Убийца остается с нами

— Вот хороший вопрос.

Отец бросил свой край брезента.

— Витя, при ребёнке давай не надо.

— Ей сколько? Двадцать семь? Мне в её годы ты уже полдома был должен.

Надя подошла к борту. Моторная лодка была гораздо шире её рыжей, с небольшим ветровым стеклом и двумя креслами впереди. На одном лежали старые синие куртки для работы у воды. Она убрала верхнюю, чтобы посмотреть шов обивки, и вернула обратно: снизу всё оказалось в сухой пыли. Такие куртки здесь носили годами, кто какую успеет снять с крючка.

— Ты хоть мотор привёз? — спросил Борис.

— Мне и без мотора отдай. Он отдельно у меня стоит, я тебя с августа прошу.

— Я не отказываю.

— Ты мне её каждую неделю отдаёшь, только она всё у тебя.

Отец нагнулся к прицепному устройству, будто разговор касался его, а не людей. Виктор подождал, затем обошёл лодку и поднял сложенный брезент. Из него высыпались два маленьких деревянных клина.

— Завтра краном погрузим, — сказал Борис. — Сегодня Петя уже уехал.

— Петя тут ни при чём. Подвести прицеп можно, подставки снять можно. Ты не захотел.

— Ты на своей спине её потащишь?

Виктор выпрямился слишком резко и поморщился. Отец это заметил. Надя испугалась, что он сейчас отпустит ещё одну из своих лёгких шуток, но Борис промолчал.

— Давайте завтра, — сказала она. — Сейчас всё равно стемнеет, пока будете возиться.

Виктор посмотрел на неё внимательно.

— Ты к нему или к себе приехала?

— Что?

— Ладно. Неважно.

Он положил брезент на лавку, поднял упавшие клинья и отнёс к стене. Отец что-то сказал про ужин. Виктор не ответил.

Надя вышла из-под навеса первой. Возле нижней мастерской рос куст смородины, давно одичавший, с редкими жёлтыми листьями. Здесь она любила сидеть летом на перевёрнутом ящике, когда отец работал: можно было не помогать и всё же быть рядом. Теперь у двери стоял ящик с железными скобами, а на крючке висел фонарь с красным ободком. Борис снял его, щёлкнул выключателем и протянул ей.

— Посвети.

Внутри мастерской было темно даже днём. Отец искал ключ в связке, ругнулся, вернулся за другой. Надя держала свет на замке. По красному ободку шла трещина, закреплённая узкой полосой прозрачной ленты. Когда она провела по ней пальцем, лента чуть отстала.

— Не ковыряй, — сказал Борис. — Олесин. Убьёт меня.

— За фонарь?

— Она за порядок.

Он открыл дверь, нашёл на верстаке папку и вынул из неё несколько листов. Надя продолжала стоять у порога, светя ему через плечо. Слева тянулось длинное окно, до половины закрытое снаружи сложенными досками. Справа была ещё одна дверь, узкая, с потемневшей защёлкой; за ней шумел дождь. По этому звуку Надя поняла, что дверь прикрыта неплотно.

— Закрыть? — спросила она.

Отец поднял голову.

— Не трогай. Там стружка, потом вымету. Пройдём с той стороны.

Она положила фонарь на край верстака. Отец отдал ей бумаги.

— У тебя глаза хорошие. Посмотри, что они написали. Про фото вот здесь.

— Кто?

— Покупатель. Им нужно всё отснять, чтобы люди сразу видели. Ева приедет, займётся.

— Ты продаёшь фотографии или базу?

Он потёр лицо ладонью.

— Господи, Надь, просто прочитай.

Она посмотрела на лист. Это было обычное письмо: перечень помещений, просьба снять подъезд, жилой дом, кухню, хозяйственные постройки. Никакой сделки эти три страницы не заключали. Ниже стояла сумма за съёмку, совсем небольшая для такого объёма.

— Здесь два дня работы.

— Она уже была. Часть сняла.

— Летом?

— В августе.

Надя подняла глаза. Отец делал вид, что занят поиском конверта.

— Пап, ты мне только неделю назад про продажу сказал.

— Потому что неделю назад решил.

— А снимал заранее.

— Надо же было посмотреть, как выглядит.

Она сложила листы и вернула ему. Он взял не сразу.

— Что у тебя там в трубе? — спросил отец.

— Работа.

— Мне покажешь?

— Потом.

— Опять потом. Я вот сам спросил.

Она посмотрела на его руки. В детстве они казались ей огромными, способными удержать доску, поднять лодку, снять её саму с дерева. Теперь на одном пальце был чёрный ноготь, другой плохо разгибался. Отец поймал её взгляд и спрятал руку в карман, как подросток.

— Занозу загнал, — сказал он. — Ерунда.

— Я покажу вечером.

Он кивнул и вдруг поправил на ней капюшон, который зацепился за воротник и собрался сбоку. Она позволила. Некоторое время они стояли очень близко, при свете оставленного на верстаке фонаря, и у Нади пропало желание продолжать спор, хотя ни один ответ не стал от этого лучше.

Отец выключил фонарь и повесил снаружи у входа. Затем вернулся за ведром; Надя прошла следом через мастерскую и придержала ему узкую дверь. Пока он высыпал стружку в мешок под навесом, она стояла у стены. Отсюда можно было выйти к самой лестнице главного дома, не проходя мимо лодки. Борис отнёс ведро внутрь и прикрыл за собой боковую дверь. Надя услышала стук защёлки. Минуту спустя он вышел через переднюю, запер её и показал дочери ключ: всё, можно идти.

У крыльца уже стояла ещё одна машина. Женщина в длинном сером плаще доставала с заднего сиденья чёрный футляр. Отец позвал её по имени, и она обернулась с улыбкой, которая исчезла не сразу, когда она увидела Надю.

— Добрый день.

— Дочь моя, — сказал Борис. — Художница. Сейчас тебе расскажет, как правильно снимать.

Надя почувствовала, как лицо стало горячим.

— Не расскажу. Я не фотограф.

Женщина протянула руку.

— Ева.

Рука была холодная. На пальце — тонкий серебряный перстень без камня. Ева держала Надину ладонь секунду дольше, чем требовалось для знакомства, будто хотела что-то добавить и передумала.

— Отец показывал вашу вывеску.

— Она старая.

— Хорошая лодка. Там сразу видно, куда плывёт.

Это было неожиданно точное замечание. В новой вывеске типография развернула лодку носом в другую сторону, чтобы лучше помещалось название, и Надя тогда спорила именно об этом. На старом рисунке ветер шёл с реки, человек возвращался домой. На вывеске получалось наоборот.

— Вы рисунок видели?

— Да. Он у Бориса Васильевича над столом висит.

Надя оглянулась на отца. Тот уже подхватил второй футляр и нёс в дом.

— Там у меня много чего висит, — сказал он, не оборачиваясь.

Ева проводила его взглядом и подняла воротник плаща. Надя вдруг увидела, как она устала: под глазами легли тени, на щеке остался след от ремня сумки, волосы у виска намокли и закрутились. Ей хотелось предложить войти, и одновременно не хотелось ничего предлагать этой женщине.

— Вы на одну ночь? — спросила она.

— Если завтра успею, да.

— Здесь обычно не успевают.

Ева коротко рассмеялась.

— Я заметила.

К ужину приехал Сергей Малыгин. Надя увидела его уже в столовой: он стоял у окна с чашкой в руке и слушал Виктора, который объяснял, почему прицеп нельзя было подводить задом к нужному месту. Сергей не перебивал, только один раз спросил про ширину, и Виктор сразу заговорил спокойнее.

Отец представил его без шутки. Они пожали друг другу руки, хотя, судя по тому, как Борис отвёл плечо, это было больше похоже на необходимость, чем на радость встречи.

— Завтра всё заберёшь, — сказал отец. — Я там сложил.

— Я с тобой сначала хотел поговорить.

— Поговорим. Еда стынет.

Сергей поставил чашку. Кольцо на дне оставило на подоконнике мокрый след, и он машинально вытер его рукавом толстовки.

— Я ненадолго.

— Да хоть надолго. Места хватает.

Отец произнёс это громко, на всю столовую. Неля выглянула из кухни и спросила, сколько в итоге ставить тарелок.

— Восемь, — ответила Олеся. — Все здесь.

Тимофей вернулся последним с верхней стоянки, где оставил микроавтобус. Очки он уже отдал; гости прислали благодарность и ещё одну фотографию рыбы, которую развернули в дороге. Надя села между Нелей и Евой. Отец оказался напротив, Виктор — у прохода. Сергей устроился с краю, поближе к окну, и немного отодвинул свой стул, чтобы не задевать длинными ногами ножку стола.

Первое время разговаривал почти один Борис. Он рассказал про туриста, который приехал с тремя удочками и ни разу не вышел из домика, потому что впервые за год мог спать сколько хотел. Виктор поправил: удочек было пять, они занимали половину его машины. Неля сказала, что тот хотя бы всегда хвалил завтрак. Ева улыбалась, слушая, и пару раз посмотрела на отца так, что Надя отвела глаза.

Потом разговор дошёл до дороги. Тимофей сказал, что вода под трубой поднялась ещё, но полотно пока сухое, машины прошли. Олеся попросила утром первым делом посмотреть низину. Сергей спросил, далеко ли обход через старую делянку.

— Там лесом, — сказал Виктор. — На машине не сунешься.

— Я помню. Ходил когда-то.

— Сейчас там накат другой. После рубки ещё намешали.

Олеся положила вилку.

— Завтра собираемся и выезжаем. Без новых дел. Борис, я серьёзно.

Отец поднял ладони.

— Всё. Сдаюсь.

— Ты не сдавайся. Ты утром ключи от машины дай.

За столом стало тихо. Потом Неля засмеялась, и остальные тоже позволили себе улыбнуться. Борис вынул ключи и положил перед Олесей.

— Держи. Чтоб спала спокойно.

Олеся посмотрела на них, взяла и убрала в карман. Надя ждала, что отец добавит колкость, но он потянулся за хлебом. Сергей подвинул корзинку раньше, чем Борис попросил.

После ужина Надя принесла тубус. Разложила листы на освободившемся конце стола, прижав углы солонкой и двумя перевёрнутыми стаканами. Это были большие рисунки для детского центра: река с пристанью, улица с автобусной остановкой, двор, в котором можно было искать потерянные предметы. Заказчик просил сделать всё очень ярким, и она долго боролась за серое небо, потому что люди, которые будут смотреть на эти листы, тоже жили на Севере.

Отец подошёл не сразу. Сначала помог Неле унести посуду, чего обычно не делал при гостях, потом вернулся и встал у Надиного плеча.

— Это напечатали уже?

— Пробные. Большие в понедельник будут.

— А я думал, ты всё на компьютере.

— На компьютере. Потом печатают.

Он наклонился к рисунку улицы.

— Автобус на повороте не пройдёт.

Надя закрыла глаза.

— Папа.

— Что? У него зад заедет на газон.

Она хотела свернуть лист, но отец положил ладонь на его край.

— Погоди. Вот этот мужик — я?

Возле пристани стоял человек в синей куртке и держал под мышкой свёрнутую сеть. Она рисовала его с фотографии, которую сделал знакомый, не спрашивая, кто попал в кадр. Но отец был похож. Или она незаметно поправила его плечи, когда прорисовывала фигуру.

— Не знаю, — сказала Надя.

— Пузо моё.

Ева, собиравшая аппаратуру возле окна, рассмеялась. Отец посмотрел на неё с довольным видом, затем снова на рисунок. Провёл пальцем по нарисованным доскам причала, не касаясь бумаги.

— Хорошо получилось, — сказал он.

Надя не подняла головы. Выпрямила угол, который завернулся под стаканом, и заметила, что всё время ждала именно этих двух слов. Обида за лодку никуда не делась. Во вторник ей придётся говорить с чужим человеком и придумывать, как вернуть своё. Но сейчас отец стоял рядом, разглядывал нарисованную реку и всё ещё держал рукой край листа, чтобы тот не свернулся.

Из кухни Олеся позвала Нелю. Сергей поднялся из-за дальнего стола и подошёл к Борису, остановившись в нескольких шагах.

— Когда закончишь, мне бы минут десять.

Отец не обернулся.

— Утром, Серёж.

— Ты утром опять будешь занят.

— Я сказал, поговорим.

Надя взяла со стола стаканы. Лист сам поднялся с одной стороны и ударил отца по запястью. Он наконец убрал руку.

Глава 3. До поворота

В половине восьмого Олеся вынула из холодильника два пакета с едой, которую Неля собрала в дорогу, и поставила у двери. Рыба Антона теперь была вчерашней. Вечером он прислал фотографию сковороды и написал, что пожарил всё; она ответила, что жареную даже больше любит. Получилось почти весело.

Ключи от внедорожника лежали в кармане брюк. За ночь Олеся проверила их дважды — не потому, что Борис мог забрать, а потому, что легко могла сама куда-нибудь переложить. У неё было множество мест, в которых находились чужие вещи. Для своих надёжного места не оставалось.

Тимофей ждал на крыльце. Увидев пакеты, взял оба.

— Ты же только посмотреть, — сказала Олеся.

— А, да. Я подумал, уже.

— Если нормально, после завтрака уеду. До этого номера проверим, и всё. Микроавтобус твой я не забираю.

— Он не мой.

— Пока возишь — твой.

Тимофей поставил еду обратно. На нём была сухая куртка, но край брюк успел намокнуть. Олеся посмотрела на ботинки: свежая глина держалась над подошвой, почти у шнурков.

— Ты уже ходил?

— К машине.

Он ступил с крыльца. На верхней стоянке грунт был засыпан щебнем; глина могла попасть откуда угодно, и Олеся перестала на неё смотреть. Села за руль Борисова внедорожника, придвинула сиденье. Тимофей пристегнулся только после того, как она повернула голову.

Они выехали по узкой дороге между ельником и молодыми берёзами. По стеклу бежали крупные капли. Дворники не столько убирали их, сколько превращали в ровную прозрачную плёнку, через которую лес казался нарисованным на мокрой бумаге. Дождь шёл с перерывами третьи сутки, но ночью стал тише. Олеся успела этому обрадоваться, пока не увидела ручей.

Вода занимала всю низину. Раньше через неё можно было проследить русло — тёмную полоску между ольхой и травой, — теперь течение угадывалось по мелким веткам, которые поворачивались перед трубой и исчезали под насыпью. Дорога оставалась сухой. На её дальней стороне из-под трубы выбивалась мутная струя.

Олеся остановилась до спуска. Тимофей дёрнул ручку.

— Сиди. Отсюда видно.

Она опустила стекло, сняла короткое видео и отправила Борису. На фотографии уровень всегда выглядел спокойнее, чем в жизни. По экрану нельзя было услышать, с каким усилием вода проходила под дорогой.

— Вчера так было?

— Ниже. Но вечером я только проехал.

— Насколько ниже?

Тимофей посмотрел на кусты.

— Вот эта развилка торчала. Наверное, сантиметров на двадцать. Я не мерил.

Олеся набрала знакомого дорожного мастера. Тот ответил быстро и сразу спросил, откуда она звонит.

— Нет, не с Онеги самой. С нашего съезда. Девятьсот метров от базы, где труба. По верху пока ничего.

Мастер попросил прислать видео ему, велел не спускаться к оголовку и сказал, что ближе к обеду пришлёт машину посмотреть. У него сейчас осматривали ещё два участка. Если начнёт переливать, проезда не будет: на внедорожник надеяться не стоит, неизвестно, что останется под водой.

— А сейчас?

— Я по телефону тебе полотно не проверю, Олеся. Видимых провалов нет?

— Нет. И сверху сухо.

— Смотри при каждом выезде. Увидишь воду на дороге — обратно.

Она отправила запись и ещё постояла с опущенным стеклом. С той стороны подъехал белый фургон с хлебом для деревни дальше по большой дороге. Он пересёк низину и остановился рядом с внедорожником. Водитель ошибся на развилке, как бывало и раньше. Заметив Олесю, высунулся, спросил направление, сдал назад и развернулся на широком пятачке. Его колёса не оставили заметной колеи. Олеся объяснила, куда ему, и дождалась, пока фургон уедет.

— Едем, — сказала она.

— Вы же могли за ним.

— Могла. Тебя тогда с собой забрала бы.

Тимофей улыбнулся, но тут же отвёл взгляд. Она поняла, что он вполне согласился бы и что предложение прозвучало совсем не шуткой.

— Расчёт получил?

— Часть.

— Остальное?

— Борис Васильевич потом скажет.

— Почему потом?

Тимофей натянул рукав на большой палец.

— Мы ещё не всё сверили.

На обратном пути Олеся заехала передними колёсами на высокий край площадки, развернулась и поставила машину носом к выезду. Чемодан по-прежнему лежал сзади; полоска полотенца на ручке зацепилась за соседний ящик. Она открыла заднюю дверь, освободила её и заметила Тимофея, который ждал, пока можно будет закрыть. Он всё ещё придерживал дверь, хотя давно мог уйти.

— Если у тебя там что-то не сходится, разбирайтесь сейчас, — сказала она. — До отъезда.

— Да.

— Я не вместо тебя. Сам.

— Я понял.

Он наконец отпустил дверцу и пошёл к дому. Олеся позвонила Антону, не вынимая ключа из кармана, как будто это помогало говорить увереннее.

— Выеду после завтрака. Только сами дорогу ещё раз посмотрим.

— После вашего завтрака или после человеческого?

— После нашего. Это до обеда.

— Ладно. Напиши, когда уже будешь за рулём.

— Я сейчас за рулём была.

— Лесь.

— Всё, поняла.

Она хотела добавить что-нибудь про вчерашнюю рыбу, но из дома вышла Неля, держа перед собой сковороду. Увидела телефон, замерла. Олеся сказала мужу, что позвонит с дороги, и убрала аппарат.

— Что случилось?

— Вот, — Неля показала сковороду. — Ты это берёшь или я обратно ставлю? Не буду же весь день под мышкой держать.

Олеся рассмеялась. Неля удивлённо на неё посмотрела, потом тоже улыбнулась.

— В холодильник поставь. Через час заберу.

За завтраком Борис сообщил, что Петя с краном не приедет. Вчера вечером у него попросили машину в другом месте, а утром выяснилось, что работа затянется.

Виктор перестал жевать.

— Ты с ним вообще говорил?

— Только что.

— Дай номер.

— Для чего?

— Скажу, чтоб хорошо работал.

Борис положил телефон экраном вниз. Виктор посмотрел на него, отодвинул тарелку и достал свой. Пока он искал контакт, Неля убрала хлеб из-под его локтя.

Петя ответил не сразу. Виктор вышел с телефоном в коридор, но через открытую дверь было слышно, как он здоровается, затем как спрашивает: «А Боря тебе на когда сказал?» После этого Виктор замолчал надолго.

Олеся вытерла губы салфеткой.

— Борис, я уезжаю в одиннадцать. Неля со мной. Кран без нас.

— Да езжай, кто держит.

Сергей сидел напротив. Он не ел кашу, которую поставила перед ним Неля, а сосредоточенно разрезал хлеб пополам. Ева в столовой ещё не появлялась. Надя спустилась с мокрыми волосами, налила себе чай и села рядом с отцом, не глядя на него.

— Ты сегодня едешь? — спросила Олеся.

— Да. После обеда.

— Лучше с нами.

— Мне ещё вещи собрать.

— Сейчас соберёшь. Дорога хуже, чем вчера.

Надя подняла голову. Олеся показала ей утреннее видео. Борис потянулся посмотреть тоже, но дочь удержала телефон так, чтобы сначала досмотреть самой.

— Хорошо, — сказала она. — Вместе.

Виктор вернулся и сел, не придвигая тарелки.

— Во вторник ты ему сказал. На вторник. У меня сутки в приёмном, я тебе три раза объяснял.

— Я сказал: хорошо бы в пятницу.

— Борь, мне уже не интересно, что у тебя хорошо бы. Я приеду с машиной, погрузим. А сегодня ты напишешь, что лодка моя и ты её отдаёшь. Вот сейчас. Чтобы потом опять не выяснилось, что я у тебя что-то забрал.

— Я при дочери должен тебе расписку писать?

— При дочери ты особенно честный.

Надя отодвинула чашку от края. Её рука чуть дрожала, когда она ставила её на блюдце, но голос прозвучал ровно:

— Напиши, пап. Если отдаёшь.

Борис посмотрел на неё. Олеся ожидала, что сейчас начнётся привычное — сколько он всем сделал, как легко обидеть человека, — но он вдруг встал, принёс ручку и лист из принтера. Написал несколько строк, расписался. Виктор прочитал, затем показал ему место посередине.

— Номер впиши.

— Да сличи сам. В мастерской документы.

— Вот сличу и заберу.

Он положил лист во внутренний карман. Сергей отодвинул нетронутую кашу.

— Теперь со мной поговорим?

Борис сел обратно.

— Что у тебя?

— Не за столом.

— У нас тут все свои.

Сергей посмотрел на Надю. Не прося её уйти — скорее проверяя, собирается ли она. Надя взяла чашку обеими руками и осталась.

— Мне вчера Лунёв отказал, — сказал Сергей. — После твоего звонка.

Борис перестал крутить ручку.

— Я с ним неделю назад разговаривал.

— Значит, после того звонка.

— Он спросил, я ответил.

— Позвони ещё раз. Скажи, что ты неправильно понял.

Олеся подняла на Сергея глаза. Про историю с пропавшим генератором она слышала зимой. У неё тогда не работала стиральная машина, Антон монтировал новое крепление для полки, а Борис звонил долго, с остановками, и жаловался, что никому нельзя доверять. Подробности за год слиплись в одно раздражённое перечисление. Она помнила только уверенный вывод и то, как легко согласилась, чтобы закончить разговор.

— Я понял правильно, — сказал Борис. — Ты взял груз. До места не довёз.

— С кузова слетел. Я тебе заплатил за него.

— Через полгода.

— Ты ему сказал, что я украл.

На кухне перестала шуметь вода. Неля стояла у мойки спиной к дверному проёму. Олеся заметила, что она не выключила кран до конца: из него текла тонкая струйка.

Борис посмотрел на дочь, затем на Олесю.

— Ты хочешь здесь сейчас выяснять?

Сергей ничего не ответил.

— Пойдём, — сказал Борис, поднимаясь. — Поговорим.

Они ушли в его кабинет. Дверь закрылась негромко. Надя продолжала держать чашку, из которой уже допила чай.

— Я вещи соберу, — сказала она.

Олеся кивнула. Она сама охотно ушла бы собирать вещи, если бы оставалось хоть что-нибудь несложенное.

К десяти перестал дождь. Небо не посветлело, но с крыши уже не лилась вода, и тишина показалась почти солнечной. Ева появилась во дворе с камерой, попросила убрать с крыльца пакеты и складную сушилку. Олеся отнесла пакеты в холодильник, сушилку сложила. Когда вернулась, Ева снимала пустую столовую.

— Надолго вам?

— Ещё кухня и снаружи. Я быстро.

— Мы уезжаем. Если что нужно снять, пока свет включён, снимайте сейчас. Домики я закрою.

Ева опустила камеру.

— А Борис Васильевич?

— Он скажет сам, когда закончит разговаривать.

В кабинете было тихо. Олеся не знала, разошлись мужчины или продолжали говорить так, чтобы их не слышали. Постучала. Борис ответил сразу, открыл дверь. Сергей стоял у окна в своей серой толстовке, держа телефон в опущенной руке.

— Ключ от мастерской дай, — сказала Олеся. — Виктор документы ждёт. И фонарь мой там забери, пожалуйста, я в машину положу.

Борис начал искать связку по карманам.

— Сейчас сам приду. Сергею ящик отдам заодно.

Сергей убрал телефон.

— Я пойду подготовлю.

Олеся посторонилась. Когда он проходил, она почувствовала запах мятной жвачки, резкий в тёплом коридоре. Борис подошёл к умывальнику и открыл воду.

— Всё хорошо? — спросила она.

— У всех же должно быть всё хорошо, да?

— Я спросила.

Он ополоснул лицо и стал искать полотенце. Олеся показала на крючок. Полотенце висело там с весны.

В мастерской приходилось ходить боком между верстаком и сложенными ящиками. Олеся отнесла Виктору папку, которую Борис нашёл на верхней полке. Тот устроился под лодочным навесом, поставил очки на самый кончик носа и стал сличать цифры. Над ним, на сиденье лодки, оставались рабочие куртки. Две лежали комком, третью Сергей держал в руках.

— Возьму? — спросил он у Бориса.