Разводные мосты

Ада Норд

Разводные мосты

Часть первая

Гнездо

Глава 1

Фаза истощения

С профессиональной точки зрения у меня всё было хорошо. Тридцать лет брака, четверо детей, девять сезонов «Семейного совета», три книги, одна переведена на английский. Если бы я пришла к себе на приём, я бы себе позавидовала.

В субботу мы проводили близнецов в Казань. Занятия у них шли с первого, но общежитие заселяли только с седьмого, и Миша объяснил нам, что первую неделю там всё равно ничего не происходит. Два чемодана и гитара на двоих (играет Миша, носит Гриша). На перроне Гриша сказал: «Мам, только не снимай». Я не снимала, хотя рука дважды сама полезла в карман. Андрей купил им пауэрбанк на двадцать тысяч миллиампер-часов и при мне проверил, заряжен ли. Поезд ушёл в 21:12. Андрей сверился с часами и сказал: «По графику».

С Казанского вокзала мы ехали домой молча. Андрей вёл машину и слушал по громкой связи, как в Екатеринбурге принимают фуру с креветкой. Я смотрела на Садовое кольцо и считала, сколько раз за девятнадцать лет отпускала близнецов куда-то без себя. Вышло четыре раза, если считать поход, из которого Миша вернулся с клещом и без кроссовок. Все четыре раза они возвращались через три недели. В этот раз обратных билетов никто не покупал.

В воскресенье утром Миша написал в семейный чат: «Доехали, общага норм». Через минуту Гриша прислал фотографию своей кровати в общежитии, уже заправленной. Мишиной кровати в кадре не было.

Дверь в их комнату я в воскресенье не открывала. Я решила, что первую неделю туда не захожу, и продержалась до понедельника. Андрей полдня разбирал на балконе коробки с зимней резиной и был очень доволен: резину давно пора было разобрать. Я испекла яблочный пирог на восемь человек, по привычке, и мы съели по куску. Остальное он в понедельник увёз на склад.

В понедельник утром я сорок минут стояла перед шкафом и выбирала между двумя голубыми блузками. Блузки были одинаковые. Вторую я купила, когда посадила пятно на первую, а первую потом отстирала.

После этого я прошла опросник Бойко на эмоциональное выгорание. Я сто раз показывала его в эфире (рейтинг в тот вечер был хороший, редактор просил повторить). Восемьдесят четыре вопроса, ответы «да» или «нет». У меня вышла фаза истощения, сложившаяся. Я проверила по ключу, а потом ещё раз, медленно, водя по строчкам карандашом, как первоклассница. Я всё надеялась, что Бойко где-нибудь в ключе напутал. Ключ этот я знала почти наизусть, напутать в нём было негде.

Листок я сложила вчетверо и убрала в сумку. Надела первую блузку.

До обеда у меня было два клиента по видео, из домашнего кабинета. Оба опоздали на пять минут и извинились одними и теми же словами, хотя друг друга не знают. В час Соня прислала из Петербурга пост на завтра. Соня пять лет ведёт мои соцсети и пишет мне, как пишут начальнику, которого любят: «Мам, я тут чуть поправила, глянь и жми». Я глянула на первый абзац и поставила публикацию на десять утра. Первый абзац был хороший.

На канал я приехала к шести. В гримёрке Лиля разглядывала меня в зеркале дольше обычного. Лиля гримирует меня столько лет, что знает моё лицо лучше меня.

— Нина Андреевна, вы что, не спали? Нет, вы не отворачивайтесь, мне в зеркале всё видно.

— Спала, Лиль. Часов семь спала, честное слово.

— Значит, это у вас характер, — сказала Лиля и взяла консилер на тон темнее.

Она повернула мой подбородок влево, к удачной стороне, и держала его двумя пальцами, как котёнка, которого собираются умыть.

— Проводили мальчиков? — спросила она.

— Проводили.

— Ну и правильно, — сказала Лиля, хотя я не спрашивала, правильно ли.

Пока она работала, я писала карточку для эфира. Я пишу их с первого выпуска и не заглянула ещё ни в одну. Карточка нужна рукам. Тема выпуска стояла в сетке как «Осень в семье». Эдуард придумывает темы за неделю, а люди всё равно звонят про своё. На карточке я написала: «Не пугать. Не обещать». Подумала и подчеркнула второе.

Зашёл Лёша, редактор, с наушником и распечаткой. В распечатке было четыре звонка, по три минуты, и пометки его почерком: «плачет», «злая», «из Коломны». Пометки он делает для меня, хотя знает, что я их не читаю.

Следом заглянул Эдуард, уже в пиджаке.

— Нина Андреевна, сегодня светло, — сказал он. — Осень, но без депрессии, договорились? У нас после вас реклама банка, а банк просил, чтобы никто не рыдал. Ну, в меру можно, в меру даже хорошо.

Он ушёл, а Лиля налила мне чаю и поставила кружку справа, ручкой ко мне.

Эфир у нас по понедельникам, в половине восьмого, прямой. Над второй камерой висят часы, и я смотрю на них, когда не знаю, что сказать. Смотреть я давно научилась так, что зрители думают: Нина Андреевна задумалась.

Первой дозвонилась женщина из Коломны. Невестка не пускает её к внуку без звонка. Я посоветовала звонить прямо с лестничной площадки: формально предупредила, по сути уже пришла. Женщина засмеялась, и Лёша сказал в наушнике: «Отлично, следующая». Следующая была злая. Она злилась на мужа с девяносто первого года, а на меня три минуты, ровно по регламенту.

Третьей в распечатке у Лёши стояло «плачет». Я поправила наушник.

Галину вывели в эфир в 19:42.

— Меня зовут Галина, мне пятьдесят четыре, — сказала она. Голос был такой, будто она звонит из ванной и открыла воду. — Муж у меня хороший. Не пьёт, лампочки меняет. А мне хочется кричать.

В наушнике Лёша сказал: «Три минуты».

В учебниках это называется «эмоциональная депривация в стабильном браке». Ни одной из своих Галин я этих слов не говорила, от них хочется кричать ещё сильнее. Звонили они раз в неделю, с разными именами и одинаковыми мужьями, и ответ у меня лежал наготове. Я давала его столько раз, что он стёрся до гладкости, как ступенька в метро.

— Галина, вы стоите у двери, — сказала я. — У этой двери стоят все. Поговорите с мужем. Скажите словами, чего вам не хватает, сам он не догадается. Сначала сделай всё. Потом можно уходить.

Это моя фраза. Её печатают на кружках без моего разрешения. На одной кружке вторую половину отрезали, чтобы влезла ромашка. Эту кружку мне подарила зрительница на встрече в Туле, и я пью из неё чай в гримёрке.

Галина помолчала. Было слышно воду.

— А если я уже всё?

Я посмотрела на часы над второй камерой. У Галины оставалось полторы минуты.

— Тогда ещё немного, — сказала я.

Ответила уверенно, с паузой перед «немного». Паузу тоже надо уметь держать, это профессиональное. Я улыбнулась во вторую камеру, она берёт меня с удачной стороны.

— Спасибо, Нина Андреевна, — сказала Галина, и Лёша её снял. Вода оборвалась на середине звука. Мы ушли на рекламу.

В рекламу я думала про лампочки. Андрей тоже меняет лампочки: покупает их сразу по десять штук, тёплого света, и записывает в телефон, где и когда поменял, поэтому я точно знаю, что в коридоре у нас последняя стоит с апреля.

После рекламы были мужчина из Мытищ, у которого жена купила второй велотренажёр, и девушка, которая два года не знакомит жениха с папой. Им я тоже ответила. Часы над второй камерой понадобились мне ещё четыре раза. Эфир кончился минута в минуту, и оператор второй камеры показал мне большой палец.

После эфира в коридоре меня догнал Эдуард.

— Нина Андреевна, Галина огонь, — сказал он. — Вода эта в трубке, вы слышали? У меня мурашки. Нарежем на короткие.

Эдуард режет на короткие ролики всё, включая планёрки.

Он шёл рядом и показывал телефон: монтажёр уже прислал первые сорок секунд. Я сказала, что у меня на щеке видно след от наушника.

— Да кто его заметит, Нина Андреевна! А заметят, так ещё лучше. Живой же человек, в наушнике работала.

Домой меня вёз водитель канала Рустам. Рустам слушает в машине «Шансон» и выключает его, когда я сажусь. Я каждый раз делаю вид, что не слышала первых двух секунд. Всю дорогу я думала, во сколько Галине обходится вода в месяц.

Мы ехали по Третьему кольцу, и я считала. Смеситель в ванной даёт литров шесть в минуту, я однажды проверяла с ведром, когда у нас потекла прокладка, а сантехник ехал два часа. Если Галина плачет минут по десять каждый вечер, выходит шестьдесят литров. За месяц почти два куба. Рублей четыреста, если вода тёплая. Я решила, что тёплая.

У подъезда Рустам, как всегда, подождал, пока я войду. Когда я обернулась у двери, он уже тянулся к приёмнику.

Мы живём на Плющихе, седьмой этаж, окна во двор. В лифте у нас зеркало, и в нём я выглядела, как после каждого эфира: лицо отдельно, шея отдельно. Граница проходит там, где у Лили кончается спонж.

Я развернула опросник, разгладила ладонью и положила на кухонный стол, посередине, чтобы его нельзя было не заметить. Так делают мои клиентки. Я каждый раз объясняю им, что записки не работают.

Я смыла грим, надела старую футболку Андрея и села ждать. Опросник лежал на одной стороне стола, я сидела на другой. Со стороны можно было подумать, что у нас приём.

Андрей пришёл в 23:05. Поцеловал меня в висок, всегда в левый. Тридцать лет в левый.

— Как эфир?

— Хорошо.

— Я не успел, на складе проверка. Посмотрю в записи.

Он говорил это каждый понедельник, девятый сезон. Однажды я спросила, о чём был выпуск, который он посмотрел в записи. Он сказал: «Про семью».

Андрей переложил опросник на подоконник, чтобы не залить, и поставил на стол ноутбук.

— Мальчики писали что-нибудь? — спросил он, открывая почту.

— Вчера ещё. Доехали, общага, пишут, норм. Гриша вон кровать прислал.

— Заправленную?

— Заправленную. Он же Гриша.

Андрей кивнул. Так он кивает, когда ему приходит подтверждение по накладной.

— Ты ложись, — сказал он. — Мне тут ещё на час.

Я постояла в дверях. Андрей печатал двумя пальцами, быстро и громко. Он всю жизнь печатает двумя пальцами и всё равно быстрее меня.

Я пошла в комнату близнецов. Дверь была закрыта с субботы. Я открыла, и оттуда пахнуло Мишиным дезодорантом и хлоркой: Гриша оставил на стуле сумку для бассейна, сказал, что в Казани купит новую.

Гришина кровать была заправлена, Мишина нет. Так было всю их жизнь, и я так и не узнала, в кого Гриша такой. На полке стоял Гришин кубок по плаванию, второе место, 2019 год. Рядом банка из-под кофе с мелочью: Миша с седьмого класса копил «на гитару получше». Гитару получше ему подарили на восемнадцатилетие, а мелочь осталась. Над Мишиной кроватью торчал пустой крючок, на котором висела гитара.

На дверном косяке карандашом были отмечены их роста, с четырёх лет до шестнадцати. До двенадцати Гриша был выше на сантиметр, а в тринадцать Миша вытянулся за одно лето и обогнал его на два, и Гриша неделю с ним не разговаривал. Последние две черты Андрей провёл по линейке.

Я принесла из кабинета кольцевую лампу, сорок пять сантиметров в диаметре, поставила телефон на полку между кубком и банкой и включила свет.

— Пустое гнездо, — сказала я в телефон. — Пять вещей, которые помогут…

Первым пунктом у меня шло: не сидите подолгу в их комнате. Я сидела на Гришиной кровати и старалась её не помять.

На первом дубле дрогнул голос. На пятом я забыла четвёртую вещь, хотя сама её придумала. Седьмой получился, только из-под кровати в кадр торчал Мишин носок. Я решила, что так даже живее.

Выключила лампу. Носок поднимать не стала.

Ролик я выложила в 00:40. Андрей к тому времени спал. Он засыпает сразу, как будто его выключили из розетки.

Соня в Петербурге ещё не спала и через шесть минут написала: «Мам, ты сама смонтировала?? Там носок». Я ответила, что знаю. Соня прислала три вопросительных знака и вышла из сети.

Утром она написала: «Ладно. Носок работает». У ролика было полмиллиона просмотров и сорок одна тысяча лайков. Первым стоял комментарий, под которым набралось две тысячи триста сердечек: «Нина Андреевна, вам-то хорошо, у вас Андрей».

Я поставила две тысячи триста первое.

Андрей уже уехал. На подоконнике лежал опросник, на нём стояла его чашка. Кофейное кольцо пришлось ровно на «фазу истощения».

Вопрос психологу

Нина Андреевна, здравствуйте. Это я звонила в понедельник, но в эфире не успела сказать главное. Мне 54 года, замужем 31 год. Муж хороший, я это повторю и тут. Не пьёт, не гуляет, лампочки меняет. Дети выросли, внуков двое. Всё у нас как у людей. А я последний год плачу в ванной. Открываю воду, чтобы он не слышал, плачу, потом закрываю и иду греть ужин. Счёт за воду вырос на четыреста рублей. Муж спросил, не течёт ли бачок. Я сказала, что течёт. Он починил. Бачок теперь в порядке. Я пишу вам с работы, в обед, потому что дома мне писать негде. Скажите, что со мной не так?

Галина, Серпухов

Отвечает Нина Ветрова

Галина, спасибо за ваше письмо и за смелость. С вами всё в порядке. Слёзы, которые вы прячете, это сигнал: вашим чувствам давно не находится места в семье. Муж починил бачок, потому что увидел поломку, которую умеет чинить. Покажите ему другую. Выберите спокойный вечер и расскажите мужу то, что написали мне, теми же словами. Используйте я-сообщения: «мне одиноко», «мне не хватает тепла». Тридцать один год стоят того, чтобы за них побороться.

Сначала сделай всё. Потом можно уходить.

Ваша Нина Ветрова

Глава 2

Холодильник

Ни одного нашего холодильника я за тридцать лет не слышала. Сначала их заглушали дети, потом детская музыка, а последние годы двери. Двери у нас хлопают по-разному, и я по звуку знала, кто пришёл. Гриша закрывает тихо и дважды проверяет замок. Миша задевает косяк гитарой и говорит косяку «извините». Соня, пока жила с нами, захлопывала дверь ногой, потому что в руках у неё всегда был телефон. Тимофей давно живёт отдельно и до сих пор звонит в домофон, хотя ключи у него есть. А Андрей поворачивает ключ так медленно, чтобы никого не разбудить, что я просыпаюсь от одного ожидания щелчка.

В среду утром я налила кофе, села за стол, и холодильник загудел. Ровно, басом, как будто его только что включили. Я встала и проверила дверцу, дверца была закрыта.

Я села обратно и засекла. Холодильник гудел четыре минуты, щёлкнул и замолчал. Через двадцать две минуты загудел снова. К обеду я выучила его расписание лучше, чем своё на среду, хотя на среду у меня ничего не было.

Андрей торгует холодом в двенадцати городах. У него сто сорок тысяч квадратных метров минус восемнадцати, в основном рыба и мороженое. В собственный холодильник он заглядывает раз в сутки, за кефиром.

В учебнике по жизненному циклу семьи этому этапу отведено полторы страницы. Я читала их на втором курсе и решила, что это про стариков. В начале у нас с Андреем была комната в коммуналке на Лиговском и одна табуретка. На ней сидел тот, кто ел первым. Теперь у нас кухня двадцать два метра и восемь стульев, и мы всё равно едим по очереди.

Табуретку Андрей нашёл во дворе, отшкурил и покрасил. Соседка, бывшая буфетчица, записывала в тетрадку, кто сколько жжёт газа на общей кухне, и Андрея любила: он жёг меньше всех и бесплатно чинил ей кран. Тетрадка осталась в Петербурге вместе с соседкой, табуретку мы увезли в Москву. Теперь она живёт у нас на балконе, под его обувью.

Днём Эдуард прислал скриншот: нарезка с Галиной набрала миллион просмотров. Под скриншотом он написал «три огня» словами, потому что я однажды попросила его не присылать мне картинки. Под нарезкой было восемь тысяч комментариев. Женщины писали Галине: «Держитесь», «Я тоже открываю воду». Одна написала: «А я включаю пылесос». Я поставила ей сердечко и через секунду убрала. Ведущей нельзя выделять своих.

После обеда я пошла в кулинарию в соседнем доме. Продавщица там знает меня девятнадцать лет, с тех пор как я приходила с коляской на двоих, и ни разу не сказала, что видела меня по телевизору. За это я хожу только к ней.

— Котлеты как обычно? — спросила она. — Восемь?

— Четыре.

Она взвесила четыре и положила сверху пятую, маленькую, с края противня.

— А это вам. На пробу.

Котлеты у неё не меняются, пробовать там нечего. Дома я убрала их на среднюю полку. Холодильник как раз включился, и я отдёрнула руку, как от чужой собаки.

Перед ужином позвонила Соня.

— Мам, ты видела? У Эдуарда миллион! — сказала она. — А у тебя гнездо, между прочим, уже миллион двести, и лайков девяносто тысяч. Давай вторую часть, срочно. «Ещё пять вещей».

— Сонь, я первые-то пять еле придумала, полночи сидела.

— Ну мам. Я придумаю, ты только скажешь. Говорить-то ты умеешь.

Я согласилась. Соня отключилась на полуслове, она всегда так отключается, когда уже начала работать.

Вечером позвонил Тимофей. Он звонит по средам из машины, по дороге с работы, и разговор длится ровно до его парковки.

— Мам, привет. Как вы там без мелких?

— Тихо, Тим. Непривычно даже. Котлет вот купила четыре.

— Ну и хорошо. Отдохнёте хоть.

— А Ксюша как? Ты ей привет передавай, слышишь?

— Нормально, работает. Передам, передам. Всё, мам, я паркуюсь.

За его голосом щёлкал поворотник. Паркуется он всегда в нужный момент, это у них с Андреем общее.

В четверг в четыре пришли Гусевы. Олегу сорок два, Свете сорок, женаты четырнадцать лет, у меня третья сессия. Кабинет мой на Чистых прудах, лифт там старый, с решёткой, которую надо закрывать вручную, и Гусевы начинают ссориться ещё в нём, выясняя, чья очередь. Коробку с салфетками на столике у дивана я обычно меняю раз в две недели. С Гусевыми выходило раз в неделю.

— Ты купил маме блендер, — сказала Света, не успев сесть. — На семьдесят лет.

— Она сама говорила, что старый гремит!

— Она говорила это в восемнадцатом году!

— Значит, семь лет гремел!

— Ей семьдесят, Олег. Юбилей. Она хотела в Кисловодск, на воды, она мне три раза говорила.

— Тебе говорила. Мне она говорила про блендер.

— Потому что с тобой она может говорить только про технику!

Олег повернулся ко мне, как боксёр к судье, когда соперник бьёт ниже пояса.

Я попросила их говорить по очереди и начинать с «я». В эфире я объясняю я-сообщения за сорок секунд, на приёме за пятьдесят минут, и не всегда успеваю.

— Я чувствую, что он идиот, — сказала Света.

— Тут в конце «он», — сказал Олег. — Значит, не считается.

— Считается! Я же чувствую!

Олег попробовал сам, глядя на часы у меня за спиной:

— Я чувствую, что меня никто не спросил, что дарить.

— Тебя спросили! В августе!

— В августе я был на рыбалке.

— Вот именно, — сказала Света, и оба замолчали.

Это называется «конструктивный конфликт»: люди ругаются при свидетеле и платят ему за это восемнадцать тысяч. Гусевы ругались все пятьдесят минут. Света плакала. Олег дважды вставал и садился обратно.

Под конец я спросила Олега, что сказала тёща, когда открыла коробку.

— Сказала: «Ну зачем ты тратился». И сразу сделала нам морс.

— В блендере?

— В блендере.

— Она всем так говорит, — сказала Света. Уже тише. Она взяла из коробки сразу горсть салфеток и одну отдала Олегу, хотя он не плакал.

В конце Олег снял свой шарф и надел Свете на шею, потому что к вечеру похолодало, а она пришла в лёгкой куртке. Света шарф не сняла. Ругаться при этом не перестала.

Когда они ушли, я записала в карточку: «Конфликт активный, контакт сохранён», и подчеркнула «контакт» два раза. Из шахты лифта было слышно, как они спорят, кто нажал не ту кнопку. На втором этаже Света засмеялась.

В пять позвонила Жанна из издательства.

— Нина Андреевна, добрый день, — сказала Жанна. — Напоминаю, что рукопись «Мы — команда. Тридцать лет спустя» стоит у нас в плане на первое декабря. Маркетинг запустил предзаказ, на сегодня три тысячи сто предзаказов. Обложка согласована. Как у нас движется основной массив текста?

Жанна говорит «основной массив текста», как будто у меня там залежи.

— Идём по графику, Жанна, — сказала я.

Так говорит Андрей. На обложке мы с ним стоим спина к спине, скрестив руки, и улыбаемся. Снимали в мае. Фотограф просил Андрея улыбнуться пошире. Андрей спросил: «Сколько ещё дублей?» Фотограф сказал, что двенадцать. Андрей выдержал все двенадцать, и на первом дубле он улыбается так же, как на последнем, я потом сравнивала.

— И ещё, — сказала Жанна. — Маркетинг просит фото с рабочего стола. Рукопись, чашка, очки. Только чтобы на экране был текст. Настоящий. Читатели сейчас всё увеличивают.

Вечером Андрей ел котлету и читал с телефона отчёт. Я видела экран вверх ногами: Екатеринбург, креветка, тонны с запятыми.

— У меня сегодня пара поругалась из-за блендера, — сказала я. Фамилий я дома не называю. Блендер можно, блендер ничей.

— Из-за чего?

— Он подарил тёще блендер на семьдесят лет.

Андрей подумал.

— Какой фирмы?

— Да не знаю я, Андрей. Какая разница?

— Если «Бош», нормальный подарок, — сказал Андрей и вернулся к отчёту. — Котлеты вкусные.

Котлеты были из кулинарии. Я сказала «спасибо». Пятую, маленькую, я съела днём сама, стоя у плиты.

Про мальчиков он спросил уже из-за отчёта. Я сказала, что звонил Миша: в общежитии третий день нет горячей воды, моются после пар в спортзале. Андрей открыл заметки и написал: «Казань. Вода». Больше он про воду не спрашивал: вопрос был записан.

После ужина он ушёл в кабинет, а я вымыла руками две тарелки и сковородку. Включать ради них посудомойку на двенадцать комплектов было всё равно что гонять фуру за одной коробкой мороженого, так сказал бы Андрей, если бы видел.

Ночью я встала попить воды и долго стояла у открытого холодильника. Свет из него ложился на пол жёлтым квадратом. Кефир и банка Гришиной горчицы, которую никто, кроме Гриши, не ест. Холодильник гудел и ждал, когда я закрою дверь. На дверце висели магниты из всех наших поездок, сорок три штуки. Мальдивы где-то внизу, у морозилки, Казань наверху. Магнит с гондолой Гриша в двенадцатом году повесил вверх ногами, и так его никто и не перевернул.

Я закрыла. Принесла из кабинета ноутбук и села за кухонный стол. Жанне нужна была фотография экрана с настоящим текстом, и я решила, что сейчас его и найду.

Файл назывался «Мы_команда_ФИНАЛ_2.docx». Четыре страницы. Последнее изменение: 14 марта 2023 года. Через два дня после моего дня рождения. Мне исполнилось пятьдесят три, и я решила начать новую жизнь с понедельника. Четырнадцатое было вторником.

Я прочитала все четыре страницы, медленно, как чужую рукопись. Вступление начиналось словами: «Когда меня спрашивают, в чём секрет нашего брака, я отвечаю: в табуретке». Ниже шло оглавление на двенадцать глав. Вторая глава называлась «Табуретка», третья «Восемь стульев». Дальше я, видимо, устала придумывать про мебель, и шли просто цифры. Написаны были вступление и половина первой главы, про то, как мы познакомились у общего друга на Петроградской. Последняя фраза была такая: «Андрей всегда знает, что мне нужно, раньше, чем я успеваю это сказать».

Я поставила курсор после точки и сидела так, пока не погас экран.

Потом закрыла ноутбук. Холодильник гудел всю ночь. Я проверяла в три и в пять.

Вопрос психологу

Нина Андреевна, мы с мужем вместе 34 года. Младший сын в августе уехал учиться в Москву. Теперь мы ужинаем вдвоём и молчим. Он смотрит в телефон, я в тарелку. Раньше мы говорили про сына: что он ел, с кем дружит, сдаст ли химию. Сын уехал, и говорить стало не про что. Вчера он сказал: «Передай соль», и я обрадовалась. О чём говорить с человеком, с которым всё уже сказано?

Ирина, Липецк

Отвечает Нина Ветрова

Ирина, то, что вы описываете, переживают почти все пары, когда дети уходят из дома. Тридцать четыре года вы были родителями, теперь вам заново предстоит стать парой. Начните с малого: на время ужина уберите телефоны в другую комнату, оба, его и ваш. И задайте мужу вопрос, ответа на который вы не знаете. После тридцати четырёх лет такие вопросы тоже есть, просто их перестали задавать. Не ждите многого от первого ужина.

Ваша Нина Ветрова

Глава 3

Подарок

Первый год мы отмечали каждое двадцатое число. Покупали бутылку «Советского шампанского» и пили его на подоконнике в коммуналке, потому что на табуретке помещался один. Потом родился Тимофей, и двадцатые числа стали обычными.

Подоконник был широкий и выходил на Лиговский. Андрей открывал бутылку медленно, придерживая пробку ладонью, чтобы не стрельнуло: за стенкой спала соседка с тетрадкой. Пили из одной чашки, вторую мы разбили ещё в декабре, на свадьбе. Зимой бутылка охлаждалась за окном, в авоське, летом мы пили тёплое. Говорили о том, сколько у нас будет детей. Андрей говорил «двое», я говорила «посмотрим». Вышло четверо.

Вспомнила я про двадцатые числа в четверг, на балконе. Я вышла туда за прищепками и села на табуретку с Лиговского, сдвинув Андреевы кроссовки. Табуретка была та самая, только покрашенная уже в третий раз. Минут десять я сидела на ней в халате, на сквозняке, и смотрела, как соседка с третьего выгуливает во дворе шпица в комбинезоне. Двадцатое выпадало на субботу. Я посчитала на калькуляторе: триста пятьдесят седьмое двадцатое число с нашей свадьбы.