Обратный сеанс

— И вы тут сами и театральная труппа, и костюмерша? — сказала Ольга, прильнув головой к её маленькому плечу. В этих пуговицах она узнала маму лучше, чем это выходило у Сони. — Нам можно здесь её переодевать, когда выступать повезу? В грузовике ей не ездить же в жилете, помнётся. Вы уж разрешите?

Белла обещала. Насыпала из полученной коробочки горку пудры девочке в ладонь. Потом крайне бережно сдула ей прядь с лица и показала ей саму себя в зеркале. Девочка не выдержала удовольствия и залепила всю горсть матери в лицо. Здесь уже смеялась и Соня. Отпускать их не хотелось.

***

А перед отъездом людей по домам мать позвала Соню на лестницу. На рассыпающейся тетради для эскизов лежал глазурованный грецкий орех. Весь в пыльной сахарной пудре, длиной с чью-нибудь ложку. Соня увидела, что старик Кашин уже успел и побывать здесь, и побыть недовольным сроками, которые Белла брала на пошив курточек для детей из его номера. Пальцами он не пудрил, у него на лестнице всегда оставалась тонкая снаружи тропка из сахара. Орехи пахли апельсиновыми корками. В эти орехи можно было верить. Пойманный за своей маленькой благотворительностью, Кашин честно говорил, где он их покупает.

— Ты на прошлое Рождество сама меня просила, — сказала Белла. — Сочини мне, говоришь, пару слов, что он скажет, когда письмо с армии получу. Сама придумала дурака в форме, которого ты будто бы любила, потом пятый угол искала, я не находила, где ты ходишь до полпервого. Мы тогда ведь письмо написали вдвоём? И я не говорила никому, почему ты такая весёлая из всего этого вышла.

— У меня никто не помер, мама. И я знала, что ты говоришь. А этого мальчика взяли, как жилетку, повернули. Уже он сам не запрещает ножницами ткнуть.

— Какого мальчика? Он был дяденька, пятьдесят четыре года. Хоть бы у тётки спросила, как они жили. Он свою мать застёгивал в зимнюю обувь до последнего года, она разве забудет?

Мать смотрела на Соню чуть снизу вверх, сидя на верхней ступеньке. Соня видела сверху её редеющий пробор. Как давно они стояли вот так, в полоборота друг к другу, вместо того чтобы сесть рядом. Соня села рядом и почувствовала, как втягивается в эту уставшую спину воздух, пока из трещины над дверью не посыпалась сухая штукатурка. Где-то очень далеко, в подвале или за соседним двором, дробно трещал старый мотор.

— Хочу, чтоб Леонид тебе показал, отчего так делается, — сказала мать.

— Что именно?

— Что ты можешь говорить чужим голосом. Всё у тебя для этого есть, Сонь. Присмотрись, как легко тебе даётся. Смех, чужое слово прикинуть. Себе самой платья не сошьёшь, потому что увидишь на другом и уже не то. Для этого нужна любовь, я тебя этому не учила.

— Так ты ему скажи, что я не хочу.

В своей тесной кухне Белла потом до обеда трогала вправленную в детский жилет широкую полосу шёлка. К вечеру в первый раз попросила дочь сходить за неё к заказчице. Сама она посидит дома, отдышится.

Соня заметила, как мать нехорошо, запоем тянет ртом воздух, словно из пустой капроновой трубочки. Но шла по лестнице и радовалась, что день кончился, всё-таки прижав к щеке оставленный Кашиным орех. Она могла никому не продавать голоса. Чью жизнь ни раскопаешь, там всё кипит и перешивается, и если человек захочет оставить всё, как при живом Мите, он это сделает и без неё. В швейном цехе под вечер выключали общий свет, зато у каждой машинки загоралась своя белая лампа. Соне разрешили сесть в самый дальний угол. Там был недавно вытерт круглый стол, и на нём лежал её собственный первый заказ. Чужие новые брюки с обмётанной песочной ниткой правой брючиной. По ней предстояло выровнять левую. Соне показалось ужасно удобным, что обе у неё под руками и всё можно проверить.

Глава 7. Выдержка

Чтобы попасть к Нелле Травиной, требовалось сначала отклеить верхнюю губу от нижней и сказать: «Я тот мальчишка». Аркадий три раза репетировал эти слова на улице. Всякий раз слышалось, будто настоящего мальчишку он сперва где-то спрятал. Он привык в любой комнате здороваться и тут же занимать главное место, откуда видел всех входящих. Сейчас ему предстояло дождаться, пока ему хоть в одной комнате предложат место.

Фотографий на вывеске не было. Пожилая женщина продавала кнопки, тесьму, самоклейку для подоконников и садовые перчатки. Женя показала подпись на снимке знакомой портнихе. Та написала в ответ адрес своей старой поставщицы тесьмы. Пять минут потребовалось на то, чтобы найти Неллю Травину, и целая ночь затем, чтобы мальчишке решиться к ней прийти.

Он протянул фотографию.

— Это четвёртый или пятый отпечаток, — сказала хозяйка. — Первые были хороши. Этим я уже загубила тени. Видите, у парнишки с лицом что вышло? Кожа яичная под скорлупой. У этого сюда тень ляжет, у того — туда. А об этом новом человеке ничего узнать нельзя, кроме того, что его кормили кашей.

— Это я.

— В смысле кормили?

— В смысле на фотографии.

— Да я сама вижу. Вы мне поддакиваете, чтобы я за своим языком остерегалась? Не выйдет. Вам чего от меня, миленький?

Она была одета в мужскую рубашку в полоску и длинную юбку, которую, по всей видимости, вытребовала у кого-то из своих покупателей, чтобы было на чём проверить пуговицы. На боковой застёжке их было семь: оранжевая, в перламутр с золотом, простая деревянная и остальные друг на друга походили не больше. Пока она поправляла подол, Аркадий узнал её прищур. Голос прежде был моложе.

— Я вас попрошу об услуге. Мне нужна девушка, которая здесь сидит рядом со мной.

— Зачем?

— Она у нас была клиенткой.

— А я у вас была фотографом. И что? Найти человека теперь просто. Начните с того, почему не нашли сами.

— Меня вызвали с того света.

Продавщица кашлянула в локоть. Красивый ноготь с выпуклой серединой упёрся в его щёку на карточке.

— Вызвали, значит, надо идти. Понарошку рассказываете, потому что я продавец и меня можно спровадить разговором? Или правда?

— Правда. Женщина. Знает обо мне вещи, которые ей знать необязательно. И мёртвый мужчина, её сын, взял из моего какого-то дня две минуты, надел их на себя и живёт в них. Во всяком случае, я так понял. Я не слышал от них ничего, чего кто-то не мог бы узнать из моих собственных впечатлений. Может быть, я про себя разговариваю. Для меня был бы самый счастливый исход. И для тех двоих.

Нелля поправила деревянную пуговицу на юбке.

— Отчего же вы пришли к ней? Вы бы пришли к нашим докторам.

— Я очень давно слышал такое же. На сеансе с этой девушкой, когда ещё не работал. Хотел бы спросить, слыхала ли она тогда.

— Угу. А меня спросить не хотите, слыхала ли я? Нет, не говорите теперь, я уже знаю, что вам до меня дела нет. Хорошее качество в искателе правды. Всякий человек, который не дал вам чужого номера, вам, видно, только мешает.

У витрины встал мужчина в пушистой шапочке на голой макушке и попросил сорок сантиметров широкой бельевой резинки. Нелля сняла с крючка рулон и спросила, сорок чистыми или с загибом. Мужчина помялся и сказал, что ему бы занавеску повесить на кухонный шкафик. Напротив окна шкафик, там стекло, в дверце всё время мелькает окно напротив. Складочек он не любит. Из-за этого спора о сантиметрах Аркадий наконец-то разглядел висящий над её плечом большой бумажный портрет. Не было в нём ничего особенного. Огромный молодой мужчина лет восемнадцати сидел на криво стоящем велосипеде, одна ступня на педали, вторая свободно откинута. У руля замешкалась женщина, поправляла что-то у ребёнка в коляске. Велосипедист старался выглядеть так, будто ни та, ни другой к нему не имеют отношения, но искоса смотрел на материнские пальцы у щёки младенца. Наперёд можно было угадать, что через секунду он бросит на дорогу велосипед и захочет взять малютку на руки.

— Хорошо снято, — сказал Аркадий, когда хозяин глазастого кухонного шкафа ушёл с эластичным шнурком вместо резинки.

— Я снимала, ещё на плёнку. Вот сидит папаша, это я себе накрутила, что папаша. А это просто мальчишка. Мать была из приезжих, дала мне денег на снимок маленького, просила сделать незаметно, чтоб ей самой не пришлось фотографироваться. Тогда делили квартиру. Муж хотел доказательств, что есть у неё другой, и она боялась попасть с любым мужиком на карточку.

— Тогда зачем вы их вместе повесили?

— Она потом сама попросила. Ни ей, ни мужу теперь этой квартиры не нужно, а малыш этот женился на днях. Знаете, кто меня туда позвал снимать? Тот, на велике. Сделался детским тренером, так мальчику потом и говорил: я родню один раз сыграл, мне за это положено роднёй остаться. Вам я никого не покажу без ведома хозяйки. Сама захочет — сама прибежит. Оставьте телефон. Только настоящий.

Он написал свой номер на обороте листка с фотографией. На другом конце длинной стены переливалась прозрачная клеёнка в рулоне, загибала его облик в двух местах и отражала слепым двойником. В магазине всё блестело, вплоть до чёрной щёлки, куда выбрасывали обрезки ненужной тесьмы. Он был уверен, что в хозяйской сумке тут лежит телефон, подключённый к камере. Торговке с таким количеством мелкого товара камера у прилавка пригодилась бы. Он-то первым делом показал бы Соне, кто приходил. Даже без аудиозаписи было бы видно, как постарел тот мальчишка, прежде чем набрался смелости её искать.

— Погодите, — попросил он. — Если она откажется, вы ей передайте, что я заплатить могу. За полдня, за оторванную работу.

— Да что ж вы предлагаете заплатить, когда вам ещё ничего не сказали? У вас в кармане лежит «нет», и вы всякому достаёте его как сдачу на будущее. Я телефон могу дать. Давайте сделаем так, я наберу её, вы поговорите, а что при мне не можете говорить — не говорите и потом.

Она взяла свой телефон, он и правда лежал в сумке, набрала несколько цифр и прикрыла пальцем камеру. В этом движении было бессознательное уважение к желанию человека со старой карточки сохранить своё нынешнее лицо при себе.

— Сонечка, — сказала хозяйка. — Кашин молодой тут, мальчик его. Хочешь с ним поговорить? Живой он, живой. Это я сама вижу. Дать ему?

Телефон качнулся возле её уха раз и другой. Слушали.

— Поняла. Держи, миленький. Скажите ей это теперь.

— Что?

— Скажите, что вам снилось.

Аркадий прижал трубку. Женщина на том конце дышала через нос, с посвистом. Так могла дышать и служащая вокзальной кассы, и последняя отдыхающая под зонтиком на смертельно солнечном морском берегу. Она молчала. Ему первому предстояло решиться.

— Это Аркадий. Вы были у Кашина в девяносто девятом. Я там в этот день тоже работал. Вы не помните, кто-то ел хлеб?

— А вы мне представьтесь сперва. Маленький был Аркаша, а вы кто?

— Веденин Аркадий Семёнович.

— Теперь продолжайте.

— Там или в соседней комнате. Мне сказали: мать режет хлеб. Какой хлеб, не знаю. Я и хлеба не видел и не знаю, какого он был вкуса. Я ищу, что здесь когда-то было настоящего.

— Вы всегда ищете, что вам предложат. Звоните сами, когда вспомните, что можете вернуть.

Щёлкнуло. За все пять шагов, которые он сделал по магазину, ни разу не повернулся спросить, довольна ли Нелля коротким знакомством. Перезванивать с чужого номера он не хотел. Пошарив в кармане, вынул сыроватый ещё берет Кашина с воткнутой в него Жениной длинной иглой. Нелля при виде берета сделала движение ему навстречу и остановилась сама, прислонилась к витрине.

— Вы единственная видели, что происходило, прямо оттуда, с места напротив. Скажите, она знала, что будет сеанс? Извините меня заранее. Вас наняли на общий снимок или она вас позвала снимать фокус под столом?

— Что он под столом делал, от дверей не снимешь. Сколько вы мне кровь будете точить, миленький? Если бы я выставила, как она тогда просила, все бы только и помнили одну карточку: мальчик подыгрывает старому жулику. И вы на ней даже вырасти бы не сумели. А меня ради этой карточки и позвали.

Аркадий положил берет на стекло. Маленькая банка с ядовито-зелёными головками булавок отразилась в дальнем углу, как сад.

— Я не прошу с меня снимать никакую вину. Я хочу знать, вы правда тогда слыхали стук? Я его не делал.

— Там столько было звуков, вы половину не слышали. Кашин точно знал, в каком месте надо голову повернуть. Иногда мне казалось, будто сеанс он держит за конец в зубах, как моток тесёмки. А вот мальчишке под столом нечего знать, когда его просят с другого конца подёргать.

Она взяла его ладонь и положила на прилавок. Из-под прилавка вынула длинную пустую картонную трубку из-под рулона ткани. Попросила протянуть руку, зажать пальцами один конец. Стеклянный прилавок был такой толщины, что он не увидел, какие именно пальцы упёрлись в картон с другой стороны. Она скребнула снизу ногтем. От картона по костям отдался низкий гул.

— Вот что я сделала на том представлении, — сказала Нелля. — У меня была пустая коробочка из-под плёнки. Надо было громадное событие устроить, разоблачить старого трюкача. Я два раза шваркнула снизу. Кто может знать, их вы слышали или нет, через столько лет-то? Не делайте своё счастье на том, как я по своей глупости стучала.

— Но вот вы сейчас провели ногтем, и я знаю, что это вы. А тогда звук был как человек в пол стучит пяткой, осторожно, не разбудить чтобы.

— Я к полу не наклонялась. Я не знаю, кто к вам пришёл. Знаю одно: тому, кто к вам пришёл, очень не нужно, чтобы его вторично выдавали за другого. Вы ведь ко мне за этим шли?

Нелля отняла руку. Трубка покатилась по стеклу и толкнулась ему в запястье. Он благодарно вернул ей картон. Прежняя шёлковая нитка, специально используемая для шума стекла, стоила столько, что они день играли бы вовсе задаром, а столько же шума можно было нагнать вот этой дырявой картонкой. Для чего тогда, думал он, был весь тот сыр-бор с другой стороной, почему за всеми трюками первого представления ему надо услышать именно правду?

От него, может быть, ожидали, что он отдаст последний урок, красиво расстегнёт карман, выложит на прилавок старый берет для Нелли. Он взял его как вещь, нужную ему самому. Взял снимок. Вернулся к двери. Она подвигала нижней губой, которой касались давние две плохо сидевшие коронки.

— У меня тогда рука плохо работала, я стеснялась, — сказала она совсем другим голосом. — Не смогла бы я своей правой и круга по стеклу обвести. Объектив поддерживала левой. А он, Кашин, перед тем, как мальчишке под стол лезть, посмотрел туда и рот открыл. Тихо так, «опять ты». Это я ему по губам прочла. Можете теперь идти. Стойте, оставьте уж до завтра этот кусочек кошмара. Я Соне покажу на досуге, с хорошим увеличением. Чтобы сама в глаза себе посмотрела, кем была, а не тем, что вы с собой приносите.

Аркадий положил снимок обратно на прилавок. Он придержал угол, пока она убирала снимок под стекло. Когда он толкнул дверь, звякнул колокольчик. Посуда в глубине прилавка унялась, за окошком выставили короба с дневным хлебом из машины. Он сел на корточки, так чтобы лицо скрылось под запотевшим стеклом магазинной витрины. Оба колена от нехватки сна хрустели. Я хотел бы побыть там, думал он, пока может найтись человек, который назовёт меня тем самым мальчишкой, и не стыдиться того, что я опять под столом. На воздухе пахло не теплым хлебом, чего и следовало ожидать возле разгружаемой машины, а кислой тряпкой из салона фургона и каплей свежего бензина.

— Вот ещё одно, — сказала стоящая над ним Нелля. — Вы спрашивали про хлеб. Она ела его из самой середины, мякиш выщипывала через донышко. У всех детей корка домиком, а эта только перевернёт — дом пустой. И... хватит об этом под лавкой, меня люди увидят.

Он отряхнул колени и встал. От Неллиных сапог пахло уксусом.

— Кто щипал, Соня?

— Мать её. Мы с нею по одному забору лазали. В венике шёлковых лоскутков две пары колен поди разбери чьи. Белка. Белла. А как с вами станет разговаривать моя Соня, если вы будете слово в слово над ней повторять то, что ей мама передала?

Она его домой не пригласила, денег за разговор не попросила. Фотографию он ей оставил, однако сохранённый на телефоне снимок на всякий случай переложил в отдельный альбом, чтобы вечером не искать. Когда кончил, продавщицы уже не было видно, и в его кармане заворочался звонок с неизвестного номера.

— Я четыре квадрата старого шёлка вам отдала в прошлый раз, — сказала женщина. — Так вы мне их вернули или пустили на фокусы?

Он вспомнил. После работы в том зале ему разрешали взять обрезки от раскроя пособий для кружка. Когда полупрозрачный кусок шёлка зажимали по углам, на него падал свет сверху, а снизу можно было дуть через трубку. Получался большой белый голубь, взлетавший на полную высоту, пока мальчишка под столом не набирал опять в грудь воздуха. Видел ли он это в самом деле на том сеансе или уже додумал потом, когда научился ремеслу? Он не стал врать.

— Про четыре не могу сказать. Один кусок был с рваным уголком. На нём потекла вишня из пирожка. Я его не вернул. Он, может быть, до сих пор у меня дома.

— Не надо искать, давно мышь детей вывела. Завтра после двух я буду в мастерской, — сказала Софья. — Дойдёте через арку, у приёмщицы спро́сите. Я сама открою. Если скажут, что не помнят фамилии, называйте имя. Хотите с кем-нибудь ещё прийти — не надо. Не люблю, когда приводят зрителей, а я даже причёски не сделала.

Он понял эту смешливую речь совершенно правильно. Не пригласить его она уже не могла, но ни одного зрителя на этот раз звать не собиралась.

Глава 8. Девочка с треснутой птицей

В последний октябрьский четверг Варе Лощиной принесли её собственную птицу с отломанным крылом. Деревянная утка летела боком в верхнем углу длинной рамы, вернее, теперь клевала носом в пустоту. На сколе лежала свежая белая пыль. Варя поневоле представила, как человек ставит раму у дверей, освобождает руку для звонка и слышит сухой хруст; у неё самой холодком по коже повело.

— На дорожке зацепил, — признался вошедший и положил крыло на чертёжную доску. — Отступил велосипедиста пропустить, как раз птицей стукнул о стену. За ним побежал даже. А что ему сделаешь, если я сам отступил?

Ему было лет сорок, могло быть пятьдесят. Над губой темнели неровно подбритые рыжие усы. Он держал свой край рамы, спутница его — девушка в полосатом шарфе — другой. Дерюга сползала. Истоптавшись оба у порога, они наконец дошли до верстака и поставили у его подножья раму.

— Папа, мы договаривались, я нижний край беру, а ты птиц держишь. А ты наоборот схватил.

Варя узнала её по тому, как она прикрывала большим пальцем клюв верхней утке. В первый раз эта девочка переступила порог мастерской, когда едва доставала до той утки лбом. Делали птиц для трёх платков. Желтоватый, серый, почти прозрачный голубой; от них на раму ложились тени редкой сеточкой. Всё это было при Захаре Савиче, за восемь, если не за все десять лет до нынешнего переезда. Девочку звали Алина.

— Смотри-ка. Я думала, ты в пятом классе.

— В пятом я тогда и была.