Разводные мосты

Вдоль западной стены шла терраса, двенадцать метров на четыре, пока без перил. Здесь будет скамейка, длину он ещё не решил. Солнце сядет чуть левее высокой сосны с обломанной верхушкой. Сосну он попросил не трогать ещё в первый приезд, и Сергеич тогда записал: «Сосну оставить». Теперь вокруг неё лежали доски.

В котельной электрик запускал отопление. Давление полтора. Электрик сказал, что держит; через час Андрей зашёл проверить, держало. Электрик спросил, будут ли хозяева жить тут зимой. Андрей сказал: будут.

— Счёт за окна, — Сергеич открыл папку. — Четыре миллиона двести. Плюс монтаж.

Подписал он на колене, ручкой с логотипом строительного магазина. Обе цифры, и окна, и триста сорок за монтаж, он знал заранее. Сергеич убрал счёт в папку, ручку сунул за ухо и оглядел дом, пустые проёмы под плёнкой.

— А сдача когда?

— Двадцатого декабря.

— Не успеем. Ну не успеем же.

— Успеем. Это годовщина.

Сергеич записал в папку: «20.12. Годовщина». И подчеркнул двумя чертами.

— Окна, кухня, второй этаж, терраса, ступени, — он загибал пальцы. — Это три месяца.

— Два месяца и десять дней.

Сергеич подумал над своими пальцами и один разогнул обратно.

До двух мерили рулеткой спуск к воде. Сергеич предлагал тридцать ступеней, покруче. Андрей насчитал сорок две, пологих. На тридцати Нина обратно не поднимется, у неё колено. Об этом он говорить не стал, сказал: сорок две, по уму.

Позвонил финансовый директор, про дебиторку по Самаре. Отвечал Андрей, стоя в проёме гостиной спиной к лесу. Полиэтилен хлопал на ветру.

— Андрей Павлович, что у вас там шумит? Вы на улице?

— Ветер, — сказал Андрей и попросил дожать Самару до пятнадцатого.

К воде вела тропинка между соснами, мимо сарая. Ладога была серая, с короткой волной, другого берега видно не было. Он присел и опустил руку в воду. Градусов девять. Температуру он определял рукой с точностью до градуса, это от складов. Наверх пошёл, считая шаги, и насчитал четыреста двенадцать.

Бригада, четыре человека из Приозерска, обедала в вагончике. Сергеич принёс ему гороховый суп в крышке от термоса. Андрей съел стоя и сказал, что вкусно. Сергеич сказал, что жена варила. Андрей кивнул, и больше про жён в тот день не говорили.

Пока ел, проверил трекинг. Обогреватель для близнецов, заказанный вчера за ужином, стоял в Подольске, срок доставки сдвинули на девятнадцатое ноября. В Подольске у Андрея был свой склад, на тридцать тысяч паллетомест. Посылка стояла на чужом.

Уехал он в половине третьего: по пятницам после обеда на Приозерском встаёт трасса. Сергеич проводил машину до поворота и махнул папкой.

— Андрей Палыч! Фото кухни не забудьте, слышите?

В дороге Андрей думал про четверги. Четверг пока был один, вчерашний, девятого октября. Нина приготовила утку, говорили про Тимофея и про холод в казанском общежитии. Обогреватель он заказал прямо за столом, это было нарушение, но короткое. Нина один раз засмеялась. Четвергу он поставил четыре из пяти: для первой итерации хорошо, а балл снял с себя, за обогреватель. Пятёрки он ставил редко. Последнюю получил склад в Казани в девятнадцатом году, открытый на две недели раньше срока.

Что он скажет Нине двадцатого, он не знал. Говорить он не умел, это про себя знал давно, и решил подумать в ноябре, когда встанут окна.

На въезде в Сосново зазвонил телефон. «Нина». На этом участке стояла камера, а гарнитуры в прокатной машине не было. Перезвонил он через восемь минут с заправки. Кассирша смотрела сериал в телефоне и прикрутила звук, когда он вошёл.

— Ты где? — спросила Нина.

— В Питере. По складу.

Это была первая ложь за тридцать лет, сказанная вслух. Про Софийскую Нина два года думала сама, он только не поправлял. Андрей проверил по памяти. В девяносто восьмом, в дефолт, был ещё случай с деньгами, но тогда он промолчал и через неделю сказал сам. Значит, первая.

— Как там погода?

— Серо. Солнца нет.

— Понятно.

— Что-то нужно?

— Да нет. Просто так позвонила.

Он постоял у машины, пока она не отключилась. Отключилась она не сразу: секунды три в трубке было слышно, как у них на кухне гудит что-то ровное, а что, он не разобрал.

На заправке он купил кофе в бумажном стакане и шоколадку «Алёнка». Нина такую любила в девяностых. Шоколадка легла во внутренний карман.

Машину он сдал с полным баком, хотя договор этого не требовал. Девушка за стойкой была та же. На царапину она даже не взглянула, и он на всякий случай показал ей фотографию. «Да-да, я помню».

В зале ожидания он пересмотрел снимки за день. Двадцать три штуки: проёмы под полиэтиленом, манометр, сосна, счёт с его подписью. Людей не было ни на одном. Шесть он удалил, остальные перенёс в папку «Ладога». В самолёте заснул сразу после взлёта, сидя, с ровной спиной, и проснулся за пять минут до посадки. Так он просыпался всегда. Будильник ему нужен был только для того, чтобы выключить его заранее.

Дома он был после десяти. Нина уже легла. Над плитой горела лампа, она всегда оставляла её, когда он задерживался. Он достал из кармана «Алёнку». Шоколадка растаяла и стала плоской. Он положил её в холодильник, на полку с кефиром, обёрткой вверх, чтобы девочку было видно.

На подоконнике лежал Нинин листок, на нём стояла его утренняя чашка. Чашку он сполоснул, листок оставил где был: Нинины бумаги он не читал, у неё на всём записи. Кухню сфотографировал с трёх сторон, при верхнем свете, и отправил Сергеичу. Сергеич не спал. «Понял. Светлая».

Перед сном Андрей открыл календарь и поставил на двадцатое декабря событие. Назвал «Ладога». Цвет выбрал зелёный.

Вопрос психологу

Нина Андреевна, пишет вам мужчина, извините. Жена говорит, что ей чего-то не хватает. Я спрашиваю: чего? Она не может сказать. Я делаю всё: дом, дача, отпуск два раза в год, цветы на праздники. В прошлом году поменял ей машину, цвет она выбирала сама. Не пью, не гуляю. Что ещё? Может быть, вы скажете, раз она не может.

Виктор, Пермь

Отвечает Нина Ветрова

Виктор, спасибо, что написали. Мужчины пишут в рубрику редко, и это уже говорит о том, как вы стараетесь. Иногда женщине важнее всего, как вы рядом, пока всё это делаете. Попробуйте один вечер ничего не делать для неё. Просто сядьте рядом и спросите, как прошёл её день. И дослушайте до конца, не предлагая решений, даже если решение покажется вам очевидным.

Ваша Нина Ветрова

Глава 6

Тридцать лет вместе

К концу октября у нас было три четверга.

В первый я запекла утку. Один бок вышел сухим: духовка у нас греет левой стенкой, я знаю это пятнадцать лет и каждый раз забываю. Андрей взял себе сухой бок и сказал, что так даже лучше, корочка. Один раз я засмеялась. Над чем, не помню. Андрей, наверное, помнит.

Во второй мы смотрели фильм, который Андрей выбрал по рейтингу. Восемь и три, два часа сорок минут, про войну. На двадцатой минуте он уснул сидя, с пультом в руке. Я досмотрела до конца, чтобы рассказать ему, чем кончилось. Рассказывать не пришлось. Пульт я вынула у него из руки после титров, разгибая по одному пальцу, как когда-то вынимала машинки у спящих близнецов.

В третий мы гуляли по Девичьему полю. Андрей держал меня за руку надёжно, как держат поручень в метро. На втором круге он сказал, что листья в этом году облетели на неделю раньше, чем в прошлом: он сверялся с фотографиями, которые каждое первое число делает из окна офиса. Я не знала, что он их делает. Спросить зачем я не успела. Мы дошли до перехода, и он отпустил мою руку, чтобы посмотреть на светофор.

Он не пропустил ни одного четверга. Приходил без десяти восемь, переодевался и ровно в восемь садился напротив. Я видела, что ему это даётся трудно. Без пары минут десять он начинал коситься на подоконник, где лежал телефон, но до десяти не брал. В десять брал и сразу открывал почту.

Клиенткам я говорю, что регулярность важнее яркости. Теперь у меня была идеальная регулярность, зелёная, по четвергам, и после неё я лежала без сна до трёх. Андрей засыпал через четыре минуты. Я считала, сколько раз за ночь включается холодильник. Выходило от девяти до одиннадцати, смотря по погоде. К понедельнику Лиля перестала спрашивать, спала ли я, и молча доставала второй консилер.

В среду, двадцать второго, Эдуард позвал меня после планёрки в свой стеклянный кабинет, где все видят, кого он туда позвал. Сел, как всегда, на край стола, и стол под ним скрипнул.

— Нина Андреевна, садитесь. Слушайте, у вас же двадцатого декабря тридцать лет свадьбы! Откуда знаю? Так у вас в книге, на двадцать третьей странице, я читал, между прочим.

Эдуард прочитал мою книгу. Это тронуло меня больше, чем следовало. Андрей ту же книгу читал с закладкой, и закладку я нашла через два года, когда мы двигали шкаф. На девяносто шестой странице.

— Делаем спецвыпуск, — сказал Эдуард и потёр руки. — «Ветровы: тридцать лет вместе». Эфир двадцатого, прямо в ваш день, вы понимаете, какой заход? Снимаем у вас дома: кухня, фотоальбомы, как познакомились, секрет долгого брака. Рейтинг будет космос, Нина Андреевна, я вам говорю. Андрей Павлович согласится? Он у вас как, в кадре держится?

Андрей согласился сразу. Я позвонила ему из коридора, от кулера. Он сказал: «Хорошо. Для компании полезно», спросил, сколько это займёт, и поставил полдня в календарь.

Соне я написала вечером. Через двадцать минут пришёл список из десяти пунктов, что убрать из кадра. Первыми шли мои тапочки. Пятыми очки для чтения, «со всех поверхностей», а у меня их четыре пары, по одной на каждую комнату, где я читаю. Десятым был «папин ноутбук, а то сразу всё понятно». Над десятым пунктом я сидела дольше, чем над остальными девятью, и ноутбук тоже убрала, в ящик под духовкой.

Вопросы Эдуард прислал в четверг, двенадцать штук. Андрей распечатал их в офисе и в пятницу вечером сел с ними за стол, с карандашом. Я мыла плиту и видела, как он пишет на полях. Напротив «Что вас привлекло в Нине?» он написал мелко: «Говорила». Я прочитала через его плечо. Хорошо это или плохо, по почерку было не понять. Напротив «Был ли момент, когда вы хотели всё бросить?» он поставил прочерк, подумал и стёр его ластиком на обратном конце карандаша.

— Ты что, учишь? — спросила я.

— Готовлюсь. Там двенадцать вопросов. На полдня это мало.

Снимали в субботу, двадцать пятого. Группа пришла в десять: оператор, звукорежиссёр, Лиля с гримом и Эдуард с пакетом круассанов. Кухню переставили так, чтобы в кадр попадал холодильник с магнитами из всех наших поездок. Магниты Эдуард велел перевесить, чтобы Мальдивы были на уровне глаз. Тула и Новосибирск уехали вниз, к морозилке.

Лиля посадила Андрея на табуретку у окна и взялась за пудру.

— Это обязательно?

— Обязательно, Андрей Павлович. Вы бликуете, у вас лоб под этим светом как фара. Глаза закройте.

Он закрыл и так и терпел до конца, не шевелясь.

Звукорежиссёр прицепил ему на свитер петличку и попросил сказать что-нибудь для уровня. Андрей сказал: «Раз, два. Минус восемнадцать».

Листок с вопросами остался в кабинете, и за весь день Андрей за ним не сходил. В кадре он был прекрасен, такого я от него никак не ждала. Он рассказал, что познакомились мы в девяносто четвёртом, на дне рождения общего друга, в ресторане на Петроградской.

— Она весь вечер со мной спорила, — сказал Андрей. — Про Фрейда. А я не знал, кто это такой, честно. Сидел и кивал, думал, с ней лучше кивать.

Он рассказал, как провожал меня до Пушкарской пешком, потому что метро закрылось, а денег на такси не было, и вдруг добавил, уже от себя, без вопроса:

— Свитер на ней был бордовый, с горлом. Она в нём всю дорогу шею чесала.

Свитера я не помнила. Шею, кажется, помнила.

— Я тогда решил, — сказал он в камеру, — что если она столько говорит, значит, ей нужен кто-то, кто будет слушать.

Эдуард за камерой показал большой палец.

Я слушала и улыбалась. Улыбаться я умею, девять сезонов улыбаюсь в нужную камеру с нужной стороны. Выдавали меня руки. На третьем дубле я заметила, что держу Андрея за руку так крепко, что у него побелели пальцы. Как будто он мог уйти из кадра.

— Нина Андреевна, расслабьте руку, — сказал оператор. — Бликует кольцо.

В перерыве Андрей спросил Эдуарда, сколько человек в выборке рейтинга и сколько стоит минута рекламы в спецвыпуске, и Эдуард зауважал его, как коллегу. Они обменялись телефонами. Лиля у плиты сказала мне тихо:

— Вы его в эфир не пускайте. Уведут.

После перерыва снимали альбомы. Нас посадили плечо к плечу и велели листать медленно, чтобы пальцы были в кадре. На шестой странице кожаного альбома нашлась фотография из коммуналки на Лиговском: мы на подоконнике, у Андрея бутылка «Советского шампанского», у меня химическая завивка, за которую мне стыдно до сих пор. Эдуард сказал: «Стоп. Это берём». Андрей долго смотрел на снимок и сообщил оператору, что подоконник был метр десять в ширину. Он мерил, когда ставил на него телевизор.

Под конец Эдуард вышел из-за камеры.

— Ну и главное, Нина Андреевна, Андрей Павлович. Секрет. В чём секрет тридцати лет? Одной фразой, ладно? Чтобы на анонс.

Андрей посмотрел на меня. Я посмотрела в камеру. Камера смотрела на меня с удачной стороны.

— Сначала сделай всё, — сказала я.

— А потом, Нина Андреевна? — спросил Эдуард.

— А потом ещё немного, — сказал Андрей и засмеялся. Запомнил из эфира. Значит, хоть один эфир он всё-таки видел.

Группа ушла в шесть. Андрей в прихожей застегнул куртку до самого горла.

— Полдня у нас вышло восемь часов, — сказал он. — Я в офис съезжу, раз суббота всё равно сломана.

Когда за ним закрылась дверь, я съела над раковиной два круассана, один за другим, и вымыла пол там, где стоял штатив. На линолеуме остались три вдавленные точки, которые так и не отмылись.

Ночью без Андрея кровать стала шире ровно на его половину. Я лежала на своей и на его не переходила, хотя могла. Во втором часу я взяла с тумбочки телефон, открыла почту и начала писать, в темноте, двумя большими пальцами. В два перебралась за кухонный стол. Есть такое упражнение, «письмо, которое не отправляют»: пишешь человеку всё, что не можешь сказать вслух. Дальше письмо рвут, сжигают или удаляют. Главное правило в названии.

Писала я про утку, про фильм, про поручень в метро. Про то, что в кадре он смотрел на меня так, как не смотрел дома лет десять, и я не знаю, кому из нас тогда верить, ему в кадре или ему дома. Про то, что мне пятьдесят пять и я боюсь, что дальше будет только регулярность. Последнюю фразу я переписала четыре раза. Осталась такая: «Я тебя люблю, и мне с тобой одиноко, и я не знаю, как эти две вещи помещаются в одном человеке».

Тему я не заполнила. Не знала, как такое называется.

Потом я нажала «Отправить».

Почему, не знаю. Объяснить я могу что угодно, у меня диплом и кандидатская. Кроме собственного пальца в два часа ночи.

Когда Андрей переносил мне всё в новый телефон, он включил в почте отчёты о доставке и прочтении, как у себя в офисе. Я узнала об этом в ту ночь. Под письмом стояло: «Доставлено, 2:14». Я легла и смотрела в потолок. Андрей, наверное, уже спал в офисе на диване, он там иногда остаётся. На кухне включился холодильник. Я не стала считать.

«Прочитано» появилось в 6:50.

Вопрос психологу

Нина Андреевна, у нас с мужем красивые фотографии. Правда красивые, подруги ставят нам в пример. Море, юбилеи, дети. Я недавно пролистала альбом за десять лет и не смогла вспомнить, о чём мы говорили хоть в один из этих дней. Помню, какое было платье, какой торт, кто опоздал. Помню, что в Сочи у мужа сгорели плечи. А о чём мы разговаривали, не помню. Мне кажется, мы улыбались и молчали. Это нормально?

Алла, Краснодар

Отвечает Нина Ветрова

Алла, это очень частая история, и пугаться её не нужно. Её нужно обсудить. Фотографии сохраняют лица, разговоры уходят у всех. Покажите мужу этот альбом и спросите, что помнит он. Спросите про то, что было за минуту до снимка и через минуту после. Возможно, вы удивитесь: мужчины часто помнят то, о чём никогда не говорят.

Ваша Нина Ветрова

Глава 7

Ответ по пунктам

С семи утра я сидела на кухне и смотрела на телефон. Он лежал между сахарницей и вазочкой с сушками, экраном вверх. Я сварила кофе, выпила, сварила ещё.

Андрей ответил без двадцати десять, письмом на почту, как в офисе, с темой. Тема была «Re: (без темы)», потому что я свою не заполнила.

«Нина, прочитал. Спасибо, что написала. Я думал до утра, вот что получилось.

1. Четверги оставляем. По-моему, они работают.

2. Добавим субботу раз в месяц. Выбери, куда ходить, я подстроюсь.

3. В январе Мальдивы, десять дней, без детей. Бронирую сам, тебе ничего делать не надо.

4. Я тебя люблю. Это не пункт, просто чтобы было.

А.»

Я прочитала и засмеялась. Громко, одна на кухне, так что сама вздрогнула. Мне пятьдесят пять лет, я написала мужу письмо, которое правила четыре раза, а он ответил мне протоколом совещания. Пункт четвёртый вне повестки. Не хватало только строчки «Ответственный: А. Ветров. Срок: январь».

Потом я перечитала четвёртый пункт и перестала смеяться.

В обед Андрей приехал из офиса. Поцеловал меня в висок, как всегда, и спросил, получила ли я письмо.

— Получила. Без двадцати десять.

— Нормально?

— Нормально.

Он выдохнул: ждал этого слова с утра.

— Ты спал вообще? Или так и просидел? — спросила я.

— Часа три, на диване. — Он помолчал. — Я в семь прочитал. И в восемь ещё раз.

В семь было «в 6:50». Андрей округлил, первый раз на моей памяти. Он был в том же свитере, что вчера на съёмке, только без петлички. У ворота остался след Лилиной пудры. Я не стала говорить.

За вчерашним супом он достал телефон, извинился и показал две фотографии.

— Смотри. Это над водой, это на песке. Над водой на треть дороже, зато там лесенка прямо в море. Тебе какой?

— Над водой, конечно. Раз лесенка.

— Я тоже так думал.

Через шесть минут бронь пришла мне на почту, с картой острова, где виллы над водой были нарисованы зелёными квадратиками. Пункт третий был закрыт. Про второй он вспомнил уже в прихожей, в ботинках.

— Нин, а в субботу ты куда хочешь? Ну, по второму пункту.

— Не знаю ещё. Я подумаю, ладно?

Он так и записал себе в телефон, что я подумаю.

Всю неделю я думала про четвёртый пункт. Что он правда, я не сомневалась ни минуты, и ровно так же не сомневалась, что первые три ничего не изменят, хоть повесь их на холодильник под магнит. На Мальдивах мы уже были, в девятнадцатом году. Три дня из десяти Андрей просидел в номере с ноутбуком, у него открывали склад в Казани. Я плавала одна с маской и в последний день увидела черепаху, большую, с рыбками на панцире. Андрей спросил только длину. Я сказала, около метра, и он сказал: «Солидно». Через год он рассказывал про неё детям, и в ней уже был метр двадцать.

В четверг в четыре пришли Гусевы. Света сразу достала из сумки листок, сложенный вчетверо.

— Вот. Я ему сказала, что мне не хватает внимания. Он мне ответил. Письменно.

Олег смотрел в окно. На листке его почерком было написано: «1. Звонить в обед. 2. Не смотреть футбол при маме. 3. Шарф».

— Что значит «шарф»? — спросила я.

— Он сам знает, — сказала Света.

Олег покраснел до ушей. В карточке я записала: «Попытка структурировать заботу» и подумала над этой строчкой. Рядом приписала: «Работает?», с вопросительным знаком. Света всю сессию держала Олега за рукав.

Вечером был четвёртый четверг. Мы ели рыбу.

— В Новосибирск компрессор везём, новый, — сказал Андрей. — Немецкий, но через Турцию, параллельным импортом. Сейчас всё так. Три недели, пока довезут и поставят.

Я рассказала про Гусевых, без фамилии и без листка. Без двух десять он покосился на телефон.

В пятницу позвонила Жанна. Голосом, которым говорят «мы немного волнуемся».

— Нина Андреевна, до сдачи месяц. Может быть, пришлёте хотя бы первые главы? Маркетингу нужно для анонса.

— Пришлю, Жанна, конечно. Я как раз уезжаю писать.

Я этого не планировала. Фраза сказалась сама, а потом мне понравилась. Жанна сказала «чудесно» и спросила куда. Я сказала, что пока не решила. Это было правдой минуты три, пока я не положила трубку и не открыла на ноутбуке карту. Я увеличила лагуну, потом ещё. Город был похож на рыбу, которая плывёт к материку и никак не доплывёт. Я сидела над этой рыбой до темноты и не включала свет.

Вечером я сказала Андрею прямо в коридоре, пока не передумала:

— Андрей, я уеду ненадолго. Одна, дней на десять, книгу дописывать, а то Жанна уже звонит… ну, ты Жанну знаешь. В Венецию.

В Венеции мы были всей семьёй в августе двенадцатого года, в плюс тридцать четыре. Соня обгорела в первый же день, а Гриша потерялся в толпе на Риальто на полчаса, и нашли мы его у лотка с масками, где он торговался за шпагу, по-русски и руками. Я тогда сказала, что больше никогда туда не поеду. А в ноябре, писали в интернете, Венеция пустая: вода, туман, и город принадлежит тем, кто там живёт. Я прочитала это в половине первого ночи, на трёх сайтах подряд.

— Езжай, конечно, — сказал Андрей. — Отдохни. Я тут справлюсь, не маленький.

Ответил он быстро, и мне стало немного обидно, что быстро. Даты он переспросил дважды.

— С тринадцатого по двадцать третье?

— Да, с тринадцатого, с четверга.

— А двадцать третье точно? Не раньше?

— Точно. Ты записываешь, что ли?

Он записал в календарь. Цвета я не видела: он держал телефон, чуть повернув к себе, как держат карты.

— Как полетишь? Через Стамбул или через Белград? В Белграде пересадка короче, но ночью.

— Я сама посмотрю. Правда, Андрей, я сама.

Андрей поднял на меня глаза. Билеты в нашей семье тридцать лет покупал он. Я, кажется, даже не знала, где у него сохранена моя карта.

— Хорошо, — сказал он. — Сама.

Я выбрала Стамбул, потому что пересадка там днём, а спать сидя я умею только на планёрках. Мультивиза у меня была, до марта; оформлял её, конечно, Андрей. Евро я поменяла наличными и разложила по двум конвертам, как советуют на форумах. Пансион нашла той же ночью: третий этаж, у Фондамента-Нове, окно на лагуну, шестьдесят восемь евро в сутки с завтраком. В отзывах писали, что хозяйка строгая, а завтрак честный. Одна немка жаловалась, что в номере нет телевизора. Я забронировала через минуту после того, как прочитала про телевизор.

Детям я написала в семейный чат: «Уезжаю на десять дней в Венецию одна, писать книгу. Не скучайте». Ответы пришли в порядке старшинства, как будто они договорились.

Тимофей: «Мам, правильно».

Соня: «Мам!!! Контент!!! Сторис каждый день, я смонтирую».

Гриша: «Привези магнит на холодильник».

Миша: «Возьми нормальные ботинки, там вода».

Эфир семнадцатого Эдуард обещал чем-нибудь закрыть, ему не впервой. Субботу из второго пункта я выбрала в среду: консерватория, восьмое ноября, органный вечер. Андрей купил билеты через четыре минуты, в седьмой ряд. В антракте он прочитал программку от начала до конца.

— Бах шестьдесят пять лет прожил, — сообщил он. — И детей двадцать. Тут написано.

Больше он ничего не сказал. Во втором отделении он не уснул. Я смотрела на него сбоку и видела, что он слушает, и не могла понять, что он там слышит.

Нормальных ботинок я не взяла. Взяла замшевые, удобные, на коробке было написано, что замша обработана от воды. Мише я про это не сказала. Ещё две голубые блузки, ноутбук и зарядку от старого телефона, которая к новому не подходила.

Андрей стоял в дверях спальни и смотрел, как я складываю блузки.

— Зарядку взяла? Ту, новую?

— Ту, ту.

Он кивнул и ушёл в кабинет. Я положила в боковой карман чемодана старую зарядку, белую, с перемотанным изолентой проводом, и застегнула молнию.

Тринадцатого, в четверг, такси пришло в десять минут шестого. Андрей проснулся раньше будильника, донёс чемодан до машины и сверил номер с приложением.

— Напиши, как сядешь. В Стамбуле сразу напиши, не забудь.

Потом стоял у подъезда в куртке поверх пижамы, пока мы не выехали со двора. Я видела его в заднее стекло. Он не махал, смотрел на номер такси, наверное, чтобы запомнить.

Прямых рейсов в Венецию из Москвы теперь нет. В стамбульском аэропорту я шла до своего выхода двадцать две минуты, с ноутбуком на плече, и на двадцатой заныло правое колено. Левое, как всегда, промолчало. Там же я выпила гранатовый сок за одиннадцать евро и купила зарядку, которая подходила, за двадцать шесть. Телефон ожил на тридцати процентах. В нём было сообщение от Андрея, отправленное ещё до полудня: «Сели?» Я ответила: «Сели. Стамбул». Он ответил: «Хорошо».

В самолёте до Венеции рядом со мной сидела пожилая итальянка в норковой шапке. Она перекрестилась на взлёте, достала из сумки бутерброд с ветчиной и съела его, глядя в спинку кресла. Я открыла файл «Мы_команда_ФИНАЛ_2». Поставила курсор после последней фразы, той, про Андрея, который всегда знает, что мне нужно. И впервые за два года написала новую строчку.