Разводные мосты

«Мы с Андреем никогда не ссоримся».

Я прочитала её два раза и стёрла. Внизу под крылом было Адриатическое море, тёмное, без единого огня.

Вопрос психологу

Нина Андреевна, хочу поехать в отпуск одна, без мужа. У нас всё хорошо, мы не ссоримся. Двадцать шесть лет вместе, и все двадцать шесть отпусков вдвоём, на одной и той же турбазе под Анапой, в одном и том же домике. Просто хочется побыть одной хоть неделю. Проснуться и не спрашивать, кто что будет на завтрак. Подруга говорит, что так начинаются разводы. Это правда?

Татьяна, Воронеж

Отвечает Нина Ветрова

Татьяна, разводы начинаются с молчания, а желание побыть одной к нему отношения не имеет. Если в паре есть доверие, неделя порознь его только укрепит. Скажите мужу честно, зачем вам эта поездка. Скажите словами, без намёков, и заранее, чтобы у него было время это обдумать. И обязательно расскажите, когда вернётесь, как она прошла.

Ваша Нина Ветрова

Глава 8

Высокая вода

Катер из аэропорта шёл через лагуну сорок минут, мимо Мурано, и высадил меня у Фондамента-Нове в начале шестого, уже в темноте. В отзывах писали, что туристов на этой набережной не бывает даже летом. В ноябре здесь не было никого, кроме меня с чемоданом и чаек.

Лифта в пансионе не было. Лестница каменная, со стёртыми посередине ступенями, и на втором этаже я остановилась и сделала вид, что ищу в сумке телефон. Колени притворяться не стали. Хозяйка, синьора Пьера, ждала наверху с ключом на деревянной груше. Ей было лет семьдесят пять, она носила мужскую вязаную жилетку поверх платья и сразу забрала у меня чемодан, хотя я сопротивлялась.

Окно выходило на лагуну. В первый вечер там стоял туман, такой плотный, что остров с кладбищем напротив исчез целиком, вместе с кирпичной стеной и кипарисами, про которые я читала. Я сняла туман на телефон и выложила без подписи. Соня через минуту написала: «Мам, это просто серый экран». Я ответила: «Это Венеция».

Вечером Андрей прислал: «Как книга?» Я ответила длинно, как не писала ему давно. Про туман, про синьору Пьеру с её жилеткой и про то, что в Стамбуле зарядка стоит двадцать шесть евро. Он ответил: «Понял. Спокойной ночи». В файл я в тот вечер ничего не написала.

Наутро меня разбудила сирена. Длинный гудок, потом одна высокая нота. Было без двадцати семь. Я села в кровати и не сразу вспомнила, в какой я стране. Туман за окном поредел, на воде качались две лодки под брезентом.

Синьора Пьера объяснила за завтраком, на смеси английского и жестов: одна нота значит, что вода будет около ста десяти сантиметров. Две ноты больше, четыре совсем плохо. На бумажной салфетке она написала «187» и рядом «2019» и постучала по цифре пальцем. Шесть лет назад, двенадцатого ноября, почти день в день, сирена играла все четыре ноты, и вода стояла у неё в подъезде до пятой ступеньки. Барьеры в лагуне сегодня поднимут, сказала она. Барьеры она называла «Мозе», и я не сразу сообразила, что это Моисей, который раздвигает воду. Но площадь Сан-Марко самая низкая в городе, и её всё равно зальёт по щиколотку. Синьора Пьера показала на мои замшевые ботинки, сказала им «poverine», то есть бедняжки, и покачала головой, как Миша в семейном чате.

Завтрак был честный: кофе и булочка с абрикосовым джемом, одна. Я попросила вторую. Синьора Пьера принесла вторую и взглянула на меня с уважением.

На вапоретто до площади нас было четверо: я, старушка с сумкой на колёсиках и мужчина, у которого из сумки на плече торчала голова таксы. Такса смотрела на воду так же неодобрительно, как синьора Пьера на мои ботинки.

На Сан-Марко вода стояла ровным зеркалом, и в нём отражался собор вверх ногами. Я думала, вода приходит с моря. Она поднималась снизу, из решёток водостока, тихо, с пузырями, и растекалась по камням. Вдоль площади стояли деревянные мостки на железных ножках, по ним гуськом шли школьники с учительницей. Под аркадами официанты в белых куртках стояли в воде по щиколотку и курили. Туристов было человек тридцать, все в одинаковых прозрачных бахилах до колена. Бахилы продавал парень с тележкой у часовой башни, молча и одной рукой, другой он держал телефон и с кем-то ругался. Двенадцать евро. Я купила, надела прямо поверх замши и пошла по воде, как все.

Собор вверх ногами я сфотографировала и отправила Соне, а у себя не выложила. Соня ответила: «Вот это контент!!! Почему не у себя?» Я не знала почему и спрятала телефон в карман, к бумажным салфеткам синьоры Пьеры.

Возле колокольни я услышала русскую речь: мужчина и женщина спорили, куда идти дальше.

— Я же тебе говорила, налево надо было, там мостки!

— Ты говорила «где-нибудь кофе», Лен. Про мостки ты мне ничего не говорила.

Я отвернулась и пошла в другую сторону быстрее, чем можно идти по воде. Вода была холодная даже сквозь пластик, и первые полчаса это было приятно. Через час бахилы протекли. Через полтора я перестала чувствовать пальцы.

Я хотела на Сан-Джорджо, на колокольню, откуда вид. Билет стоил девять с половиной евро, и автомат на пристани принял мою бумажку с третьей попытки, разглаживать её пришлось о колено. Схему линий я читала в очках, отодвинув телефон на вытянутую руку, и всё равно ничего не поняла. Села не на тот вапоретто. Он увёз меня на Джудекку, и у большой белой церкви с куполом я сошла, потому что ноги больше не могли стоять в мокром.

На Джудекке пахло водой и почему-то стружкой. Набережная была пустая. Я пошла налево, поближе к стенам, потому что от воды дуло. Бахилы хлюпали на каждом шаге, громко, на всю набережную. Я старалась ступать мягче, мягче не получалось. У причала качались лодки под брезентом, на верёвке между двумя окнами висели мужские рубашки. Стружкой пахло из открытой двери в низком доме. Внутри горела печка, у верстака стоял человек в фартуке и вырезал из светлого дерева что-то изогнутое, похожее на волну, которая замёрзла на самом гребне.

Я остановилась в дверях, потому что от печки шло тепло. Человек поднял голову. Ему было около шестидесяти. Седой, очки сдвинуты на лоб, в бровях стружка.

Взгляд его остановился на моих ногах. Бахилы были полны воды, как два аквариума.

— Your shoes, — сказал он. — Finished.

— Yes, — сказала я. — Finished.

Он показал на табурет у печки. Я села. Он снял с меня бахилы, вылил из них воду за порог, расшнуровал ботинки и поставил их к печке, набив газетой «Гадзеттино», плотно, до носков. Потом ушёл в глубину мастерской и вернулся с толстыми серыми шерстяными носками.

— Clean, — сказал он про носки и показал на себя. — My.

Его чистые носки были мне велики на два размера, пятка оказалась где-то у щиколотки. Колючие, заштопанные на пятке аккуратно, серой ниткой в тон. Он поставил на печку маленькую кофеварку и вернулся к верстаку, будто меня здесь нет, и я сидела в его носках, грела ладони о колени и думала, что за весь год со мной так вежливо никто не обходился.

У нас это называется «выдерживать присутствие»: быть рядом с человеком и ничего от него не требовать. Я однажды объясняла это в эфире, с примерами, и Эдуард потом жаловался, что на этом месте просел рейтинг. Человек у верстака, по-моему, просто не знал, что со мной ещё делать.

Мастерская была длинная и низкая, с одним окном на канал. Вдоль задней стены до потолка стояли доски, тёмные, толстые, и на торце каждой мелом был написан год. Самый старый, какой я разглядела, был 2009. На гвоздях висели фанерные лекала. На верстаке лежали топорик и рашпиль, стёртый до блеска, стамески стояли отдельно, на полке, по росту. Под верстаком бормотало радио. Говорили про воду, я разобрала только «centimetri».

Кофе он налил в стеклянный стакан, без блюдца. Стакан был горячий, я держала его за самый верх, кончиками пальцев, и спросила, что он вырезает. Английский у него был хуже моего, а мой остановился на курсах при Доме журналиста в две тысячи девятом. Слова он искал долго и помогал себе руками. Я поняла так: это для гондолы. Весло (тут он показал, как гребут) спит вот здесь, в выемке. Называется форкола.

На стене висели десятки таких волн разной высоты, тёмные и светлые, с отверстиями и выступами. Каждая делается под одного гондольера: под его рост, руку, манеру грести. Орех. Сорок часов на одну, если дерево послушное. А если дерево сердится, сказал он и пожал плечами, то больше.

Он снял со стены одну, тёмную, и показал выемки на изгибе. В одну весло ложится, когда плывёшь прямо. В другую, когда надо повернуть у стены, в узком канале. Как поворачивают, он показал всем телом, с невидимым веслом, и чуть не задел плечом лекала на гвоздях. Форколу повесил обратно на тот же гвоздь и поправил, чтобы висела ровно.

Руки у него были в мелких порезах, старых и свежих, на указательном пальце пластырь, тоже в стружке. Работал он не торопясь. Прикладывал к изгибу фанерное лекало, смотрел на просвет, сдувал пыль и снимал ещё. Один раз закрыл глаза и провёл по дереву ладонью, от края до края, медленно. Так врач щупает живот. Открыл глаза, недовольно хмыкнул и снова взял стамеску.

Стружка из-под стамески шла тонкая, на просвет, и я смотрела на неё и ждала, когда он меня узнает. Меня девять лет узнают, в аптеках, в очереди к нотариусу, женщины трогают за рукав и говорят: «Нина Андреевна, вы мне брак спасли». Врач в поликлинике на Пироговке однажды выписала мне направление на анализы, а на обороте попросила расписаться, для мамы, и я расписалась и потом месяц думала, что там увидит лаборантка. Я даже повернулась к нему удачной стороной, честное слово. Он не обернулся. Человек в фартуке вырезал уключину.

Пальцы на ногах начали отходить и заныли. Я пошевелила ими в чужих носках. Он, не отрываясь от стамески, подвинул ногой табурет ближе к печке, вместе со мной. Табурет проехал по каменному полу с таким скрежетом, что мы оба вздрогнули.

Через час ботинки высохли. Он потрогал их, кивнул и подал мне. Газету вынул сам, комками, и бросил в печку. Носки я хотела снять, но он покачал головой и показал на улицу: вода.

Я хотела оставить на табурете десять евро за кофе. Подержала бумажку в руке и убрала обратно. Мне показалось, что за такое не платят. Спросить, так ли это, я не умела ни на одном языке, кроме русского.

— Sandro, — сказал он и ткнул себя пальцем в грудь.

Я открыла рот, чтобы назвать своё имя. В этот момент вошёл гондольер, огромный, в полосатой фуфайке, и громко заговорил по-венециански. Сандро повернулся к нему. Гондольер снял со стены одну из тёмных форкол, положил на неё ладонь и замер, слушая что-то, чего я не слышала. Потом сказал одно слово, и Сандро засмеялся.

Я вышла. Обратный билет автомат продал мне с первой попытки, как своей. На вапоретто я ехала в чужих носках, в своих ботинках, набитых запахом печки, и смотрела, как Джудекка уходит в туман.

К вечеру туман у Фондамента-Нове разошёлся, и остров напротив вернулся на место, с кирпичной стеной и кипарисами, и на нём горели маленькие красные огоньки. Синьора Пьера встретила меня на лестнице. Посмотрела на мои ноги, на серые носки, торчащие из ботинок, и подняла брови. Больше ничего. Я поднялась на третий этаж и на этот раз на втором не останавливалась.

Вечером Андрей написал: «Как книга?» Я написала ему про воду на площади, про собор вверх ногами и про бахилы за двенадцать евро. Про носки не написала. Он ответил: «Понял». Носки лежали на батарее, серые, огромные, и пахли печкой. Ноутбук лежал на столе в чехле. Я обошла его два раза, пока искала зарядку, и оба раза не открыла. За стеной у синьоры Пьеры работал телевизор, там кто-то кричал по-итальянски, и зал смеялся. Я сидела на кровати и смотрела на красные огоньки на острове. Ноги у меня были тёплые до самых пальцев.

Он не спросил, как меня зовут. Я пришла на следующий день, чтобы ему сказать.

Вопрос психологу

Нина Андреевна, это Галина из Серпухова, я вам звонила в сентябре. Я сделала всё, как вы сказали. Позвала мужа в санаторий в Ессентуках, где мы были в молодости, через два года после свадьбы. Тот же корпус, только теперь там лифт. Я выбрала вечер, когда он выиграл в домино, и сказала словами, чего мне не хватает. Он выслушал и сказал: «Галь, ты устала, отдохни». И пошёл за кефиром, потому что в столовой давали кефир до восьми. Я сделала ещё немного, как вы советовали. Ещё два месяца. Воду в ванной я больше не открываю, я теперь плачу тихо. Что теперь?

Галина, Серпухов

Ответ в рубрике не опубликован.

Часть вторая

Высокая вода

Глава 9

Двести слов

Наутро я поехала отдавать носки. Постирала их в раковине пансиона мылом из дорожного набора и сушила ночь на батарее. Носки были предлогом, это я понимала ещё на пристани, пока разглаживала о колено бумажку для автомата, и всё равно разгладила и купила билет.

Сидела я снаружи, на корме, хотя внутри было тепло. Носки лежали в сумке, сложенные вдвое, в пакете из-под булочек синьоры Пьеры. Всю дорогу я повторяла про себя «My name is Nina», как на курсах при Доме журналиста, где преподавательница из Бристоля требовала говорить полными предложениями. К Джудекке фраза стёрлась от повторов и звучала как чужая.

Сандро стоял у верстака в том же фартуке. Увидел меня и показал подбородком на табурет, как будто мы договаривались на десять.

— Nina, — сказала я и положила носки на верстак. — My name.

— Nina, — повторил он.

Ударение он поставил туда же, куда ставим мы, на первый слог. Только «и» у него вышло длинное, а последнее «а» он договорил до конца, открыто, ничего не экономя. Дома меня тридцать лет звали «Нин», на канале «Нина Андреевна». Целиком, одним словом и безо всякого хвоста, меня давно никто не называл, и секунду я ждала, что из глубины мастерской откликнется какая-то другая Нина.