с каждым днём раскопок, а теперь, в задержанном дыхании пустыни, стала такой явственной, что Глеб почувствовал: его собственный пульс пытается подстроиться под неё.
Он посмотрел на остальных.
Люси прижала ладонь к груди. Бригадир хмурился в пустоту. Один из рабочих подошёл к пологу и смотрел в сторону траншеи, над которой стояло слабое синее зарево.
— Вы это чувствуете? — спросил Глеб.
Голос его прозвучал неправильно. Тонко.
Он так и не услышал, ответили ли ему.
Земля сдвинулась.
Не дрожью — одним долгим оседанием, будто где-то далеко внизу нечто огромное и терпеливое перенесло вес.
Холодное зарево над траншеей вспыхнуло, разрослось, поднялось по нижней стороне летящего песка, пока на севере небо не залило густым синим светом.
Они выбежали вместе.
Глеб первым добрался до края траншеи и остановился. Остальные налетели сзади. Внизу, у подножия шахты, которую они три недели рыли в песке, дверь стояла открытой.
Её никто не открывал.
Синие нити сошлись посередине двери. Бесшовная плита просто разошлась по линии, которой минуту назад не существовало, и без пыли, без звука сложилась в камень по обе стороны — так расширяется зрачок в темноте.
За ней уходил вниз коридор, освещённый неизвестным источником. Из него тянуло прохладным воздухом с запахом сырой земли. Его стены были из того же бесшовного серо-зелёного материала, пронизанного теми же холодными синими линиями, и плавно изгибались вниз, в гладкое непрерывное горло.
Глеб искал глазами ступени, стыки кладки, хоть какое-то нарушение гладкости. Луч фонаря скользнул вниз и потерялся на изгибе. Стены прохода сходились с полом так плавно, что определить границу не удавалось.
При открытой двери гул стал отчётливее. Глеб сжал зубы, разжал — это ничего не изменило. Отклик шёл изнутри, по костям, словно под траншеей лежало второе, огромное тело, а его собственное было к нему приложено.
За его спиной Хаддад произнёс какое-то арабское слово. Очень тихо. Глеб не знал его значения. Так человек произносит имя.
Хаддад первым взялся за лестницу.
— Самир. Мы же говорили.
— Я только посмотрю вход.
Люси спустилась за ним, прижимая планшет к груди. Бригадир велел двум рабочим держаться рядом; те переглянулись и тоже пошли вниз. Глеб остался у лестницы. До палатки со спутниковым телефоном было меньше минуты ходьбы.
Внизу Хаддад уже стоял в проёме. Люси подняла планшет, и синий свет лёг ей на лицо. Глеб хотел окрикнуть их ещё раз, но вместо этого опустил ногу на верхнюю перекладину. Он скажет, что пошёл за ними, чтобы вернуть. Это будет не вся правда.
Он слишком хорошо помнил, как царапина затягивалась между двумя булавками.
У края траншеи он остановился — без причины, которую мог бы назвать, — и оглянулся на поверхность. На палатки, вздрагивающие под ветром. На тёмные генераторы. На обычные звёзды.
Он попытался вдохнуть поглубже, удержать сухой воздух, прежде чем войти туда, где пахло сырой землёй.
Потом спустился в синеву. Ветер снова поднялся и погнал песок по оставленным следам.
