Убийца остается с нами

А.М. Сунгурский

Убийца остается с нами

Глава 1. До следующего лета

Последняя гостья не могла застегнуть чемодан. Она сидела на нём всем своим небольшим весом, а её муж держал за обе половинки молнии и боялся потянуть сильнее. Из щели торчал рукав зелёного свитера.

— Давайте я, — сказала Олеся.

— Порвётся, — предупредил мужчина.

— Тогда будем знать, что больше тянуть не надо.

Гостья засмеялась и поднялась. Олеся опустилась перед чемоданом на одно колено, прижала свитер внутрь и провела собачку обратно. Под свитером обнаружилась упаковка копчёной рыбы; она вынула её и положила на диван. Они собирались уезжать ещё вчера, но муж уговорил жену остаться на последнюю рыбалку, а теперь оба хотели домой с такой силой, будто лишняя ночь добавила к отпуску месяц.

— Это в салон возьмёте.

— Там запах будет, — сказал мужчина.

Жена посмотрела на него сверху вниз.

— Володя. Мы везём рыбу.

Олеся закрыла чемодан, подняла его за ручку и выдвинула из-под стола свой: невысокий, тёмно-синий, с потёртым пластиковым углом. Поставила рядом, чтобы перед отъездом гостей не забыть вынести в машину. На чужом чемодане ещё висела багажная наклейка из какого-то аэропорта; на её ручке Неля повязала полоску кухонного полотенца.

Из столовой вышел Борис с двумя бумажными пакетами.

— Это вам от заведения, — сказал он. — Пироги. Один с капустой, второй с чем повезёт.

— С яблоком, — донеслось из кухни.

— Вот видите, уже повезло.

Гостья благодарила, а её муж полез за телефоном: хотел напоследок снять Бориса у стены с большой картой Онеги. Хозяин расстегнул воротник куртки и положил руку на плечо женщины. Она успела поправить волосы, хотя за окнами дождь стёгивал к крыльцу низкие рябиновые ветки и все трое должны были сейчас выйти под него.

— Олеся, стань с нами.

Она уже держала две сумки.

— Я у вас на всех фотографиях сзади что-нибудь несу.

— Так поставь.

Она поставила, встала рядом, и Борис притянул её за локоть чуть ближе. В телефоне получилась тесная компания довольных людей, у которых впереди был обычный отъезд. Мужчина переснял ещё раз без вспышки.

На улице Тимофей подогнал серый микроавтобус к самым ступеням. Он выбрал место так, чтобы гостья сразу шагнула под открытую дверь, и теперь стоял под водосточной трубой. Вода стекала ему за воротник, но переставлять машину ради себя было поздно. Олеся передала сумки, подождала, пока он забросит их на задний ряд, и сунула в салон чемодан с наклейкой.

— Там на повороте не спеши, — сказала она. — Вчера край промыло.

— Видел.

— Сегодня посмотри ещё раз.

Тимофей поднял на неё мокрое лицо.

— Олесь, я же не первый раз.

— Знаю. Поэтому и говорю тебе, а не им.

Он хотел ответить, но из машины протянули руку за пирогами. На это его хватило сразу: подхватил пакеты, пожелал хорошей дороги, дважды хлопнул плохо закрывшейся дверью. Борис наклонился к окну водителя, сказал что-то про бензин и отошёл. Микроавтобус развернулся у сосны, объехал лужу перед воротами и медленно пошёл вверх.

Олеся провожала его до тех пор, пока красные огни не скрылись за поворотом. Дальше частный подъезд опускался к ручью, пересекал низину и снова поднимался к дороге. В сухую погоду на эти несколько километров почти не обращали внимания. Теперь она всякий раз дожидалась сообщения: выехали.

Борис уже возвращался в дом.

— Мой чемодан, — сказала она ему в спину.

Он обернулся.

— Что твой?

— Я просила убрать его к тебе в машину. С кухни. Ты сказал: сейчас.

— Так я не уезжаю пока.

— А чемодан уже можно убрать.

Он посмотрел на её руки. На одной осталась красная полоса от тяжёлой сумки, другой она держала мокрую перчатку, которую подобрала на ступеньке.

— Опять торопишься жить, Воронцова.

— Нет. Только уехать.

Борис усмехнулся, вернулся за чемоданом и понёс его через дождь к своему внедорожнику. Она пошла следом, открыла заднюю дверь, убрала с сиденья свёрнутый плед. За лето в этой машине накопилось столько вещей, что для её багажа сначала пришлось переставить ящик с новыми дверными ручками.

— Завтра к обеду закончим, — сказал Борис. — И свободна. Я тебе обещал.

— Ты обещал сегодня.

— Сегодня мы последнюю машину отправили. Это уже половина счастья.

Он захлопнул дверь и нажал кнопку на ключе. Машина ответила коротким сигналом; Олеся вздрогнула от его громкости в пустом дворе.

— Надя когда? — спросила она.

— Скоро. В Онеге уже была.

— Одна?

— А я почём знаю? С ней теперь сначала надо договор заключить, потом спрашивать.

Он сказал это легко, с привычной готовностью посмеяться над дочерью, но сразу достал телефон и посмотрел, не пришло ли сообщение. Олеся заметила и отвела глаза. Все они умели ждать кого-нибудь, делая вид, что им просто понадобились часы.

В кухне Неля упаковывала остатки выпечки. Один пирог остывал прямо в форме, прикрытый чистой наволочкой. Олеся подняла край.

— Этот не отдавай.

— А я кому пеку? Тебе же. В дорогу.

— В дорогу завтра.

Неля остановила нож над разделочной доской.

— Ну конечно.

— Он ручки привёз. Надо принять. И Надя приедет.

— Пусть Надя принимает ручки. Она грамотная.

Олеся вымыла руки, растёрла ладони полотенцем. За лето кожа между пальцами стала шершавой; она собиралась купить крем ещё в августе и всякий раз вспоминала о нём после того, как машина уже возвращалась на базу.

— Я сама согласилась, Нель.

— Я разве спорю? Ты сама согласилась. Он сам предложил. У всех всё само.

Неля отрезала край пирога и подвинула ей на маленькой тарелке. Олеся хотела взять вилку, но вместо этого съела горячий ломоть руками, стоя у мойки. Капуста пахла перцем. В пустой столовой Борис передвигал стулья; ножки скрипели по половицам с длинными паузами, словно он каждый раз забывал, для чего начал.

Телефон завибрировал в кармане. Олеся увидела имя мужа и вышла в кладовую, где за мешками с чистым бельём ещё оставалось место для одного человека.

— Ты уже в машине? — спросил Антон.

Она прижала телефон к уху. Из кухни сюда проникало всё, только говорить было легче, не глядя на Нелю.

— Завтра.

Муж помолчал.

— А я сейчас рыбу купил.

— Мы тут её столько видели, что лучше бы ты курицу.

— Ты говорила, маленькую. Чтобы целиком в духовку.

Она помнила: сказала это два дня назад, между заказом белья и разговором о вывозе мусора. Он тогда спросил, чего ей приготовить, а она долго выбирала, не потому что хотела именно эту рыбу, а потому что он ждал ответа.

— Убери в морозилку, — сказала она и сразу пожалела.

Антон не обиделся вслух. Рассказал, что починил дома дверцу кухонного шкафчика и нашёл под ней её серьгу. Маленькую, без камня. Она потеряла её ещё весной, когда собиралась сюда на несколько недель, и потом они ссорились по телефону из-за вещей гораздо крупнее серьги. Весенние недели дошли до октября. В сентябре муж один съездил к своей сестре и впервые не прислал ни одной фотографии.

— Завтра точно? — спросил он.

Олеся посмотрела на сложенные полотенца. Верхняя стопка была чуть ниже остальных: утром она взяла оттуда два для гостей. Надо было дописать в ведомость. Мысль возникла сама, совершенно не к месту.

— Я тебе позвоню до обеда, — сказала она.

— Я не про звонок.

— Понимаю.

Он тихо выдохнул в трубку. Она слышала за ним знакомое гудение холодильника и захотела оказаться там с такой внезапной силой, что прислонилась лбом к прохладной полке.

— Олесь, я могу за тобой приехать.

— Здесь машина есть.

— Я знаю, что машина есть.

Они замолчали. Из кухни Неля позвала Бориса по имени и тут же добавила, уже громче, отчество. Муж услышал.

— Иди, — сказал он. — Тебя там ждут.

— Антон.

— Я рыбу в холодильнике оставлю. До завтра ничего с ней не случится.

После звонка Олеся ещё немного постояла в кладовой. Начала пересчитывать полотенца, сбилась и открыла запись в телефоне. Два выданных утром уже стояли в ведомости.

Тимофей прислал голосовое. Она включила его на кухне.

«Выехали. У трубы вода поднялась, но по дороге не идёт. Я обратно ещё посмотрю. Тут эти говорят, очки оставили, в синем домике, на окне. Гляньте, пожалуйста».

Неля посмотрела на часы.

— Пока заберёт, пока очки... Он хоть обедать успеет?

— Оставь ему.

— Да я уже оставила.

Олеся надела куртку, а Борис, который только что добился от Нели ещё одного куска пирога, пошёл с ней до крыльца. На улице было светлее, чем казалось из дома. Дождь превратился в мелкую водяную пыль; за ней противоположный берег не исчез, только отступил, потеряв отдельные деревья. Онега несла воду ровным широким ходом. Вдоль самого берега крутились ветки и грязная пена.

— Может, остальные машины сегодня выпустить? — спросила Олеся. — Кто не нужен.

— Какие остальные? Петя утром уехал. Девчонок вчера отвезли.

— Вот и нас можно.

— Ты с Надькой хочешь разминуться?

— Борь, я хочу домой. Это другое.

Он поскрёб небритую щёку. Седина у него появилась неровно, белым островком справа, и делала лицо мягче, чем его голос в неприятном разговоре.

— Если Тимка скажет, что льёт через дорогу, поедем. Чего ты заранее себя накручиваешь?

— Я заранее спрашиваю, кто отсюда поедет.

Борис покосился на неё, но спорить не стал.

— Фотограф приедет. Ева. На одну ночь. Ей ещё домики снять, пока пустые. Витя за лодкой собирался, только он давно собирается. Малыгин позвонил утром, хочет своё забрать. Вот и все.

— Ты мне когда хотел сказать?

— Сейчас и сказал.

Олеся смотрела на него, пока он не вынул изо рта зубочистку.

— Их кормить, размещать, потом возить. Ты сказал: последний заезд ушёл.

— Это не заезд. Свои люди.

— Свои люди тоже едят.

— С Нелей я сам поговорю.

Он уверенно направился обратно в кухню. Олеся спустилась с крыльца и пошла к синему домику. После этой уверенности Неля обычно выходила с дополнительной работой, а Борис — с ощущением, что всем стало проще. Олеся могла бы сейчас вернуться и при нём сказать, что ночевать согласилась только до завтра. Вместо этого достала связку ключей и стала искать синий колпачок.

В домике пахло мокрыми носками, древесиной и чужими духами. Очки лежали на подоконнике за шторой, сложенные так аккуратно, что забыть их казалось труднее, чем унести. Олеся завернула их в бумажную салфетку, положила во внутренний карман. Открыла окно на щёлку и огляделась, не осталось ли ещё чего-нибудь.

На спинке стула висела маленькая детская куртка. Она взяла её и только тогда вспомнила, что мальчик из соседнего домика приходил сюда вчера с бабушкой играть в карты. Куртка была сухая, тёплая, с оторванной петелькой. Положив её на стол, Олеся написала матери ребёнка и получила почти сразу три благодарных сообщения. Они ещё не доехали до Архангельска, забирать сейчас не вернутся, можно ли отправить посылкой?

«Завтра», — набрала Олеся. Стерла. Написала: «Отправлю, адрес пришли».

С улицы донёсся звук мотора. Олеся вышла на веранду и увидела белую машину, остановившуюся у главного дома. Из неё сначала появился длинный чёрный зонт, потом Надя — в короткой куртке, с неприкрытыми лодыжками над тяжёлыми ботинками. Она попыталась раскрыть зонт, ветер вывернул его, и Надя сердито засмеялась. Борис выбежал с крыльца без головного убора.

Отец и дочь обнялись возле машины. Он сказал что-то, потянулся поцеловать её ещё раз, но она уже отступила, прижимая к боку длинный картонный тубус. Борис попробовал забрать, Надя не отдала. С этого расстояния Олеся слышала только отдельные слова.

— ...всё равно мокрый!

— Так я же держу...

Потом оба повернулись к ней. Надя помахала свободной рукой.

— Олеся!

Она дошла до машины с детской курткой на сгибе локтя. Надя посмотрела на неё и улыбнулась уже иначе, без той старательной бодрости, с которой вышла к отцу.

— Вы совсем не меняетесь.

— Я меняюсь, пока ты не приезжаешь. Потом обратно собираюсь.

Надя наклонилась и обняла её одной рукой, осторожно, чтобы не прижать мокрый зонт.

— Это ваше? — спросила она, показывая на куртку.

— Забыли.

— Как всегда.

Она посмотрела на дом, на ряд пустых веранд, на вывеску с выцветшим рисунком лодки. Олеся помнила её здесь пятнадцатилетней: Надя тогда всё лето ходила с карандашом за ухом и нарисовала этот знак на куске фанеры. Борис заказал по рисунку новую вывеску, но художнице не сказал. Она увидела её только на фотографии гостей и перестала рисовать для базы что бы то ни было.

Теперь Надя прижимала тубус к груди.

— Ну что, — сказал Борис. — Сначала есть или сначала ругаться?

— Где лодка?

Он не сразу ответил.

— Какая?

— Пап.

Олеся увидела, как с лица Нади исчезла улыбка. Борис провёл ладонью по мокрой голове, стряхнул воду и повернулся к дому.

— Там Неля пирог сделала.

Надя осталась возле машины. Зонт дрожал у неё в руке, упираясь концом в грязь.

— Ты обещал дождаться меня.

Олеся хотела сказать, что сейчас лучше зайти и обсохнуть. Уже набрала воздух, собираясь произнести знакомую, годами проверенную фразу, за которой любой неудобный разговор откладывался до чая. Но Надя смотрела на отца, и он всё ещё стоял к ней спиной.

Она прошла между ними, унесла детскую куртку в дом и закрыла за собой дверь.

Глава 2. Чужая половина

Отец подождал, пока за Олесей закроется дверь, и вернулся к машине. Надя знала это выражение: сейчас он скажет что-нибудь вполголоса, чтобы они снова оказались на одной стороне, а неприятность осталась где-то снаружи.

— Пойдём сначала поедим, — сказал он. — Ты же с дороги.

— Кому ты её продал?

— Да не продал я. Отдал.

— Кому?

Он подёргал ручку задней дверцы, которая осталась закрытой. Надя нажала на ключ. Отец вынул её сумку и поставил под навес, рядом с пустыми ящиками из-под воды.

— Человеку. Здесь, недалеко. У него мальчишки растут.

— А я уже выросла.

— Ты на ней когда последний раз ходила?

Надя посмотрела за его плечо. Дорожка к воде была видна до лодочного навеса; дальше серели мокрые доски и торчали два пустых полоза, на которых они с матерью раньше оставляли свою рыжую лодку. Весной Надя приезжала всего на день, ходить по реке тогда ещё не собирались. Она попросила отца ничего не трогать до осени. Он пообещал, не отрываясь от телефона, и она специально заставила его повторить.

— Ты сказал, дождёшься меня.

— Она течёт. У меня навес не резиновый.

— Ты мог позвонить.

— Мог. Прости. Всё, позвонил.

Отец развёл руки. В одной был её рюкзак, который он только что достал из машины, и жест получился неловким: тяжёлая лямка соскользнула на пальцы. Надя хотела забрать, но он передал ей только зонт.

— Домой её везти собиралась? В квартиру?

— Я собиралась сама решить, куда её везти.

— Вот тебе надо обязательно так сказать, да?

Она устала ещё до того, как успела войти. Несколько часов дороги, сырой воротник, отец, который обещал показать будущему покупателю базу без личных вещей, и всё-таки она привезла свои листы — как в школе, когда можно было получить пятёрку, прийти домой и предъявить её человеку, от которого хотелось услышать самое простое.

Надя поправила тубус под мышкой.

— Дай номер того, кому отдал.

— Он не в городе. Когда ещё состыкуетесь.

— Дай номер. Я сама.

Отец вынул телефон. Несколько секунд листал контакты, недовольно щурясь под дождём, затем отправил ей карточку.

— Он мне за неё ничего не должен, — сказал он. — Я сразу говорю. Чтоб ты там не начала.

— Не начну.

— Нормальный человек.

— Я уже поняла, что все нормальные.

Он поднял голову, будто собирался ответить резко, но за его спиной хлопнула кухонная форточка. Неля что-то крикнула про мокрую обувь. Отец подхватил сумку и пошёл к дому, оставив Наде рюкзак.

На крыльце она остановилась, написала незнакомому мужчине и убрала телефон. Пока отец возился с дверью, на телефоне высветилось уведомление о завершённом маршруте. На экране предлагалось оценить дорогу. Надя смахнула его, не читая.

В столовой пахло выпечкой и вымытым полом. Стулья стояли на столах; свободным оставался только стол в углу, где Неля расставила четыре тарелки. Отец сразу сел на своё место лицом к окну. Надя убрала тубус на широкий подоконник; Неля молча отодвинула его от открытой форточки.

— Давно тебя не было.

— Весной приезжала.

— Весной я в больнице лежала.

Надя посмотрела на отца. Он уже ломал хлеб.

— Ты мне не говорил.

— Всё нормально, — сказала Неля. — Теперь нормально. Ешь.

Она не стала ни объяснять болезнь, ни помогать Борису отвечать. Поставила перед Надей суп и вернулась к плите. Отец попросил сметану, получил банку и подвинул дочери, как будто именно за ней пришлось вставать Неле.

Надя взяла ложку. Ей вдруг стало очень стыдно, что она приехала спорить о лодке и даже не знала про больницу. От этого стыда отец мог получить ещё один удобный вечер, когда все неприятные вопросы откладывались. Она уже знала, как легко это происходит.

— Какой врач? — спросила она Нелю.

— Надя, я не собираюсь тебя за супом пугать. Поела бы сначала.

— Я потом спрошу.

— Потом расскажу.

Отец посмотрел на них обеих и усмехнулся.

— Договорились без меня.

Неля забрала у него пустую тарелку, хотя он ещё хотел собрать хлебом остатки.

После обеда Надя поднялась в свою прежнюю комнату. Комната оказалась гостевой: одинаковые светлые покрывала, маленький холодильник, папка с правилами проживания на тумбе. Из прежней мебели сохранилась только криво прикрученная полка над дверью. В пятнадцать лет она сама держала эту полку, пока отец сверлил, и теперь отлично видела, что выше она справа, а не слева, как ей казалось все последующие годы.

В шкафу висели пустые плечики. За батареей лежал короткий карандаш. Надя подняла его двумя пальцами, но тут же рассмеялась: на боку было название гостиницы в Ярославле. Совсем чужой карандаш. Она положила его на стол и отправила матери фотографию комнаты.

Мать ответила не сразу. Потом прислала сердечко и спросила, не замёрзла ли она.

«Нормально. Ты про лодку знала?»

«Боря говорил, кому-то нужна. Я думала, вы договорились».

Надя начала набирать длинное сообщение и стёрла. Мать давно жила отдельно, научилась разговаривать с Борисом коротко и не оставаться для продолжения. Теперь Надя понимала, сколько времени ей понадобилось на это умение, но всё равно сердилась, когда её саму оставляли посередине старого семейного разговора.

Снизу загудел новый мотор. Она выглянула в окно. К крыльцу подъехал тёмный универсал с пустым прицепом. Водитель вышел тяжело, сперва поставив на землю обе ноги, потом помог себе рукой о дверцу. Высокий, широкоплечий, в потёртой куртке, он постоял, разминая поясницу, и крикнул:

— Боря! Выходи, пока я добрый!

Надя невольно улыбнулась. Виктор Рогожин всегда объявлял своё настроение до того, как кто-нибудь успевал ошибиться. Когда она была маленькой, он разрешал ей держаться за руль стоявшей на берегу лодки, а сам качал её за борт и обещал настоящий шторм. Отец ругался, что ломают подставки, и смеялся вместе с ними.

В больнице Виктор с ней так не разговаривал. Когда Надя в детстве обожгла ладонь, он вошёл в приёмный покой, присел рядом и долго ждал, пока она сама разожмёт пальцы. Она тогда не узнала его без куртки и привычного громкого смеха. Даже потом, уже взрослой, ей бывало странно видеть на нём белый халат.

Теперь Борис появился на крыльце и совсем не смеялся.

— Я же сказал, завтра.

— А я сказал, сегодня. Видишь, приехал. Слова с делом не разошлись.

Виктор увидел Надю в окне и поднял ладонь.

— О! Наша художница. Ты хоть нарисуй, как я отсюда лодку забираю. Будет на что посмотреть на старости.

— Я спущусь, — сказала она.

Пока она переодевалась, отец с Виктором ушли к навесу. Надя нашла в сумке шерстяные носки, надела их под джинсы и с удовольствием затянула ботинки. Тубус она положила на кровать, подальше от окна. Хотела взять телефон, но увидела ответ нового хозяина её лодки и села.

Мужчина прислал длинное голосовое. Он действительно получил лодку даром, вывез на прицепе, уже поменял пару досок, а на выходных собирался промазать днище. Никакого спора ему не хотелось. Если Борис Васильевич что-то напутал, они могут обсудить, только за работу и материалы он попросит вернуть деньги. И приехать сейчас не получится: он в отъезде до вторника.

Надя прослушала сообщение ещё раз. В нём не было ни грубости, ни попытки поживиться. Человек уже работал с вещью, которую отец легко отдал, и ей придётся договариваться с ним, платить, искать перевозку. Она ответила, что во вторник созвонятся, и записала его имя в контакты.

Внизу Олеся сидела за стойкой и разбирала связки ключей. У её локтя лежали очки, завёрнутые в салфетку, и почтовый пакет, пока пустой.

— Тимофей вернулся? — спросила Надя.

— Да. Сейчас обедает. Очки повезёт, хозяева ждут у поворота на большую дорогу. Потом уже всё.

Олеся положила в пакет детскую куртку, которую держала на крыльце, и задвинула застёжку не до конца. Рядом на листе был переписан адрес.

— Вам помочь?

— Можешь вот эти на кольцо собрать. Только номера не перепутай.

Надя села рядом. Подвески были деревянными, с цифрами, выжженными когда-то её отцом. На пятой он прожёг лишнюю точку, а на восьмой букву вместо цифры: спорил тогда с кем-то по телефону. Она помнила то лето по такой ерунде гораздо лучше, чем по фотографиям.

— Он сказал, вы базу продаёте.

— Он продаёт.

— А вы?

Олеся отложила ручку.

— Я домой еду.

— Насовсем?

— Сначала доеду.

Из кухни вышел Тимофей. Он был моложе, чем Надя ожидала: по имени она почему-то представляла одного из отцовских ровесников. Увидев её за стойкой, остановился и потянул вниз край толстовки.

— Здравствуйте.

— Надя.

— Знаю. То есть я вас видел на фотографии. Там, у катера.

Олеся передала ему очки и попросила написать, когда отдаст.

— Куртку не брать? — спросил он.

— Это другим людям. Посылкой отправим.

Он кивнул, положил очки в нагрудный карман и вышел. Олеся проводила его взглядом до двери.

— А вы что, правда завтра уедете? — спросила Надя.

— Правда.

— Он вас не отпустит.

— Мне сорок два. Отпускать поздно.

Надя протянула ей собранное кольцо.

— Я не про это.

— Я поняла, про что ты.

Олеся убрала ключи в ящик и закрыла его. Надя хотела спросить про болезнь Нели, но решила, что лучше действительно поговорит с ней самой. Положила ладони на край стойки, поднялась и пошла к отцу.

Под навесом пахло бензином и мокрой стружкой. Зелёная моторная лодка стояла на подставках; нос её был накрыт старым брезентом. Виктор тянул его на себя, Борис держал с другого края, и оба делали это так, словно выполняли совместную работу в качестве наказания.

— Привет, дядя Витя.

— Здравствуй, Надюш. Смотри, как подросла наша лодка. Уже третий год ни на один прицеп не помещается.

— Она твоя или общая?