Убийца остается с нами

— Бери. Только тут оставь. Ещё пригодятся.

Сергей надел куртку поверх толстовки и вернулся в мастерскую. Олеся пошла следом, за лентой. Рукава куртки оказались коротковаты, но Сергей застегнул молнию до подбородка и наклонился над железным инструментальным ящиком. Тот стоял под торцом верстака, возле боковой двери. Сергей с усилием вытащил его в проход.

— Тут не всё, — сказал он.

Борис подошёл посмотреть.

— Что брали, назад клали.

— Домкрат где?

— За лодкой. Тимоха пользовался.

Сергей распрямился. Взглянул на Олесю, будто именно она могла сейчас знать, где Тимофей. Она развела руками.

— У машины был.

На верстаке лежал длинный нож с тёмной рукоятью, перемотанной у самого лезвия чёрной лентой. Чёрную ленту Олеся с утра искала, чтобы закрепить почтовый пакет. Борис разрезал ножом спутанный шнур и отложил рядом с папкой.

— Ты что им режешь? — спросила она.

— Всё, что само не рвётся.

— Ленту верни.

Он выдвинул ящик верстака, вынул рулон и протянул. Затем снял фонарь с наружного крючка и тоже подал ей. Олеся щёлкнула кнопкой. Свет был яркий, ровный. Она выключила и засунула фонарь в большой карман дождевика.

— Номер сходится, — сказал Виктор из-под навеса. — Только ты букву вот здесь пропустил.

Борис вздохнул и пошёл к нему с ручкой. Сергей стал вытаскивать из-за лодки короткий домкрат. Подставка под ним скрипнула; Виктор немедленно поднялся.

— Не тряси. Я подержу, ты вытягивай.

Олеся собиралась вернуться к дому, когда зазвонил телефон. Это был Тимофей.

— Вы не выезжайте пока.

Она остановилась.

— Что там?

— По дороге пошло. Я у трубы. Здесь уже сверху.

— Ты на какой стороне?

— На нашей. Не поехал.

— Отойди от края. Возвращайся.

Она взглянула на часы: без четверти одиннадцать. Всего минут пятнадцать назад обещала Еве закрыть домики, выключить свет и закончить сезон. Позвонила дорожному мастеру. Он сказал, что уже получил сообщение; машина идёт к их повороту, пусть никто не пытается пройти или проехать низину.

Борис и Виктор смотрели на Олесю. Сергей вытащил домкрат, поставил на землю и тоже выпрямился.

— Дорогу переливает, — сказала она. — Смотрят с той стороны. Пока не едем.

Борис взял у Виктора папку.

— Может, минут за двадцать спадёт.

— Может. Только ты людям не обещай.

Тимофей вернулся через несколько минут. Принёс не фотографию, а видео: коричневая вода двигалась поперёк дороги, скрыв нижний край насыпи. На другом берегу ручья сквозь кусты виднелась оранжевая машина. Человек в жилете поднял обе руки, показывая ему отойти. Запись резко обрывалась на мокрой ладони.

Надя спустилась с двумя сумками. Увидела, что все стоят возле стойки, поставила их на пол.

— Что?

Олеся показала запись. Надя не стала ни спорить, ни предлагать свою машину. Только раздвинула ручки сумки, вытащила отцовскую книгу, которую хотела забрать из комнаты, и положила обратно на стойку.

— Мне матери написать?

— Напиши, что здесь сухо. И что пока ждём.

Ева прислонила футляр к стене. Неля выглянула из кухни.

— На обед, значит, восемь?

— Восемь, — ответила Олеся.

Дорожный мастер перезвонил через полчаса. Подмывало край насыпи, и никто не мог обещать восстановить проезд к вечеру. Сотрудники оставались с другой стороны. Он уточнил, сколько на базе людей, есть ли дети, тепло и связь. Олеся ответила, что восемь взрослых, жилой дом на сухом месте, продукты есть. Назвала свой номер ещё раз, затем Борисов. Мастер сказал, куда сообщать, если вода подойдёт к дому, и предупредил, что передаст сведения о базе дежурному.

— Значит, ждём? — спросила Олеся.

— Пока в доме безопаснее. К ручью больше не ходите. Мы вам скажем, что с дорогой.

Она записала фамилию человека, хотя знала её много лет, и положила лист возле телефона. Вдруг оказалось важно, чтобы позвонить могла не только она.

Борис стоял в дверях столовой. В руках держал папку Виктора и всё ту же ручку.

— Я же говорил, не надо было торопиться, — сказал он.

Олеся медленно повернулась к нему. Он увидел её лицо и поднял свободную руку.

— Лесь, я не в том смысле.

— В каком — потом объяснишь.

Она прошла мимо него на кухню. Неля стояла у холодильника и перекладывала еду из пакетов в миски. На столе остывала сковорода, которую утром выносили на крыльцо. Олеся сняла дождевик, повесила на спинку стула; фонарь тяжело стукнул о деревянную перекладину.

— Я через час собиралась забрать, — сказала она.

Неля посмотрела на неё и подвинула чистую тарелку.

— Сейчас забирай. Сядь и поешь.

Олеся села. За стеной Надя разговаривала с матерью, объясняя, что никакой воды в доме нет. Борис позвал Тимофея. Ева попросила на минуту не включать свет в коридоре — ей нужен был ещё один кадр.

Олеся взяла вилку. Перед ней лежал кусок пирога, который Неля испекла вчера к её отъезду. Края стали мягкими под крышкой. Она отломила угол, попробовала и вдруг поняла, что голодна.

Глава 4. Пятый номер

Надя сняла со стены картину, которую сама когда-то сюда повесила. За рамой остался светлый прямоугольник. Гвоздь входил в обои криво, и, пока она раскачивала его пальцами, от двери послышался голос Евы:

— Я помешаю?

Надя обернулась. Ева стояла в дверях пятого номера с камерой на ремне. Из всех комнат она ещё не сняла эту: вещи Нади лежали на обеих кроватях, на спинке стула сохли джинсы.

— Мне убрать?

— Не надо. Я потом могу.

— Вы так никогда не закончите.

Надя положила картину на одну кровать, собрала одежду с другой. Оказалось, что убрать своё из комнаты довольно легко. Гораздо дольше приходилось решать, что именно она считала своим: рисунок, кривую полку, маленькое пятно на обоях, которое оставила свеча в последний школьный Новый год. На фотографии для покупателя ничего этого не будет видно.

Ева переставила штатив, заглянула в видоискатель и поморщилась. Подошла к окну, отвела край шторы.

— Можно без люстры? На минуту.

Надя выключила свет. Комната посерела, но светлые покрывала будто приподнялись над кроватями. Ева сделала несколько кадров, затем отступила в коридор. Надя стояла у окна с пачкой белья в руках и ждала, когда можно будет шевелиться.

— Вы не попадаете, — сказала Ева. — Можете ходить.

— А я стараюсь.

Ева улыбнулась. Надя положила бельё в сумку и заглянула в экран камеры, когда та повернула его к себе. На снимке комната казалась длиннее. За окном вместо дождя было белое пятно.

— Красиво у нас, оказывается.

— И без камеры красиво.

— Только маленькое.

— Вот с этой точки меньше тянет края. Смотрите.

Ева встала у косяка, сделала ещё кадр и показала его Наде. Кровати стали похожи на настоящие. Светлый прямоугольник за снятой картиной тоже оказался в кадре.

— Это можно убрать? — спросила Надя.

— Можно. А зачем? Здесь же что-нибудь снова повесят.

Надя взяла раму с кровати и перевернула. На обороте было написано карандашом: «Боре от самой любимой дочери». Она показала надпись Еве.

— У него других нет. Так что конкурировать было не с кем.

Ева засмеялась. Надя почувствовала облегчение, короткое и неловкое: оказалось, этой женщине можно показать смешную вещь, не уступив ей ничего важного.

— Хотите, я её сниму отдельно? Для вас.

— Не надо. Я увезу.

Она поставила раму к сумке. Ева убрала камеру и стала складывать штатив. Внизу что-то тяжело ударилось о пол, раздался голос Виктора. Слов Надя не разобрала, зато отцовский ответ услышала отчётливо:

— Ты теперь каждую деревяшку с собой заберёшь?

— Я ещё ничего не забрал, Боря.

Надя взяла сумку и шагнула к двери, но Ева не сразу освободила ей проход. Застёжка штатива заела; женщина нажала на неё большим пальцем, выругалась тихо и наконец сложила последнюю ножку.

— Простите.

Они спустились вместе. В коридоре Виктор держал потемневшую доску с вырезанной надписью. Прежде она висела у воды, над лавкой. Надя помнила, как отец перекрашивал буквы, вытаскивая кисточкой сор из углублений. Теперь доска лежала среди вещей, которые Ева попросила убрать из кадра.

— Это я резал, — сказал Виктор, увидев Надю. — Вон на обратной стороне зарубка. Когда струбцину сорвало.

— Забирайте.

Борис резко повернулся к ней.

— Тут что, бесплатная раздача началась?

— Она в куче лежала.

— Я не про доску.

— Тогда про что?

Он посмотрел на картину в её руках и отвернулся. Виктор прислонил свою доску к стене.

— Лодку твою вижу третий год, расписку сегодня получил, — сказал он. — Только ты опять скажешь, что ничего не было. Как с домом. Я тебя знаю.

— Витя, я не собираюсь при всех.

— А я при всех собираюсь. Может, хоть так до тебя дойдёт. Если ещё раз выяснится, что ты за меня что-то решил, я уж молчать не буду. Пусть твои покупатели знают, с кем связываются.

Он вышел на крыльцо без доски. Дверь за ним ударила в упор и отскочила; Ева поймала её за ручку. С улицы потянуло холодом.

Надя думала, отец бросится следом. Вместо этого он подошёл к прислонённой доске и провёл ладонью по мокрому краю.

— Всё равно погниёт у него на балконе.

— Отдай, — сказала она. — Если резал он.

— Да забирайте всё. Разрушайте, чего там.

Он ушёл в кабинет. На пороге остановился, посмотрел на Еву, будто ждал, что она пойдёт с ним. Ева сняла с плеча сумку и положила на стойку.

Надя подняла свои вещи наверх. Картину поставила у тубуса. Теперь обе кровати опять были заняты, хотя утром она так тщательно всё собрала.

До вечера оставалось несколько часов, и их пришлось чем-то заполнить. Она позвонила заказчице, перенесла короткую встречу на понедельник и спросила, дошли ли правки для печати. Выслушала длинное объяснение про женщину из администрации детского центра, которая хотела сделать автобус красным. Сказала, что красный автобус изменит весь угол рисунка. Ей ответили: «Ну вы же художник, придумайте». Надя закрыла глаза, слушая, и вдруг почувствовала, как хочется оказаться сейчас возле любого настоящего автобуса — даже красного, даже такого, который поворачивает неправильно, — и просто уехать.

Потом помогла Неле разобрать чистое бельё. Они сидели на кухне, где после утренней суеты стало тесно от вынутых обратно вещей. В холодильник уже не помещалась кастрюля, на столе лежали хлеб, банки и чьи-то перчатки. Надя складывала наволочки: сперва пополам, потом ещё раз, выравнивая шов по краю.

— Я хотела спросить, — сказала она.

Неля не подняла головы.

— Про больницу?

— Да.

— Теперь уже ничего. Долго тянула, вот и попала. Операцию сделали. Работаю.

— Отец знал?

— Он меня и отвёз. Не надо сразу так смотреть.

Надя поправила угол наволочки.

— Как?

— Будто он один во всём виноват. Я ему сама сказала тебе не звонить. Что бы ты сделала? Сорвалась, приехала и сидела в коридоре.

— Могла бы.

— Могла. Только я не хотела.

На этот ответ было нечего возразить. Надя сложила ещё одну наволочку. Неля взяла её из общей стопки, расправила и сложила по-другому, чтобы совпал размер.

— Всё равно надо было сказать.

— Я потом скажу, когда мне удобнее было лежать в больнице.

Надя невольно улыбнулась. Неля подвинула ей кружку, из которой сама ещё не пила, и встала проверить духовку.

На подоконнике зазвонил телефон. Неля взглянула на экран, вытерла руки и вышла с ним в коридор. Говорила негромко, но одно и то же слово прозвучало несколько раз: «Сегодня». Потом она вернулась, потянулась к кружке перед Надей и остановила руку.

— Я новую налью, — сказала она.

— Что-то случилось?

— Нет. Давай эти наверх унесём.

Надя подняла стопку белья. В коридоре прошёл Сергей — уже без синей куртки, в серой толстовке, с длинным свёрнутым ремнём в руке. Он остановился у окна, пропуская их, и Надя увидела у него на большом пальце тёмную полоску масла.

— Бориса не видели?

— В мастерской был, — сказала Неля.

— Понял.

Он вышел во двор. Надя хотела спросить, чем закончился утренний разговор, но Неля уже толкала плечом дверь кладовой. Пришлось перехватить бельё и помочь.

Около четырёх дождь снова усилился. Вода бежала с крыши длинными косыми нитями и разбивалась о перила, которые отец обещал заменить ещё в прошлом году. Олеся разговаривала по телефону у стойки. По обрывкам Надя поняла, что на сегодня проезда уже не будет. С той стороны продолжали смотреть насыпь, к воде в низине их опять просили не приближаться. Дом оставался сухим; Олеся подтвердила это дважды и записала время следующего звонка.

Надя вернулась в номер и начала править автобус. На ноутбуке всё сразу стало маленьким: улица, остановка, люди под серым небом. Она увеличила рисунок, перекрасила борт и отодвинулась. Красный оказался не таким уж плохим. Это почему-то рассердило сильнее, чем просьба заказчицы.

Отец постучал, когда она искала нужный оттенок для крыши.

— Можно?

— Да.

Он принёс плоскую папку и положил на свободный край кровати. Из неё торчал угол жёлтой фотографии. Надя узнала снимок: она маленькая, по грудь в слишком большом спасательном жилете, мать держит её за воротник, отец стоит за камерой. Она помнила не этот день, а то, как много раз они смотрели снимок.

— Это тоже забирай, — сказал он.

— Мне не всё нужно.

— Знаю.

Надя закрыла ноутбук. Отец сел на самый край кровати, уперев ладони в колени. На рукаве свитера тянулась светлая нитка, зацепившаяся за что-то острое. Она потянулась убрать, но он дёрнул сам и оборвал.

— Про лодку я поговорю, — сказал он. — Вернём.

— Я уже договорилась на вторник.

— Я раньше могу.

— Пап, пожалуйста. Дай мне самой.

Он кивнул, но лицо стало закрытым.

— Теперь и помочь нельзя.

— Можно. Только сначала спроси.

Надя сама удивилась, как устало это прозвучало. Она не хотела ещё одного разговора, в котором придётся объяснять самое простое и потом жалеть его за то, что он не сумел понять. Подвинула папку к себе.

— Спасибо за фотографии.

— Там ещё твои листы. Ранние. Мать складывала.

— А у тебя какие-нибудь останутся?

Отец посмотрел на неё внимательнее.

— Да у меня полно. В кабинете вон твоя лодка висит. Я тебе её не отдам, сразу говорю.

Она улыбнулась. Он увидел улыбку и оживился, начал рассказывать, как в типографии тогда придумали повернуть рисунок. Надя знала эту историю с другой стороны: отец по телефону убеждал её не упрямиться, потому что люди лучше понимают, как делать вывески. Теперь главным упрямцем в его рассказе был он сам.

Она не стала поправлять. Только спросила:

— Ты Еве заплатил?

Отец замолчал.

— Мы разберёмся.

— Там много работы. Я видела.

— Я понял.

Он встал, поправил папку, которая и так ровно лежала на кровати, и пошёл к двери. Надя окликнула его:

— Пап.

Он обернулся.

— Ничего. Я потом спущусь.

Она сама не знала, что хотела сказать. Наверное, попросить не продавать. Или признаться, что это уже не поможет: даже если отец передумает, она не сможет снова стать человеком, которому достаточно приехать сюда на всё лето.

— Спускайся, — сказал он. — К ужину приходи. Неля старается.

Надя вернулась к ноутбуку. Из коридора было слышно, как отец разговаривает с Олесей о лампе в мастерской. Та ответила, что фонарь в её дождевике, на кухонном стуле; потом сама позвала его обратно. Шаги остановились.

— Вот. Только верни. Я с ним ещё в машину пойду.

— Куда он денется.

Дверь внизу закрылась. Надя посмотрела на часы: пять минут шестого. Вскоре Неля поднялась за дополнительными полотенцами, сунула голову в номер и спросила, не мерзнет ли она. Надя сказала, что всё хорошо, и снова принялась за рисунок.

Работа занимала руки, но внимание всё время оставалось за дверью. Кто-то прошёл по коридору, остановился у лестницы и спустился; со стороны двора донёсся металлический удар. Отец говорил с мужчиной. Надя не разобрала слов, только интонацию: так они говорили, когда уже переставали надеяться, что их правильно поймут. Она закрыла ноутбук. Посидела, прислушиваясь, но голоса стихли.

Телефон завибрировал: заказчица просила прислать вариант с автобусом, если готов. Надя отправила картинку, получила три восклицательных знака и спустилась вниз.

На кухне никого не было. Духовка работала, на плите стояла кастрюля под крышкой. Олеся в столовой раскладывала ложки. Ева стояла у заднего окна, протирая камеру тканью. Надя остановилась возле неё.

— Вы отца видели?

— Только что. Внизу, возле навеса.

— Он с кем-то был?

Ева подняла голову.

— Не заметила. Мне показалось, один.

— Опять поругались с Виктором.

— Я не слышала.

Ева отвернулась к футляру. Надя поняла, что никакого разговора не получится. Взяла с вешалки куртку, застегнула не до конца и вышла.

На дорожке было скользко. Она шла медленно, ставя подошву на ребро поперечных планок. Мастерская стояла почти под самым навесом: дверь с красным облупленным косяком, окно, загороженное досками. Отец обычно оставлял дверь открытой, если работал внутри. Теперь она была прикрыта.

— Пап?

Надя нажала на ручку. Дверь подалась легко. Внутри было темно, но не настолько, чтобы ничего не видеть. Серый свет из окна ложился на пол между верстаком и ящиками. В этот узкий светлый проход не помещались отцовские ноги.

Он лежал на спине, повернув голову к стене. Одна рука была поджата, другая вытянута в сторону, ладонью вверх. Сначала Надя увидела только ладонь и чёрный ноготь. Шагнула через порог, позвала ещё раз.

Отец не повернулся.

Она присела, схватила его за плечо. Под пальцами свитер оказался мокрым и тёплым. Надя отдёрнула руку, посмотрела на неё, затем снова на отца. На сером свитере темнело пятно, уже спустившееся к поясу. Под левым боком на досках лежала кровь.

— Папа.

Она произнесла это тихо, почти сердито. Он не мог лежать вот так, на грязном полу, пока наверху его ждали к ужину и его фотографии оставались у неё на кровати. Надя потянула его за рукав, будто собиралась помочь подняться.

Голова качнулась вместе с телом.

Надя вскочила, ударилась плечом о дверной косяк и закричала. Первый крик сорвался, вышел хриплым. Тогда она вдохнула и позвала Олесю — по имени, без всяких слов, которые могли бы объяснить, что нужно сделать.

Глава 5. Пока делают

Олеся уронила ложки на стол. Крик пришёл со стороны воды, высокий, чужой; лишь когда он повторился, она узнала своё имя.

Выбежала без дождевика. На крыльце чуть не столкнулась с Тимофеем, который поднимался от боковой стены дома. Он обернулся раньше, чем она успела спросить. Внизу, возле мастерской, стояла Надя и держалась за косяк.

— Виктора зови! — крикнула Олеся Тимофею.

Она ещё не знала, зачем нужен именно он. Увидела Надины руки, красные до запястий, и побежала быстрее, придерживаясь ладонью за мокрые перила. В занозах осталась кожа, но боли она не почувствовала.

Надя отступила, пропуская её, и показала внутрь.

Борис лежал там, где утром они переступали через ящик Сергея. На полу возле левого плеча растекалась тёмная лужа. Олеся присела, позвала его, коснулась лица. Взгляд не изменился. Свитер был прорван на груди слева. Рядом валялась отвёртка с зелёной ручкой, и почему-то именно она — обыкновенная, домашняя, с потёртым концом — помогла Олесе понять, что всё это происходит здесь.

— Звони сто двенадцать, — сказала она.

Надя смотрела на неё.

— Телефон где?

Та вынула аппарат, но не смогла провести пальцем по экрану. Олеся достала свой, набрала номер и включила громкую связь. Ответ прозвучал почти сразу.

— Мужчина ранен. Без сознания. База на Онеге, выше Порога. Съезд с большой дороги…

Она назвала место так, как называла его утром дорожнику, потом заставила себя добавить ближайший населённый пункт и ориентир на большой дороге. Голос спросил о дыхании. Олеся наклонилась к лицу Бориса. Не было ни привычного тёплого выдоха, ни движения груди. Надя говорила рядом: «Он только что, я с ним только что».

— Не дышит, — сказала Олеся.

— Подвинься.

Виктор опустился на колени с другой стороны. Олеся не услышала, как он прибежал. Он открыл Борису дыхательные пути, проверил дыхание и пульс на шее, попросил Надю отойти к двери. Голос стал совсем другим: негромким и таким определённым, что Олеся сразу освободила ему место.

— Я врач, — сказал он в сторону телефона. — Рогожин Виктор Павлович. Нужна бригада. Мы начинаем.

В дверях появилась Неля с домашней аптечкой. Виктор велел Тимофею принести ещё водительскую, Олесе показал, где прижать рану. Она натянула протянутые Нелей перчатки, приложила сложенный перевязочный материал. Виктор освободил место для рук на груди и сразу начал помощь. Не отпуская ткань, Олеся передала диспетчеру, что автомобильный подъезд перекрыт водой. Торопилась, сбивалась на уже сообщённое; мужчина в трубке остановил её и попросил повторить номер. В следующий миг связь перевели, пришлось снова назвать место и состояние Бориса.

Виктор уже работал. Когда он нажимал на грудь, голова Бориса чуть двигалась на полу, и Олеся всё время ждала, что тот откроет глаза. Надя сделала шаг к нему, но Виктор, не поднимая головы, сказал:

— Свет держи. Вот сюда. Не на лицо мне.

Она включила фонарик на телефоне и вытянула руку. Свет прыгал, бил в верстак, возвращался к отцовскому свитеру. Олеся попросила её присесть и опереться локтем на колено. Надя присела. Луч остановился.

Тимофей принёс водительскую аптечку, положил на край верстака и отодвинул к стене два пустых ящика, освобождая место возле Бориса. Пакеты рвались с громким сухим треском. Неля нашла ножницы, помогла убрать мешавшую ткань свитера. Надя отвернулась, но продолжала держать свет.

Виктор приказал Тимофею сменить его, показал положение рук и остался у головы Бориса. Пользовался маской для искусственного дыхания из аптечки. Когда Тимофей сбился, исправил его двумя словами. Олеся слышала счёт, своё дыхание и шум дождя, который снова забивал по крыше. Все прочие звуки потеряли значение.

Сергей появился снаружи без куртки. Встал у порога, посмотрел на пол.

— Что нужно?

— Подготовься сменить, — сказал Виктор. — Здесь встань. Не толпитесь в проходе.

Сергей снял толстовку, бросил на ящик у стены. Под ней была тёмная футболка. Он опустился рядом с Тимофеем и подождал команды. Неля вышла, чтобы освободить место; Олеся услышала, как она зовёт Еву.

Телефон лежал на верстаке. Медицинский работник на другом конце уточнял, сколько времени прошло с обнаружения, была ли реакция, есть ли на базе оборудование для реанимации. Виктор отвечал коротко. Олеся смотрела на часы вызова: семнадцать тридцать шесть. Эта цифра держалась перед глазами, хотя экран уже погас. Время до звонка сделалось чужим. Она не могла вспомнить, сколько ложек успела разложить и зачем вообще делала это одна.

В дверь постучали.

Неля, даже сейчас, постучала перед тем, как войти с аккумуляторной рабочей лампой из хозяйственного шкафа. Ева помогла поставить её на высокую полку; свет залил мастерскую, выхватил руки, раскрытые аптечки, мокрые следы возле порога. Надя опустила телефон.

— Лесь, я подержу, — сказала Неля.

Олеся посмотрела на неё, не сразу поняв, что речь о её руках. Пальцы затекли, она давила ими через сложенный материал и не знала, насколько сильно. Неля надела перчатки из открытой упаковки, осторожно сменила её. Олеся сняла свои, отошла к двери. Колени плохо разгибались.