Обратный сеанс

А.М. Сунгурский

Обратный сеанс

Глава 1. Если здесь есть кто-нибудь живой

Женщина, которая вызывала Аркадия с того света, три года назад заплатила ему мятыми сотенными. Она их складывала по одной на стол и разглаживала ногтем. Денег не хватило, и последние двести он ей скостил.

— Если здесь есть кто-нибудь живой, — сказала она, — дайте знак.

Аркадий сидел у себя на кухне с бумажкой на груди: «Аркадий. 6 шт.». Бумажка переклеилась со спинки стула ему на майку, пока он таскал стулья из кабинета этажом выше. Пять уже внёс, шестым подпёр входную дверь. Он отлепил бумажку. Палец остался липким.

Он стукнул костяшкой по столу. Один раз.

Наверху выключили дрель. Скобу с двери его бывшего кабинета снимали двое парней, и младший, конечно, мог спуститься на один пролёт, прикорнуть за дверью и говорить в щель. Но для этого ему надо было знать, что у Риммы Петровны был смешок перед каждым трудным словом. На сеансе она весело хмыкнула, прежде чем произнести «прах». Аркадий едва не засмеялся ей в ответ.

— Есть, — женский голос задрожал. — Паш, тут живой.

Кто-то двинул стул. Шестой по-прежнему стоял в дверном проёме. Аркадий видел его спинку — она даже не качнулась. А этот придвинули совсем близко, слышно было, как задняя ножка царапнула пол под окном. На том месте в кухне стоял мусорный мешок, из него торчали лапы лопнувшей резиновой курицы. Насосик ещё работал. Женя собиралась забрать его для своего кукольного щенка.

— Вам кого? — спросил Аркадий.

Женщина произнесла «Веденин Аркадий Семёнович» с таким прилежанием, точно вызубрила к экзамену. Выступал он под одним именем, без фамилии. Клиентам, которым требовалось отчество, назывался Аркадием Леонидовичем, по учителю. Семёновичем он был в поликлинике и у хозяйки квартиры.

— Так я и есть.

— А как мне убедиться?

Вот это было его. Произносить следовало не сразу, дать человеку почувствовать свою власть над вами, а потом попросить назвать такую малость, которую не мог знать чужой. Девичью фамилию матери люди считали страшной тайной, хотя сами же печатали под её фотографиями в открытом доступе, чтобы нашли институтские подруги. Римма Петровна, однако, фотографии не выставляла. Аркадий помнил, что на неё у него было всего две строки, имя сына и возраст. С остальным она справилась сама.

— Вы мне не доплатили, — сказал он. — Я хотел было вернуть всё, вы деньги оттолкнули и сказали, что чужого вам не надо.

Всё ещё можно было взять себя в руки. Налить в пластиковый таз воду, прополоскать майку. Дрель опять заработала бы, мальчишки кончили бы привинчивать хозяйке новую скобу, и в Твери настал бы обыкновенный понедельник, в который пришлось закрыть своё дело и унести шесть стульев этажом ниже, к себе на кухню.

— Это пока только про деньги, — возразила Римма Петровна. — Про деньги и другой может знать. Скажите, с чем я к вам пришла.

Он вышел в переднюю, вытолкнул стул на площадку и закрыл входную дверь. Вернувшись на кухню, сел на прежнее место. После стольких лет было стыдно, что всё ещё помнишь самую дешёвую часть работы, как подать реплику и куда девать руки, и совсем не помнишь, чего хотел от тебя несчастный человек. Паша. Павел. Он пытался расспросить её о невесте сына. Из таких расспросов иной раз выходил весь сеанс. Маленькая круглая Римма испортила ему заготовленный разговор одним вопросом.

— Вы пришли спросить, знал ли он, что уезжает насовсем, когда унёс из дома свою кружку. Вы всегда пили из одинаковых, боялись посуду перепутать и у него на дне нацарапали гвоздём букву.

— Я не про кружку спросила. Я спросила — с чем.

И он наконец увидел полотняную сумку. Она мешала Римме снять пальто, но чужому человеку женщина её не отдала. Держала на коленях в тёмной комнате четырнадцать минут. Под пальто к кофте пристали стружки.

— С табуреткой. Разобранной. Принесли её в сумке, потому что Паша на ней маленький сидел. Вы сказали: вдруг у вас ребёнку сесть не на что. Я спросил, сколько ребёнку. Тридцать один, ответили вы.

— Мне тогда самой смешно стало, — с облегчением сказала она. — Теперь верю.

Во время работы он не терпел таких пауз. А было интересно, что скажет дальше женщина, которая умерла позапрошлой осенью и, судя по голосу, больше не мучилась одышкой.

— Я Пашу нашла, — сказала Римма. — Вы понимаете? Дождалась. Я как пришла, он мне и говорит, мам, я дома, на кухне свет можешь гасить. В точности как у вас говорил. Даже с этой остановочкой после «дома».

Аркадий понял, что сейчас она скажет ему спасибо. Пожалуй, этого он бы не вынес.

— Вы к чему, Римма Петровна?

— К тому, что это ведь вы тогда сказали, а?

Мальчишки вернулись к своей скобе. В коротких перерывах между визгами над головой что-то шаркало. Аркадий стиснул зубы. Тело, много лет учившееся различать условные звуки за занавеской, сейчас работало совершенно исправно. В передней у него зазвонили ключи на крючке за входной дверью, потому что по лестнице побежали. Комната никуда не уходила. А Римма была с ним.

— Я.

— Сами придумали?

— Сам.

— Слыхал, Паша? — спросила Римма. — Он сам придумал. Скажи ты ему теперь.

Мужчина кашлянул. Аркадий успел порадоваться этому обыкновенному мужскому кашлю, даже живому, курящему куда-то в кулак соседу был бы сейчас рад. Потом Павел заговорил, и оказалось, что больше всего он боялся именно этого обыкновенного голоса.

— Я стою в носках. Правый мокрый. Под табуреткой газета, чтоб острый конец через клеёнку не вышел. А она хлеб режет. Я говорю то, что ты сейчас слышал. И жду, когда она ответит.

— И что?

— Так этого не было.

В замке повернулся ключ. Женя приоткрыла дверь. Шестой стул снаружи мешал пройти, его потянули за спинку, и, когда Аркадий обернулся на звук, на кухне остался только он.

— Мог бы и сам мне открыть, — сказала с порога Женя. — У тебя стул в гости собрался. Прямо у звонка стоит.

От дальней поездки Женя всегда пахла кофейной гущей и старым автомобильным сиденьем, от воротника торчали два медно-рыжих провода. В такие трубочки она прятала на ходу свои ломающиеся дужки очков.

— Жень, я с Юдиной говорил. С Риммой.

— Вижу, перевёзся, — сказала она. Стащила через голову сумку и опустила на пол. — А это к чему ты мне?

— Она умерла. Ты сама мне звонила.

— Я и свозила её вещи к племяннице. А ты обещал помочь.

Она втащила в кухню последний стул. На пол у подоконника из кармана что-то выпало. Деньги? Аркадий увидел сложенные вдвое сотенные. Подхватил их. Выпрямляясь, ударился теменем о подоконник и присел на корточки. Это был промасленный чек за автомобильную щётку. К сгибу прилип ярлычок от чайного пакетика. Она садилась присмотреться, не рассёк ли он кожу до крови, когда он задал ей вопрос.

— Какого цвета были носки?

— У тебя? На тебе сейчас ни одного.

— Когда Юдина приходила. В прошлой комнате. Ты тогда наливала из чайника, а я себе на правую ногу пролил. Ты не помнишь?

— Погоди. Я тебя по башке ощупываю, а ты спрашиваешь, какого цвета на тебе носки были три года назад?

Пришлось рассмеяться. Женя рассмеялась с ним за компанию, привычно, вскидывая подбородок. Он подождал, пока она снимет руку, взял из мешка сломанную курицу и отжал сквозь грязный нос резиновую грушу.

— Нужна?

Женя забрала у него грушу вместе с куском резины и положила в сумку.

— Погоди, — сказала она. — Носки не помню. А воду я тогда на себя пролила. А полотенце мокрое я подложила под ножку. Стул-то ваш качался, помнишь? Аркаш, а зачем мы туда газету стелили? Я вот сейчас прямо увидела: перед тобой газета развёрнута, и на ней эта дрянь с гвоздём.

Он ещё слышал голос покойного. За целый разговор Паша не задал ни одного вопроса. Рассказал только про мокрый носок, про клеёнку и про то, как женщина режет хлеб в комнате, где в последний свой вечер он, может быть, вовсе не был.

— Женя, — сказал Аркадий, — ты завтра в Твери?

— Да я только приехала. Дай кофе.

Он до краёв наполнил турку, поставил на огонь и взял отвёртку. Чтобы разобрать шесть стульев, хватило бы и вечера. Но то, что он искал, могло оказаться именно в последнем, который Женя втащила с площадки.

Глава 2. За щекой

Осенью девяносто девятого Аркадий Веденин научился плакать за деньги. Слёзы требовались маленькие. Когда в захудалом тверском клубе он разводил руки и рыдал, глядя на пустую клетку, никто не верил, что ему жалко попугая. А стоило ему отвернуться от Кашина, шмыгнуть носом и продолжать терпеливо выискивать птичку, у первого ряда начинали ходить ходуном колени. Взрослые шарили у себя под сиденьями. Попугая находил какой-нибудь счастливчик, которому Кашин успевал сунуть за ворот пластмассовый жёлтый клюв. Самому Аркадию за номер полагалось пять рублей.

Слёз как раз никто не видел. Пока он заворачивал кулису, чтобы посмотреть под нею, ему становилось по-настоящему обидно. За этой птицей всегда приходил кто-нибудь чужой.

В тот раз счастливчиком оказался здоровый дядька в стёганой куртке, который испортил Кашину весь конец. Вынул из-за ворота клюв раньше времени и крякнул в него, как в утиный манок. Пришлось Аркадию сказать:

— Это не мой. Я попугая терял, а это, слышите, средство от детей.

Дядька от хохота утиным голосом позвал маму. В первом ряду две девочки стали крякать ему в ответ. А за сценой Кашин долго сворачивал клетку и не платил.

— Мне завтра в школу, — напомнил Аркадий.

— Взрослому человеку сказал, что от него дети бегают.

— Они ж не побежали.

— Это тебя и выручает. Словечко такое прибереги. На другой вечер его больше не будет.

— Я его запомнил.

— Ну так уж тем более.

Пятёрку он выдал. Из кучки, которую отсчитал около кассы, на полу между ширмами осталось одно ещё не использованное жёлтое пёрышко. Аркадий протянул к нему руку.

— Возьми, чего уж там, — сказал Кашин. — Две пятёрки в субботу захочешь?

— Кому ж их не хотеть.

— Сначала скажи, придёшь ли. Птички не будет. Посидишь за столом с людьми. Попрошу сказать за меня два слова, а то и вовсе ничего. Свет горит, встанешь, когда захочешь. От меня до твоего дома троллейбус ходит?

Он первый раз спросил про дом. Родители Аркадия давно жили порознь. У матери он оставался ночевать возле школы, к отцу ездил, когда хотел что-нибудь смастерить. Субботы делили по очереди, которая устраивалась без него. Аркадий не стал говорить, что в субботу его ждут оба и оба будут знать, что он ночует у другого.

— А за что тогда десять, если можно ничего не делать?

— За то, что отговоришься дома и придёшь, как взрослый. Если будешь хохотать — никакие рубли тебя за этим столом не удержат.

Пёрышко было настоящее, крашеное. Аркадий попробовал зажать его губами. Кашин отвернулся к зеркалу и вытащил больной зуб изо рта. Во всяком случае, Аркадий увидел, как оттуда вышло что-то белое и красное, длинное, на мокрой проволочке. Он невольно сунул палец за щёку.

— Горит? — спросил Кашин.

— А?

— Во рту у меня, говорю, у самого горит. Никогда не жуй этим боком, если два тебе полагается от природы.

Вставные зубы он опустил в кружку с водой. В углу, за афишей с подобранным по гамме попугаем, оторвался ус бумажного шутника. Теперь можно было увидеть, что Кашин устал, а когда уставал, говорил гораздо скорее и глуше сценического своего голоса. Аркадию понравилось, что он оставил его с собой после спектакля. При матери гости всегда замыкались в ванной, если хотели хоть заколку вынуть из волос.

— А за кого мне говорить-то?

Кашин остановился у крана.

— Допустим, женщина соскучилась по матери. Думает, не сказал ли ей чего-нибудь со сцены артист, чего она не успела услышать сама.

— А вы её мать знали?

— Одну знаю, другую нет. Женщина выбирает сама. Она мне сказала, по чьим словам скучает. Дальше всё за мной.

— Это что же, как когда дед у нас умер, мне надо было сказать за него? Я ведь могу.

— Ты его голос-то сперва дождись, покуда домой придёшь, и там попробуй. А если я сейчас изреку: «Помнишь пряники, Аркашка?» Кем он у тебя работал? Учителем? А я про пряники.

Он промыл зубы, вставил. Лицо опять вернуло себе форму, язык заходил свободно.

— Дед у меня баранку крутил. И пряников не любил, — сказал Аркадий. Деда он помнил сидящим над стаканом остывшего чаю, цветы по скатерти были вровень с глазами. Мог бы и в самом деле сейчас сказать что-нибудь его голосом. — Вы ничего про него не знаете.

— Ты сам мне и назвал то, что нужно. Не учитель. За рулём. И баранка тебе от него в язык вкатилась, сам бы ты сказал — шофёр. Слышишь, как это делается?

Аркадий обдумал. За ним словно залезли рукой в самый рот и маленько подержали, не причиняя боли, но и вырваться он не успел. Он тоже так хотел.

— А в эту субботу вы стали бы один справляться, если я не приду?

— Придётся. Но я бы попробовал с тобой.

— Значит, не вы мне одолжение делаете.

— Что ты хочешь?

— Свой номер. Скажите, что дам свой номер. Никакого попугая. Перед кем хотите.

Он это придумал теперь же, а руки всё время знали, в какой карман за чем лезть. В левом была пустая спичечная коробка, в правом две плотные бумажки из конфетной фольги. Можно было положить в коробку одну и вытрясти на ладонь две, а под конец дать кому угодно осмотреть обе руки. Фольга под рукавом кололась, снимать пиджак на этом месте было нельзя. Зато всё своё, от начала до поклона. Проявленное Кашиным беспокойство о том, как он будет ехать домой, уже ничего не значило рядом с новым торгом. Кто сильный, всегда может рассчитывать на бесплатное выступление слабого.

— При ком же хочешь?

— А перед вами. Вы сами сказали.

Леонид Кашин с достоинством уселся на подоконник. Просмотр начался не с той стороны, с которой его задумал Аркадий. Сидящему на уровне плеч фокусника был виден вовсе не рукав. В кружке на стене отражалась его рука, когда он брал вторую фольгу.

Он прошёл номер три раза, потому что два первых Кашин перехватил. На третий раз фокус кончился тем, что на ладони у Аркадия действительно осталась всего одна золотая бумажка. Кажется, вторая наклеилась на внутреннюю стенку коробка.

— И куда делась вторая? — спросил Кашин.

Аркадий пустил слезу. Без ширмы, без утки. В глаз попала настоящая золотая острая заноза, пришлось поморгать. Раз десять потом он пытался вспомнить, в какой момент Леонид вынул вторую бумажку у него из коробка. Он хорошо помнил только собственный стыд. Сказал, глядя в зрительный зал, где никого уже не было:

— Вторая за щекой.

Кашин съехал с подоконника, приблизился. Он открыл рот; на боковом зубе лежала ровная золотая коронка из конфетной фольги.

— Это ты как сделал? — вполне серьёзно спросил он.

Аркадий знал, что его обманули. Но сейчас это был его собственный фокус. Заперев рот, он мог до самой смерти не рассказывать Кашину, как туда попала эта коронка.

— В субботу скажу.

***

Швейная мастерская занимала длинное жёлтое здание, из двух входов один вёл в шитьё, а другой в зал, в котором хозяйка сдавала красный угол под дни рождения. Теперь там стояла стремянка с кем-то подвешенными к перекладинам перчатками. Кашин пришёл раньше и распоряжался подготовкой, как у себя дома. На часах у мастериц было четверть седьмого, людей ожидали к семи. Аркадий сбросил куртку, повесил её около перчаток. Белый воротник для встречи с роднёй надевать не пришлось; исподняя рубашка в тонкую клетку была по Кашину в самый раз. Кашин поставил два стула, велел тащить остальные, потёр рукавом левую скулу и подмигнул туда, за дверь, куда обернулся от этого движения Аркадий.

В коридоре сидела коротко стриженная девушка в старом ватнике, положив себе на колени швейную машину без крышки. Должно быть, хотела унести к себе. Она крутила блестящее колесо то вперёд, то назад. Всякий раз, как кривая иголка опускалась к дырочке в пластине, девушка склоняла голову набок, будто так иголка вернее попадёт. Аркадий успел подумать, что бывают женщины, с которыми весело проснуться в купе чужого поезда. Такая и пирожком угостит, и стукнет тебя за что-нибудь раньше, чем досмотришь сон.

— Это твой? — спросила она, когда показался Кашин.

— Аркадий. Ты не смотри, что невысокий такой. Голова у него большая.

— Нормальная голова. Озяб?

— Я в куртке шёл.

— Машинку я заберу, — сказала она, ставя её на пол. — Софья Рыбакова. Если будут спрашивать, почему не закрывается туалет, ответишь, что я держу пальцами дверь, как только крикнут.

Она не первая протянула руку. Аркадий сам протянул, потому что был здесь вторым артистом, и почувствовал, что она подхватила его ладонь мимоходом, попросту чтобы две руки не врезались друг в друга. Пальцы у неё были холодными и в мелких рубцах. Кашин отодвинул за дверь старые весы, которыми раньше взвешивали тюки ткани. Соня с шипением перехватила у него коромысло.

— Своё возьми и катай сколько хочешь. Это мне ещё пригодится.

— А я думал, ты всякую домашнюю жизнь теперь отсюда вытурила. Завтра придут — скажут, нам сдать на вес, а ты тут этакое устроила. И букет вон поставила.

За букет Кашин принял большой вычурный зонтик, раскрывшийся в углу и прикрывший своей серебристой изнанкой парчовый стенд с фотографиями передовиц. От золотистых загогулин из-под зонтика кое-где оставались видны концы. Аркадий заглянул внутрь. Между кольцом и собачкой у него зажали пятак; за этот пятак зонт ещё сто лет не сложится.

— Твоё место вон там, — сказал Кашин, показав на кресло возле протёртой обивки стены. — Мы ничего сейчас репетировать не будем. Посмотри, что видно с каждого стула. Кто вот тут сидит, меня за руку сразу взять может. Он и думает, что его не обманут. А ты сидишь с другой стороны.

— Здесь духота.

— Ты в прихожей-то разделся? Уже хорошо. Садись.

Аркадий опустился на стул возле назначенного кресла. В зале возле стула лежала открытая коробка с бумажными обрезками из-под фотографий. Чёрные поперечные полоски и прямоугольники с карандашными крестами. Он один поднял, а с другой стороны увидел пальцы молодой женщины без браслета, маленький белый край манжеты и ещё какой-то очень белый провал. Сразу захотелось вглядеться в чужую жизнь, от которой так мало осталось на бумажке. Он сунул находку в спичечный коробок. У себя в комнатушке он копил такие кусочки лиц. Раз старуха из газетного киоска сожгла у него под носом целое собрание довоенных утренников, оставленных прежним хозяином. Он успел выпросить только футболиста с розеткой на груди. Внутри розетки чернилами были нарисованы очки, никому больше не смешные.

Девушка в ватнике передвинула белую стойку, села и нагнулась смотреть сквозь неё к двери. Под локтем у неё болтался чёрный хвостик тонкого ремня.

— Соня! — крикнул из зала Кашин. — Обещала скамеечку, она где?

— Да вон под тобой. Ты её как раз пнул.

Последний ответ раздался совсем рядом с Аркадием. Соня стояла у него за спиной. Она успела выбраться из своего ватника, накинув серый джемпер, и теперь оказалась совсем другой, уже не такой лёгкой и смешливой, как сперва.

— А я смотрю, то ты сидишь, то ты стоишь, — замялся он, оборачиваясь опять к стойке в коридоре.

— Это Нелля. Ты нас за одного человека считал? Почему-то ей все с ходу отдают мои деньги, а как чтоб колготки новые купить, мать мне самой давала.

Из коридора крикнули:

— Молодой человек! Женщину, которая будет всё портить, надо узнать сразу, давайте повторим.

И фотограф со стойкой вышла к ним. Ватник Сони был у неё на руке. Она сунула руки в рукава и натянула ватник передом назад, и упёрлась подбородком в воротник.

— Вы вступаете в брак добровольно?

Аркадий от возмущения хрюкнул. Никто не ждал от него этого, из него будто от удовольствия вдруг вырвалась привычка быть везде мальчишкой, которому полагается смеяться, когда шутят взрослые. Соня с фотографом и впрямь не были похожи, как он их спутал? Нелля была намного старше. Под правым глазом кожа собиралась веером в крупные лучи, от этого глаз всё время жмурился на свет.

— Я людей здесь сниму, — продолжила Нелля. — Как свадьбу, по пояс. У меня все на свадьбах фотографируются веселее, если знают, за что мне платят. За общее фото. Только уговор есть, и с тобой, Сонь, тоже. Заказавший себе карточку за неё платит сам. А кто откажется — тот спокойно встанет со стула и уйдёт, правильно? Моё место всегда там, где никто не споткнётся. Ну, согласен? А что ты так здорово выдумал с этим птичьим носом?

Она была в клубе. В тёмном платье, возле стенки. Как же он её не запомнил! Всё шуточки свои выдумывает, а людей толком не видит. Аркадий пересел туда, где прежде сидел Кашин. В коридоре сквозь внутреннее окно было видно, как одна из швей развешивает на круглом манекене плащ с высоким лакированным воротником. Манекен покачивался. Блестящее мокрое плечо то и дело возникало над занавеской и убиралось обратно. Кашин у него за спиной медленно подвинул стул. Аркадий ощутил, как без единого слова его готовят к тому, что будет сейчас.

— Тебе до скольки можно? — спросила Соня.

— Мне можно сколько угодно. Что я тут, один такой маленький, что ли?

— Один, — сказала Нелля. — Хочешь, в фото старше сделаю?

— И так сойдёт.

— Тогда сядь со всеми. Тебя не надо на табуретке прятать, он же сейчас здесь задохнётся, — добавила она Кашину.

Кашин стал на одно колено, поставил возле стула свою потёртую коричневую коробку. Согнулся посмотреть, что у него там внутри, и встал, не поднимая головы, так что Аркадий сверху видел, как легко, одним приёмом разогнулись эти немолодые колени. Сцена ведь даёт человеку возможность так подниматься, подумал он. Вроде бы тебе уже шестьдесят, и зубов нет, а ты знаешь, как это делается, значит, тебе радоваться ещё лет семьдесят.

— Никаких табуреток. Артист сидит, куда полагается, — сообщил он. — А ты, Аркашка, если обманешь, не беспокойся. Прощение придумано для таких удачных случаев.

Точно так же на отцовском дне рождения никто не ждал, что Аркадий возьмёт к себе на колени тётиного младенца, но все уже договорились, как смешно и хорошо у него это выйдет. Он успел спросить:

— А за кого мне два слова сказать?

Кашин приложил руку ко рту. Затем улыбнулся во всю ширину, словно показывал ту золотую коронку, которой там давно уже не было. Аркадий вдруг понял, что Леонид не знает, сколько ему лет, и никогда ещё не спросил.

— Расскажут, — сказал Кашин. — Я тебя потому и позвал, что ты не полезешь вперёд, пока тебе никто ничего не сказал.

Глава 3. Чужой локоть

За семь лет до того, как покойная Римма Юдина вызвала живого человека, её сыну Павлу стало некуда поставить левый локоть. В двадцатых числах октября 2019 года он затягивал шнур на четырёх склеенных углах рамы, когда мать открыла дверь заказчице. Пришлось прижать локоть к боку. Заказчица боком протиснулась в мастерскую. Павел отодвинулся, мать повернулась, скатанный под мышкой у женщины рулон больно ткнул его под ухо. На четверть оборота шнура у него ушло минуты три. Что дальше делать с собственной жизнью, он тогда ещё не знал, зато прекрасно понимал, отчего в его возрасте начинают ненавидеть вполне невинных людей.

— Давайте я вас с другой стороны пропущу, — сказал он.

Женщина посмотрела, куда он показывает. Между стеной и верстаком оставалась щель в ладонь.

— Предлагаете мне самой свернуться трубочкой?

Рулон она держала, как хлеб под мышкой, и один мятый край подрагивал в такт её дыханию. Это была длинная женщина в пуховой жилетке, рано и очень красиво поседевшая. Серебряные волосы она коротко стригла кругом головы, между прядями высоко торчали розовые уши. Павел извинился и снял с подоконника свои коробки. Женщина шагнула к нему, чтобы положить рулон, но мать ухватила её за жилетку и осторожно повернула вправо.