Разводные мосты

В пятницу я позвонила в грузинский ресторан у Никитских ворот и заказала столик на субботу, двадцатое сентября, на семь. В этом ресторане мы отмечали десять лет свадьбы. Тогда там пел мужской хор, теперь играет плейлист.

— У вас какой-то повод? — спросила девушка-администратор. — Мы можем подготовить комплимент от шефа.

— Двадцатое число у нас, — сказала я.

Девушка подождала продолжения и что-то записала. Я подумала, что она записала «юбилей». Пусть.

Андрею я написала: «Суббота, 19:00, Никитские. Только мы». Он ответил через минуту: «Ок». Ещё через десять минут пришло второе сообщение: «В календарь поставил».

К вечеру я готовилась как к эфиру и написала себе карточку с тезисами. Первый пункт: «Вспомнить 2005-й». Второй: «Сказать про тишину». Третий я зачеркнула, потому что он звучал как претензия, хотя был длиннее первых двух вместе. Карточку положила в сумочку, рядом с помадой.

Про 2005-й я помнила хор и то, что Андрей весь вечер держал меня под столом за руку, хотя резать мясо одной рукой ему было неудобно и он ел остывшее. Об этом я и собиралась ему напомнить, но как начать, не знала, поэтому на карточке стояло только «Вспомнить».

В субботу я надела тёмно-синее платье, которое Андрей однажды назвал «нормальным». С тех пор оно висит в шкафу отдельно, в чехле.

В ресторан я приехала без десяти семь. Девушка-администратор узнала меня по голосу, ещё до фамилии, и проводила к столику у окна, тому самому или похожему. Там, где когда-то стоял хор, теперь висела колонка, обтянутая серой тканью. Из колонки пели по-грузински, тихо и без людей.

Официант был немолодой, с усами. Я спросила его про хор.

— Хор ушёл в пятнадцатом году, — сказал он. — Руководитель умер, а без него они петь не захотели. Двое теперь работают у нас на кухне.

Он принёс мне воды и ушёл, а я ещё какое-то время смотрела на кухонную дверь.

Около половины седьмого Андрей написал: «Выезжаю». Чуть позже: «Пробка на Тверской, буду ровно».

Андрей пришёл ровно в семь, с коробкой и в свитере, который я ему подарила. Свитер был колючий, и Андрей надевал его только при мне.

— Это тебе, — сказал он. — Просто так.

В коробке был телефон. Новый, последней модели, на терабайт.

— Твой же тормозил, я видел, — сказал Андрей. — Я ночью всё перекинул, и фотки, и заметки твои. Пароли тоже. Ты проверь, вдруг что не так.

Я включила. На заставке стояла та же фотография, что на старом: близнецам по пять лет, оба в моих солнечных очках. Все контакты были на месте, все двадцать семь тысяч фотографий тоже. Андрей даже расставил приложения в том порядке, как у меня, а этот порядок я сама не всегда помню.

Я вспомнила, что в среду он сидел в кабинете до двух. Я думала, у него отчёт.

Заметки тоже были на месте. Списки продуктов, тезисы к эфирам, телефон мастера по ремонту обуви и заметка «Книга» из двух строчек. Читал ли он их? Скорее всего, нет. Андрей переносит, не читая, как возит рыбу: ему важна температура, сорт его не касается.

Инструментальная забота, сказала бы я в эфире: любовь через дела. Андрей мог бы защитить по ней докторскую. Я поцеловала его, сказала «спасибо» и положила телефон экраном вниз.

Старый лежал у меня в сумочке. Он не тормозил. Он был мой, с трещиной в левом углу, которую я находила пальцем, не глядя.

Подошёл официант. Андрей, не открывая меню, заказал хачапури на двоих и два харчо, как в прошлый раз и в позапрошлый. Вино он выбрал по второй строчке снизу. По второй строчке снизу он выбирает и страховку.

Пока несли хачапури, Андрей докладывал про детей.

— В Казани воду дали в понедельник, — сказал он. — Я звонил коменданту.

— Подожди. Ты что, звонил коменданту общежития?

— А кому ещё. У него брат в Набережных Челнах держит склад, я ему одну вещь подсказал.

Мальчики об этом звонке не знали. Гриша, если бы узнал, обиделся бы на отца, а Миша рассказал бы всему общежитию и гордился.

— Ролик твой хороший был, — сказал Андрей. — Про гнездо. Мне Тимофей прислал.

— Ты правда до конца досмотрел? Сам?

— Досмотрел. Нормально говоришь.

— А носок ты там видел?

— Какой носок?

Я сказала, что никакой. Андрей долил мне вина до половины бокала.

— А помнишь, здесь хор пел? — спросила я. Пункт первый. — Мужской, вон там стояли, у стенки.

— Помню. Ты плакала на «Сулико».

— Я не плакала.

— Плакала. Я тебе салфетку дал, а ты потом этой салфеткой вытирала вино с моей рубашки.

Этого я не помнила, и мне впервые за вечер показалось, что он получится.

— А что ещё ты помнишь? — спросила я. — Ну, про тот вечер.

Андрей поскрёб ногтем скатерть.

— Ты заказала на десерт чурчхелу и не стала есть, потому что она похожа на свечку. Официант унёс её обратно и обиделся.

Чурчхела правда похожа на свечку. Этого я тоже не помнила. Пункт первый Андрей закрыл за меня.

Про руку под столом я говорить не стала. Его рука лежала на скатерти, рядом с телефоном, и иногда постукивала по нему пальцем.

— Андрей, — сказала я. Пункт второй. — У нас дома стало очень тихо.

— Да, непривычно, — сказал он. — Зато можно наконец сделать ремонт в детской. Там обои с девятого года.

— Андрей, я же не про обои сейчас.

Тут у него зазвонил телефон. Он глянул на экран и сказал: «Новосибирск».

В Новосибирске встал компрессор. Температура в камере поднялась до минус двенадцати, а в камере лежало четыреста тонн минтая. Андрей ушёл говорить на улицу. Я видела его в окно: он ходил под фонарём туда и обратно, одну руку держал в кармане. Так он ходил по коридору роддома, когда рождался Тимофей, мне потом рассказала акушерка. От угла до водосточной трубы было четырнадцать шагов, я посчитала и на шестом круге сбилась.

За соседним столом отмечали день рождения. Женщине исполнялось семьдесят, это было видно по цифрам на торте. Тосты говорил её муж, долго, с паузами и с подробностями, и после каждого она поправляла ему воротник. Гости ждали, когда можно будет пить. Женщина никуда не торопилась. Когда муж наконец сел, она положила ему на тарелку кусок торта, тот, где была семёрка.

Хачапури остывал. Я съела свою половину, потом подумала и съела край от его половины. Подошёл официант.

— Мужчине вашему упаковать? — спросил он. — Остынет же совсем.

— Нет-нет, он вернётся. Это у него по работе, — сказала я.

Официант посмотрел в окно, на фонарь, и понимающе кивнул. Мне не понравилось, что понимающе.

Я перевернула новый телефон и долистала фотографии до декабря две тысячи пятого года. Из этого ресторана нашлось три снимка, все смазанные, и лучше всех на них вышел хор, а дальше шли мой локоть и Андрей, который смотрит мимо камеры, куда-то за кадр.

Заметка «Книга» была там же, где всегда. Первая строчка: «Табуретка». Вторая: «Спросить А., что он помнит про первый год». Строчке было два с половиной года, и спрашивать я так и не собралась. Я закрыла заметку и перевернула телефон обратно.

Андрей вернулся через двадцать минут, сел и потёр лицо.

— Прости. Минус двенадцать, это серьёзно. Сто восемьдесят тонн перекинули в соседнюю камеру, остальное держим. Утром придёт бригада из Омска. Где мы остановились?

— На обоях. На обоях мы остановились.

— Да. Я найду дизайнера. Ты не волнуйся, сама ничего не делай. Там надо будет проводку посмотреть, розетки у мальчиков все в одном углу. И пол. Пол я давно хотел.

Он говорил про пол с удовольствием и рисовал пальцем на скатерти план детской: окно, две кровати, угол с розетками. Я знала эту комнату лучше, чем он, но план у него получался правильный.

— Только крючок Мишин ты оставь, ладно? — сказала я.

— Какой крючок?

— Ну, для гитары. Над кроватью, где гитара висела.

— Новый повесим, — сказал Андрей. — Нормальный, на дюбель.

Он доел свою половину хачапури, холодную и без края. Того, что края нет, он не заметил. Телефон он положил рядом с тарелкой экраном вверх и за десертом дважды его проверил. Оба раза там было пусто.

Карточку я так и не достала, хотя дважды открывала сумочку, за помадой и за салфеткой. Третий пункт всё равно был зачёркнут.

Комплимент от шефа всё-таки принесли: маленькое пирожное со свечкой.

— Мы что-то отмечаем? — спросил Андрей у свечки.

— Двадцатое, — сказала я.

Он подождал и задул свечку сам, потому что я не задувала. Пирожное он разрезал пополам ножом для масла и придвинул мне большую половину. Половины были одинаковые.

Счёт Андрей проверил по строчкам, как проверяет накладные, и оставил десять процентов. Пальто он подал мне в гардеробе и придержал, пока я искала второй рукав. Он всегда придерживает, пока я ищу рукав, тридцать лет придерживает, и это я как раз помнила.

На улице фонарь, под которым ходил Андрей, светил на пустой тротуар, и я постояла под ним, пока Андрей вызывал такси.

На Новом Арбате Андрей заснул у меня на плече, а на Садовом мы встали в пробку. Шея затекла через три минуты. Водитель поймал мой взгляд в зеркале.

— А я вас знаю, — сказал он вполголоса. — Жена смотрит, каждый понедельник.

Я показала глазами на Андрея, и водитель выключил радио. Телефон Андрея лежал у него на колене и один раз загорелся: «Новосибирск, всё ок, держим минус семнадцать». Андрей не проснулся. Я не шевелилась до самой Плющихи.

У подъезда он проснулся и сказал:

— Хороший вечер.

Я кивнула. Шея прошла только к понедельнику.

Вопрос психологу

Нина Андреевна, на пятидесятилетие муж подарил мне машину. Красную, как я мечтала в двадцать лет. Он поставил её у подъезда с бантом на крыше, соседи выходили фотографировать. Подруги завидуют. А я сижу в ней на парковке у дома и не хочу выходить, потому что дома он смотрит футбол, а в машине хотя бы играет радио. Я хочу, чтобы он меня обнял. Просто так, без повода. Как сказать об этом и не выглядеть неблагодарной?

Марина, Екатеринбург

Отвечает Нина Ветрова

Марина, вы не неблагодарная. Ваш муж говорит с вами на языке поступков, и машина на этом языке значит очень много. Он долго выбирал её, я уверена, и долго ждал, когда вы выйдете к подъезду. Вам нужен другой язык, язык прикосновений, и вы имеете право о нём попросить. Скажите прямо и без упрёка: «Спасибо за машину. А ещё мне нужно, чтобы ты меня обнимал». Мужчины часто не догадываются о таких вещах сами, зато охотно учатся, если их не ругают.

Ваша Нина Ветрова

Глава 4

Скажи, что нужно

В субботу, четвёртого октября, я решила поговорить словами. Без ресторанов и без карточек. На кухне, в одиннадцать утра, когда Андрей пьёт второй кофе и ещё никуда не торопится.

После ресторана прошло две недели. Андрей нашёл дизайнера, как обещал, и прислал мне её телефон: «Позвони, когда удобно». Удобный момент так и не наступил, и телефон висел в переписке между его «Ок» и фотографией счётчика воды, которую он попросил меня снять для управляющей компании.

Во вторник Соня устроила съёмку «Ещё пяти вещей». Сама она была в Петербурге и командовала по видео, а я стояла в комнате близнецов под кольцевой лампой с её текстом на ноутбуке. Текст был хороший. Третьим пунктом шло: «Скажите вслух, что вам нужно. Не намёками, словами».

— Мам, тут пауза перед «словами», — сказала Соня. — И смотри в камеру, не в ноутбук.

Я сделала паузу и посмотрела в камеру. С первого дубля.

— Всё, идеально, — сказала Соня. — Ты у меня профи, я всегда говорила.

Потом она выключила запись и спросила уже обычным голосом:

— Мам, а тебе самой что нужно?

— Мне нужно, чтобы ты прислала монтаж до вечера.

— Ладно. Пришлю к шести, — сказала Соня и отключилась.

Ролик вышел в среду и набрал четыреста тысяч просмотров, втрое меньше гнезда. Под роликом написали: «Нина Андреевна, у вас это так легко звучит». Я поставила сердечко. Мишин носок в этот раз из-под кровати не торчал, я его к тому времени подняла.

Решила я через неделю, в ночь на среду. Андрей уснул, как всегда, сразу, и через минуту загудел холодильник. Андрей дышал ровно, с присвистом на выдохе. Я лежала и слушала их обоих. Холодильник через четыре минуты замолчал. Андрей нет.

Речь я готовила три дня. Клиенткам я говорю: не готовьте речь, говорите как есть. Свою я всё равно подготовила, потому что как есть у меня не получалось.

Начала я в среду за завтраком, про себя, глядя в чашку. Андрей спросил, чего я молчу, я сказала, что думаю о работе, и он вернулся к телефону. Я допила кофе и пошла в душ. В душе у меня всегда получается: кафель, хорошая акустика, и никто не перебивает. Я сказала кафелю, что мне одиноко. Кафель выслушал и ничего не предложил. Из душа я вышла очень довольная собой и до вечера ходила с мокрой головой, потому что фен гудел почти как холодильник.

В четверг ко мне на Чистые пруды пришла пара, пятая сессия. Жена открыла в телефоне заметку и стала читать мужу текст, две страницы, с пунктами. Я попросила её сказать своими словами, прямо сейчас. Она сказала: «Мне надоело одной помнить про твою маму». Вышло короче и злее, и муж поднял голову. До этого он четыре с половиной сессии разглядывал свои ботинки. Он сказал, что тоже помнит про маму, просто ей не звонит. В карточку я записала: «Без бумажки лучше». В метро на обратном пути я поймала себя на том, что шевелю губами, и женщина напротив отодвинулась.

Днём в пятницу речь переехала в заметки, три абзаца. Все заметки в новый телефон переносил Андрей, и мне пришло в голову, что эту он может открыть первым, поэтому я назвала её «Покупки». Первый абзац был про подоконник на Лиговском. Второй про то, что теперь мы так не сидим. Третий я переписывала чаще всего, и к вечеру он стал похож на зачёркнутый пункт из ресторана.

В пятницу вечером я чуть не сказала всё в прихожей. Андрей снимал ботинки одной рукой, а другой держал телефон и говорил с Казанью про погрузчик. Он поднял палец: минуту. Минута была длинная. Когда он договорил, я уже включала на кухне чайник, и момент ушёл вместе со мной.

Ночью я перечитала «Покупки» два раза и выучила первую фразу наизусть. Остальное, решила я, пойдёт само. На эфире у меня всегда идёт само.

В субботу Андрей с утра уехал на Дорогомиловский рынок. Пока его не было, я переставила два стула так, как они стоят у меня в кабинете: под углом, чтобы люди сидели не друг против друга. У нас на кухне восемь стульев, и если два из них стоят под углом, это видно от двери. Я поставила их обратно.

Андрей вернулся в половине одиннадцатого с пакетом гранатов, потому что гранаты сегодня были «правильные». Два граната сразу выкатились из пакета к сахарнице.

— Азербайджанские, — сказал он. — Продавец говорит, такие только до конца октября. Потом пойдут турецкие, а турецкие кислые.

Он сварил второй кофе и сел с планшетом на солнце, планшет у него бликовал.

Я села напротив. На подоконнике всё так же лежал опросник Бойко. Кофейное кольцо на «фазе истощения» за месяц обросло соседями: Андрей ставил туда чашку каждое утро, и теперь на листке их было штук десять, одно на другом, как годовые кольца на спиле. Я смотрела на них, пока Андрей не почувствовал и не поднял голову.

— Андрей, мне плохо, — сказала я.

Он сразу поставил чашку.

— Нинуль, что болит? Где?

— Ничего не болит.

— Давление мерила?

— Сто двадцать на восемьдесят.

Я мерила утром. Я всегда меряю, когда собираюсь сказать что-то важное, чтобы потом не думать, что это было давление.

— Так. А что тогда значит «плохо»?

— Ну… тихо у нас, Андрей. Ты понимаешь? Я прихожу, а тут холодильник гудит. Я его тридцать лет не слышала. Теперь слышу, каждые двадцать минут, я засекала. Мы ужинаем, как соседи по купе, вежливо так: передай хлеб, спасибо. Я с тобой разговариваю, а ты с отчётом. Я не жалуюсь, я… Ну вот, видишь, я уже как в эфире.

Андрей слушал внимательно и не перебивал. Так он слушает финансового директора, когда тот докладывает про дебиторку.

— Как соседи по купе, — повторил он, когда я замолчала. — Ну, в купе нормально. В купе хорошо едут.

— Андрей, это метафора.

Я сказала это голосом, каким объясняю в эфире разницу между «одиноко» и «одна». Андрей знает этот голос по записям, которые не смотрит.

— Я понял, что метафора. Я говорю, что купе нормально.

— Месяц назад я рассказывала тебе про пару, которая поругалась из-за блендера, — сказала я. — Ты спросил, какой фирмы.

— Ну да. Если «Бош», нормальный.

— Да я не о блендере, Андрей.

— Я слушаю, Нин.

Он слушал. Если бы он не слушал, мне было бы на что обидеться.

— И давно это у тебя? — спросил он. — С какого времени?

— С сентября, наверное. Не знаю. Может, и раньше, я не замечала.

— Когда мальчики уехали, — сказал Андрей с облегчением. — Ну вот. Это пройдёт, привыкнем. Мне тоже без них странно, я в субботу два раза в детскую заходил.

Он заходил в детскую. Он мне об этом не говорил, и я не знала, что с этим делать, поэтому сказала, что мальчики тут ни при чём, хотя правды в этом было ровно половина.

— Ты хочешь, чтобы я меньше работал?

— Да при чём тут работа, Андрей. Работай сколько хочешь.

— Может, ты просто устала? Съезди куда-нибудь, отдохни. Я оплачу.

— Да не устала я, — сказала я. — Что ты сразу «устала»?

Опросник лежал в метре от его локтя.

— Тогда я не понимаю.

Он правда не понимал. Это было видно по рукам: он взял из пакета гранат и стал катать его по столу ладонью, туда и обратно.

Тогда я заговорила профессионально. Это была ошибка. Я сказала, что между нами давно нет контакта, есть только функционирование, и что мы хорошие партнёры по проекту «семья» и плохие собеседники. Я говорила хорошо, с паузами, и если бы кто-то записывал, получился бы неплохой фрагмент эфира.

— Функционирование, — повторил Андрей. Он всегда повторяет слова, которые собирается потом проверить.

Первую фразу из «Покупок» я так и не сказала. Она была про другое и начиналась со слов «я помню».

Андрей дослушал и долго молчал, придерживая гранат ладонью. Лицо у него было такое, с каким он читает договор, написанный чужими юристами.

— Нин, — сказал он наконец. — Я правда хочу помочь. Скажи, что нужно. Я сделаю.

Я открыла рот и ничего не сказала. За спиной включился холодильник и загудел на всю кухню. Андрей не обернулся.

Мне нужно, чтобы ты спросил, о чём я думаю, и не стал сразу решать. Мне нужно, чтобы ты хоть раз меня захотел так, как хотел контракт с «Магнитом». Ни одна из этих фраз не годилась вслух. Первая звучала как претензия. Вторую я бы не простила себе сама.

Контракт с «Магнитом» Андрей подписал в двадцать втором году. Он ездил на переговоры семь раз и каждый раз возвращался с таким лицом, что я спрашивала, не заболел ли он. Он не болел. Он хотел.

— Я не знаю, — сказала я. — Правда не знаю.

Андрей не обиделся. Задачи без условия ему тоже встречаются, и он знает, что с ними делать: надо зафиксировать хоть что-то.

Он отпустил гранат, и тот докатился до сахарницы. Андрей сложил руки на столе, как на совещании перед словами «предлагаю так».

— Давай так, — сказал он. — Раз в неделю вечер только для нас. Без телефонов. Четверг подходит?

— Подходит. У меня по четвергам вечером никого.

— В восемь. Я в семь пятьдесят буду дома.

— А ты успеешь? С твоими-то складами?

— Поставлю, — сказал Андрей. У него это значит «успею».

— Дома или сходим куда? — Андрей уже тянулся к телефону. — Можно заказать, из того грузинского…

— Да ну, заказать. Я сама приготовлю.

— А что готовить будешь?

— Утку.

— Утку, — повторил Андрей. По лицу было видно, что утку он тоже проверит. — Хорошо. Тогда с меня вино.

Кофе у него остыл. Андрей поморщился, но допил.

Потом взял телефон, что-то нажал и положил обратно. Через секунду мой телефон, новый, на терабайт, вздрогнул на столе.

«Андрей Ветров приглашает вас на мероприятие: Вечер для нас. Каждый четверг с 20:00 до 22:00».

Цвет у мероприятия был зелёный. У Андрея в календаре зелёным отмечено всё важное и регулярное, совет директоров и техосмотр. Мой день рождения у него тоже зелёный, я однажды видела.

Под приглашением были две кнопки: «Принять» и «Отклонить». Я посмотрела на Андрея. Он смотрел на меня с надеждой, как будто сдал отчёт раньше срока.

Я нажала «Принять».

Вопрос психологу

Нина Андреевна, вы часто говорите: скажите мужу, чего вам не хватает. А если я сама не знаю? Он спрашивает: «Чего ты хочешь?», а у меня в голове пусто, только обида. В прошлом году он записал меня на курсы, любые, на выбор, лишь бы мне было хорошо. Я выбрала гончарные и сходила два раза. Чашка вышла кривая. Он пьёт из неё каждое утро и говорит, что удобная. Он хороший, он правда старается. Наверное, со мной что-то не так.

Ольга, Самара

Отвечает Нина Ветрова

Ольга, с вами всё так. Многие женщины годами отвечают за потребности всей семьи и разучиваются слышать собственные. Попробуйте неделю записывать каждый вечер одну фразу: «Сегодня мне хотелось…». Без оценки, без выводов. Через неделю перечитайте. Скорее всего, ответ уже будет там, и его можно будет показать мужу. А чашку не выбрасывайте.

Ваша Нина Ветрова

Глава 5

Окна на запад (Андрей)

Будильник Андрей поставил на 4:50 и выключил в 4:49, чтобы не звенел. Нина спала на правом боку, лицом к стене. Одеяло у неё сползло, и он поправил его, не включая свет.

Такси до Шереметьева, место 6А. Сосед в 6В смотрел фильм без звука и смеялся вслух. Кофе в аэропорту стоил триста девяносто рублей, сумма ушла в таблицу. В самолёте Андрей открыл сводку по складам за сентябрь. Заполняемость по сети восемьдесят семь процентов. Новосибирск после компрессора просел до семидесяти одного: пока камера стояла, двое клиентов увезли товар к конкурентам. Новосибирск он пометил красным, ноутбук закрыл на снижении, когда попросили, ни минутой раньше.

В Пулкове было плюс шесть и моросило. В прокате дали серую «Камри». Он обошёл её и сфотографировал с четырёх сторон: царапина на заднем бампере, скол на лобовом. Девушка за стойкой сказала, что у них всё записано. Он всё равно снял и заодно проверил запаску.

Нине он с вечера сказал только, что улетает рано. Склад в Петербурге у него был, на Софийской. Туда он не заезжал, и директор склада не знал, что Андрей в городе. Так было правильно: узнай он, весь день ждал бы проверки и красил разметку.

У Парнаса его обогнала фура с логотипом его же компании, синие буквы на белом. По номеру он вспомнил водителя: из Саратова, второй год у них, ни одной претензии по температуре. Дальше Приозерское шоссе, Орехово, Сосново. После Сосново сосен стало больше, заправок меньше. Шёл он на девятнадцать километров в час быстрее разрешённого, потому что за двадцать уже штрафуют.

До участка было сто сорок семь километров, навигатор обещал два двадцать, вышло два десять. Участок он купил в сентябре двадцать третьего, на западном берегу Ладоги, в трёхстах метрах от воды. С тех пор прилетал раз в месяц, и Нина думала, что раз в месяц у него проверка на Софийской. Это был двадцать пятый прилёт. Билеты, прокат, бензин и кофе на заправке шли в отдельную таблицу, в среднем тридцать одна тысяча за поездку. Таблица называлась «Ладога». В рабочем ноутбуке её не было.

Участков он посмотрел одиннадцать и взял двенадцатый. Тридцать соток, сосны, спуск к воде и старый сарай от прежних хозяев, который прораб каждую весну обещал разобрать.

Прораба звали Сергеич. Имени Андрей не знал. Спрашивать через два года было поздно. Сергеич ждал у ворот в резиновых сапогах и с папкой.

— Окна пришли, Андрей Палыч, — сказал он. — В понедельник ставим. Только я опять про гостиную, вы уж не обижайтесь.

— Опять, — согласился Андрей.

— Ну смотрите. Озеро у вас с востока. Делайте окна на озеро, все так делают.

— На запад.

— Да там же лес, Андрей Палыч. Лес и лес. Я тридцать домов на Ладоге поставил, и никто ещё окна в лес не просил, ей-богу.

— Над лесом солнце садится.

Сергеич глянул на него, как глядят на заказчика, который хочет розовую крышу.

— Жена любит закаты, — сказал Андрей.

Вслух он сказал это впервые. Сергеич сразу перестал спорить. На слово «жена» прорабы реагируют так же, как на слово «наличные».

— А жена-то проект видела?

— Нет.

— Сюрприз, значит. Я своей тоже раз сюрприз сделал. Баню. Она в ней теперь рассаду держит.

Андрей запомнил: рассада.

— Кухню какую ставим? Мне её в ноябре заказывать, а то к сдаче не придёт.

— Светлую. Как у нас дома.

— А дома какая? Светлая, она ж разная бывает.

Дома кухня была светлая. Больше он ничего про неё сказать не мог, хотя прожил с ней девятнадцать лет, и пообещал прислать фото.

Дом был из клеёного бруса, два этажа, сто восемьдесят шесть метров. Наверху три спальни; какая кому, он собирался решать вместе с Ниной. Их спальня внизу смотрела на восток, на озеро, чтобы было как у людей. На запад выходила только гостиная. Пахло деревом и грунтовкой. Окна стояли на поддонах в заводской упаковке. Семь, по спецификации семь. Проёмы пока затянули полиэтиленом. Андрей встал в средний и посмотрел на запад. Над соснами висело серое октябрьское небо, но он знал, каким оно будет в декабре, в четвёртом часу. Двадцатого декабря солнце садится в 15:42, он проверял по таблицам.