Обратный сеанс

— Там у Паши морилка не высохла. Сюда давайте. Я принесу гладильную.

За дверцей самого узкого шкафа стояла складная гладильная доска. Пёстрый чехол весь был в точках от клея. Мать застелила его чистой бязью, и посетительница отдала ей рулон.

— Хотите, отгадаем, что там? — предложила Римма. — Паша, говори.

— Главная труба от маленького парохода.

Когда-то они играли по-настоящему, делали ставки. Кто, не раскрыв, догадается, что хотят обрамить, тот идёт за общими пирожками и сдачу оставляет себе. С холстами полагалось угадывать хотя бы, что на них написано. Однажды среди пыльных роз и лошадей оказался протез уха в прозрачной коробочке; никто не угадал. Оказалось, заказчику всего лишь нужна рамка для объяснительной таблички на выставку слуховых аппаратов. Смеялись они над этим с матерью несколько лет. Особенно Римму веселила твёрдая Пашина уверенность, что ухо привёз художник.

Под резинками, обтягивавшими рулон, шли две рыжие полосы. Мать вынула из фартука тупую линейку, просунула под первую резинку и рассекла ножницами по дереву; бумагу не задела. На внешнем листе открылось такое знакомое с детства жирное пятно от машинного масла, что Павел почуял запах. Пахло, однако, духами с ладони сероволосой. Оксана Рябова, так она представилась матери. В её руках большой лист, освободившись, сразу лёг по старой складке пополам.

— Плохое место, — сказала она расстроенно. — Остальные лучше.

На полусогнутом листе стояла нарисованная цветным карандашом женщина с сумкой кондуктора. Одна нога на тротуаре, другая в автобусе. От фуражки по глазу вверх шла косая складка. Рядом неряшливым фиолетовым почерком было написано: «Тамара Тимофеевна выезжает из дому». Павел заметил странный нос — задирался, как от неприятного запаха. Живая дочь Тамары Тимофеевны ничем не походила на портрет, кроме носа.

Она развернула ещё. Слева пассажиры тщетно пытались пронести козла на верёвке мимо двери, где их встречала Тамара Тимофеевна с дыроколом. Справа две девчушки в одинаковых шубах держали посреди прохода здоровенную трубу.

— Вот и труба. А вы говорили, — сказал Павел.

— Это мы с двоюродной, контрабас везём. У брата, который рисовал, музыкального образования малость не хватало.

Дальше начиналось самое интересное — из-под отогнутой бумажной дверцы вываливался заяц с проездным. Дочь кондуктора придержала тонкое ухо, чтобы не оторвалось, а Римма подложила под сгиб чистый лист картона. Павел сдвинул клеёнку со своей половины ещё на ладонь и поставил чашки на пол, под ноги. На этот раз он охотно уступил бы им весь стол. Рисунок продолжался за краем доски. Люди на каждой сцепке листов передавали друг другу то банку с огурцами, то чей-то красный резиновый сапог. А один мужчина, вечно в том же костюме из семидесятых, опаздывал на каждой остановке.

— В автопарке у матери висело, коллеги пририсовывали. У неё скоро восемьдесят, зрение ещё хорошее, а пальцами этот свиток еле тянет. Мне бы книжку сделать. Чтоб, если остановилась на сапоге, так сапог и остался. Можно?

— Приходите к нам с мамой, — сказала Римма. — Будет примерять.

— Вот ещё, подарок выбирай себе сама! Да и не признается она, что пальцы плохо гнутся. Лучше я побуду у вас за маму.

Они засмеялись, мать и приезжая, и сразу стали заодно. Павел помог свернуть дальний, ещё не читанный конец. На листах уже были поперечные сгибы, но некоторые делили автобусы пополам. Узнать бы, что на обороте. Римма, чтобы его увидеть, приподняла бязь со своего края. Фиксатор на ножке доски щёлкнул, один конец поехал к полу. Паша успел поймать рулон. Оксана подхватила Римму, которая присела ловить бумагу и потеряла равновесие. Они замерли, глядя друг на друга. Мать сидела у женщины на руках, маленькая, разъярённая.

— Вы меня вниз опустите, — сказала она. — Я оттуда сама распоряжусь.

Оксана поставила её на пол. Доской никого не ударило, рисунки не помялись. Паша, расчищая место, снял с верстака свою раму; рант на одном из углов уже успел разойтись под шнуром. Надо было сразу затянуть получше. В чашку, стоявшую на полу, свесилась бордовая нитка: катушка скатилась с доски, и мокрый конец уже распушился красным мхом.

Пока женщины договаривались, он выдернул край из чашки, отмотал намокшее и завязал ниткой обтрепавшийся манжет рубашки. Мать, конечно, сумеет сделать эту книжку. Он только сейчас понял, что давно уже всем, кто приходил к ним, казалось, будто на тесноте дело и держится. Вот бы разойтись с матерью по углам пошире; хоть бы сперва и в чужом помещении. Кругом вначале будет холодно, инструменты понадобится к чему-то прибивать. Чудесно. А когда он вздумает поставить локоть, у него впереди ещё останется добрых полметра.

***

После обеда Паша пошёл смотреть мастерскую по объявлению. Сама хозяйка, Нина Ильинична, встретила его в меховой безрукавке поверх вязаного платья. За ней от порога потянулся прилипший к подошве кусок зелёного пластилина. Они вдвоём соскребли его на края старого календаря. До сентября здесь, по выражению хозяйки, крутили головы: работала детская керамическая студия. Дети умели так вмазать пластилин в пол и так хорошо припорошить пылью, что лишь полгода спустя Нина Ильинична в добрых башмаках его подбирала.

— Мне про два соседних помещения на первом сказали. А заодно, если знаете, где тут жильё есть, я бы и квартиру посмотрел.

— Про жильё пойдёшь на ту сторону двора, к Саше. Саша моя сестра. У нас с нею разные ключи и деньги тоже. Сам ей скажи, что от меня. А про работу давай смотреть.

В квартире матери им двоим пока хватало места. Самой тяжёлой частью собственного переселения Павлу представлялся момент, когда он придёт домой и начнёт снимать полки со своих стен на глазах у Риммы. Можно было оставить полки, но тогда мать заставила бы его или тратиться на новые, или возвращаться всякий раз, когда понадобится именно эта книга или отвёртка.

В мастерской были крепкие полы, за снятой раковиной остались выводы для воды. Свет падал со двора, и оба окна смотрели в одну сторону. Стена соседнего здания скоро загородит солнце, зато с утра можно будет различать самые тонкие оттенки дерева. Из коридора Павел заглянул к соседям: пятеро человек шили куртки, рядком стояли безрукие манекены, играло радио. Между комнатами, которые сдавались внаём, был свободный проход. Когда-то их разделяла дверь, на косяке ещё остались петли.

— Если нас двое станет, будет дороже?

— С чего бы? Зимой из-за вас что, вдвое теплее станет? Только я с одного за обоих брать не буду. Каждый за свою комнату отдаёт прежде, чем совсем ко мне переберётся. Вход один, уборку коридора пополам. Покажу, где ваши названия повесить, для каждого места хватит. Кто вас будет двое, если поимённо?

Ему хватило ума не отвечать за Варю. Нина Ильинична записала телефон на обороте календаря, аккуратно загнув левый край с пластилином, и, прежде чем отпустить посетителя, попросила посмотреть её личную керамическую голову. Стояла та в чулане. На серой, немного треснувшей щеке висел настоящий золотой волосок, голова весила пуда полтора. Вылепили дети. Особенно похожим удался женский подбородок, рассечённый надвое; рот был упрямо поджат, а под глазами юные нахалы накатали из глины хорошие такие мешочки.

— Как есть похоже, — сказала Нина Ильинична. — Но домой унести боюсь. Меня, Слава богу, в доме и так довольно.

Паша потянулся к боку головы, чтобы почувствовать, насколько крепко она стоит на дощечке. Хозяйка перехватила его руку.

— Не за уши. У меня за левым мастер расписался.

За ухом он нашёл слово «Сёма». Дети изваяли себе Нину Ильиничну, а подписаться решился Сёма. Хозяйка берегла его подпись не меньше, чем сходство с оригиналом. Паше захотелось показать Варе эту смешную голову.

Из комнаты он позвонил по тому номеру, который сохранял на всякий случай. В этой новой, почти своей пустоте ему слышно было каждый гудок. Варя сняла трубку. В ответ на его предложение она спросила первым делом, сможет ли повесить свою вывеску.

— Да вешай хоть за ухо, — ответил он и рассказал ей про голову.

Она не засмеялась.

— Ты ещё на месте?

— Ну, пока.

— Мне до тебя двадцать минут. Соседке ключ от лавки оставлю и приеду.

— А ты разве не до семи работаешь?

— Я как раз собиралась закрываться, чтобы к тебе зайти посчитать. Мне ведь далеко не всё равно, куда ты Варьку Лощину переселяешь. Дождись.

Он дождался. У Вари были мягкие ботинки, короткое драповое пальто и большой бумажный свёрток с собой, который она просила не класть на пол. До разговора они с ней несколько лет встречались, отдавая друг другу работы. Её резьба и его рамы вполне могли обходиться друг без друга; он всегда считал, что им обоим было бы лучше, если б дело доходило до встречи чаще. Вид у неё был усталый, на лице выступили пятна с улицы. Она прошлась по обеим комнатам, спросила хозяйку, можно ли подвести воду в ту, у которой окно уже, и только тогда развернула свёрток. Там на обыкновенной фанере ждали первого дела буквы «В. ЛОЩИНА», все разные, как от руки однажды вышло, тонкие, с хвостиками.

— Ты же делать умеешь куда посложнее, — сказал Павел.

— Себе хочу такую. А берут по-божески?

Паша назвал плату. Она вскинула брови. Для двоих с устоявшимся делом, может, и ничего, а у неё сейчас не было таких денег. Обратно шли через столовую, где заказывали у них щитки под меню. Взяли по тарелке гречки и компот. Медный завиток стружки дрожал в петле Вариного пальто всякий раз, как она наклонялась к столу. Когда они доели, Варя открыла кошелёк и положила перед ним деньги за свой обед. Павел подвинул мелочь обратно.

— Я тебя в новое дело заманить хочу.

— А мне старую мастерскую надо закрыть прежде. Возьми свои деньги. Вон тот пятак в автомат не суй, по краю щербатый, глотает и не засчитывает. Подожди меня до вечера. Посчитаю, тогда скажу.

Возле матери он за работу сел поздно. Пришёл и увидел, как она, положив на пол полосу бумаги, ползает вдоль неё в толстых серых колготках и щёлкает костяшками пальцев. Переходила от одного нарисованного остановочного павильона к другому, примеряясь к длине листов. Паша устроился на полу рядом. Оттуда их мастерская казалась довольно богатой вещами, впору было заняться распродажей.

— Хоть сейчас выходи замуж, — сказал он. — Многие ведь мечтают о материальном достатке. Обманем кого-нибудь с первого раза.

Мать фыркнула и положила ему в руки прямой, ещё не порезанный лист рисовальной бумаги.

— Согни. Только косточкой не заглаживай, оставь сгиб кругловатый. И тут ещё раз. Одну остановку закрыл, другая осталась перед глазами, понимаешь? А теперь отойди, я с другого конца погляжу.

Он поднял лист. Через четверть часа у них получилась белая гармошка. Паша смотрел с одного конца и видел, как Риммина голова вырастает над совершенно белыми остановками, а потом исчезает за последней, пока она поправляет сгиб. Мать встала, опираясь ладонями на колени, потёрла красный след на ноге.

— Мам, я через две недели съеду. И отсюда тоже. Буду отдельно работать. Надо бы тебе к тому времени место сделать, чтоб больше по полу не ползать. А то приду в воскресенье, тебя вон за такой клетчатый коврик приму.

Она посмотрела на широкую клетку своей юбки, которую подобрала, когда ползала с книжкой. Аккуратно спустила ткань до щиколоток.

— Ты хорошо придумал, — сказала она. — Прямо удивляюсь, отчего ты в детстве так медленно соображал.

Он ждал всего, кроме этого. Уже протянул было к ней руки — не обняться, помочь встать, но она стояла на ногах. Он всё равно не убрал рук. Мать вложила ему в них бумагу, прошла к шкафу и позвонила Оксане.

— Получится ваш автобус, — сказала она. — Только вы мне пообещайте никому не рассказывать, сколько это будет стоить. Дёшево беру. Пока мальчик у меня есть, вдвоём сделаем.

Глава 4. Шесть стульев

К пяти утра Аркадий разобрал четыре венских стула с распродажи в Кимрах. Оставались два других, полученных вместе с реквизитом Кашина. В один из этих двух учитель засовывал фотографии клиентов. Кто его знает, зачем облюбовал такое ненадёжное место, но мальчишкой Аркадий самолично вытаскивал оттуда отцов, братьев и покойных жён, которым Кашин приписывал длинные разговоры о деньгах. На портреты людей в средних летах шёл больший спрос, чем на свадебные: за тридцать лет в доме успевали забыть, как выглядел молодой муж, а толстый и лысый ещё всем был знаком.

Он запорол обивку двух стульев, прежде чем понял, что ищет по цвету дерева, а следовало искать по маленьким дырочкам снизу. У зрительского стула нужно было вызвать долгий бархатистый звук. Сущий пустяк, потянуть спрятанную под сиденьем льняную нитку, которой с другой стороны касалась натёртая канифолью тростинка. А на стуле учителя подобный звук совершенно ни к чему. Там под сиденьем шёл целый ряд мелких дырочек. Мальчишки лазили и вязали нитки, не найдя нужной с первого раза, потом Кашин выругался, забил дырки и никогда больше этот стул зрителям не давал.

Он посветил телефоном под сиденье. В буром дереве проступили жёлтые точки. Аркадий пригляделся к серой перкали. Запустил под край отвёртку и нащупал не бумагу, а сперва кусок марли, старик мастерил кармашки под обивкой для пачки новых карт. Хотел выбросить марлю вместе с отставшими нитками. Она хрустнула. В два сгиба был завёрнут единственный снимок.

Шесть человек за непокрытым столом. Худой мужчина, женщина в платье с подоткнутой под ногу плоской сумкой, женщина помоложе с ресницами, отбрасывающими тень. С краю, вполоборота, мальчишка. Аркадий сразу узнал, для чего этот глупый мальчик так вытянул подбородок: хотел прибавить себе годика два. А фотограф знал бы своё дело, так снял бы эту детскую шею с кадыком отдельно, настолько нечеловеческое делалось усилие, чтобы глядеть на равных. Ближе к середине сидела девушка, не глядевшая на Кашина. Тот придерживал рукой табуретку. Девушка с тёмной скулой выражала всем телом такое равнодушие к тому, удастся ли сеанс, что одним взглядом его опровергала.

Под дырявой обивкой лежало последнее, как выяснилось, изображение, где Аркадий с учителем сидели рядом. На нём два фокусника изо всех сил изображали не имеющих друг к другу отношения людей. Учитель выглядел невыспавшимся, у подбородка с одной стороны пена для бритья просохла светлой полоской. Когда он поджимал губы, там бралась складка, куда он вечно спешил пройтись чистым лезвием второй раз. В тот день, значит, не успел. Аркадий взял телефон и снял на всякий случай и полоску, и свой кадык, потом занялся обратной стороной. «Н. Травина». Старый короткий телефон и цена за повторный отпечаток. Кашин звал её фотокорреспондентом, когда хотел подразнить: Травина терпеть не могла казённых званий. Работа — столько-то, повторный отпечаток — столько-то.

На снимке над дверью горела обыкновенная лампочка. Пока разглядывал, ему вспомнилось щедрое февральское солнце у порога. Между тем пришёл он туда в сентябре или в октябре, это точно. Даже не мёртвому было по силам наврать самому себе о том, что помнил доподлинно. В том году как раз ездил к родне с корзиной наливных яблок. Кашин ухитрялся разрезать такое яблоко белой шёлковой ниткой и оставлял снаружи до подачи совсем целым. Он учил тремя движениями нажимать, отпускать и показывать на нетронутую кожицу. По картинке нетрудно было назначить собственную жизнь такой же целой.

Снимок Аркадий поставил к чашке с недопитым кофе. Ему вдруг захотелось, чтобы кто-нибудь вошёл по-настоящему и обозвал его дураком за устроенное в кухне столпотворение. Он добавил к отправленной Жене фотографии четыре слова: «Кто сидит с Кашиным?» В бумажный конверт вложил снимок, а обёртку из старой марли положил отдельно и выбрался на лестницу. В коридоре босым ступням стало холодно. Он вернулся за носками и тапками и запер квартиру. В пустой квартире за дверью ещё звякнула качнувшаяся на крючке связка запасных ключей.

У бывшего кабинета стояла в сером рабочем пальто Кира Нечаева. Она распоряжалась соседским клубом, в четверти часа ходьбы отсюда. Собственный живот, который никак не удавалось застегнуть под тугими пуговицами, она прикрывала круглым электрическим чайником, зажатым в локте.

— Пришёл свою пустую комнату понюхать? И я бы наутро пришла. Только что ж ты опять без штанов?

Он посмотрел. На нём были клетчатые пижамные штаны. Нечаева померила его взглядом и сунула чайник в пустую руку.

— Делать нечего, хоть чайник почините, гражданин. Всю ночь прошипел, как змея, а кипятка у птиц нет.

По субботам в клубе собирались Кирины голубятники. Одни носили с собой термосы, другие до сих пор ходили с эмалированными кружками и в восемь утра требовали кипятку. В верхнем кабинете с этой недели собирались складывать тёплые одеяла и коробки с игрушками к детскому празднику. Аркадий сам предложил сдать помещение, больше не мог за него платить, а вести такой промысел на собственной кухне ему не позволяла единственная оставшаяся гордость.

— Чинить что?

— Шнур. Новый-то возьмёшь — старый куда? Повесь бирку с моей физиономией, и выкиньте оба в один день.

На этот раз он даже не улыбнулся. Она поглядела ему в глаза внимательнее.

— Куда собрался с утречка?

— Вам это лицо знакомо, Кира Яковлевна?

Снимок он вынул из конверта в тот момент, когда она разогнулась под лампой. Чтобы дать разглядеть, придержал снизу её локоть. Нечаева аккуратно убрала его руку.

— Тут я себя первую ищу. Все так делают, а вслух стесняются сказать. Вот эту даму я вроде видела. Никак не пойму, она со мной в автобусе ездила или коня на скаку принимала у меня в сберкассе. Уж прости.

— У неё были какие-нибудь имена?

— У всех есть какие-нибудь имена. У тебя нет сейчас дела без этого снимка?

Он засунул конверт обратно в карман. У Нечаевой был ключ, который он давно собирался попросить у неё: дубликат от шкафа с их старыми клиентскими книгами. В шкафу лежали также ведомости заплаченных гонораров и два мятых берета старика, переданные ему после смерти Кашина племянником. То, что он заканчивал здесь работу навсегда, может быть, было даже хорошо: разрешалось убрать наконец и береты.

— Ключ от шкафа у людей из электромонтажа, — сказала за него Кира. — Вчера они шкаф вынесли и внизу у пожарного выхода поставили, я их попросила. Он новой двери мешал. А ты знаешь, что к тебе приходят?

— За чем?

— Видно, за тобой. Отдельные граждане даже без денег. Не знали, в общем, что ты съезжаешь. Я сказала одной, что всё, конец. Она мне и говорит, а куда теперь пойти, когда у тебя человек умер и хочется ему чего-нибудь рассказать. На могилу, говорю. Она мне говорит: там сквозит. Я не нашлась, что ей ответить. На такой сквозняк у меня теплоты нет. Ты о ком думаешь?

О Павле, который не просил его ни о чём. О том, что скоро бабе дадут другой телефон и она пойдёт к исправной фирме. Но совсем трезвое соображение всё это заглушило. Если Кира встречала его клиентов у кабинета и отвечала им, то могла и Римму слышать когда-то, и чеки посмотреть. Может быть, это Кира напугала его возмущённым покойником у стула? Сверху до кухонной форточки рукой подать. Один тянет леску, второй говорит. Ещё вчера он прежде всяких потусторонних объяснений проверил бы, кому доступны ключи.

— Кира Яковлевна, ваш молодой человек не интересуется розыгрышами?

— Мой молодой человек семь лет мёртвый лежит, Аркаш.

Ему стало жарко. Он бы лучше получил по лицу. Учитель всей своей фальшивой жизнью так ни разу и не вздумал спрашивать женщину про мужчину напрямик. По руке посмотреть, по тому, кому понесёт авоську, по тому, оглянется ли в пустом зале, когда вытаскивает из кармана лучшую половину конфеты. И рот держать на замке.

— Я про рабочих. Младший-то длинный, как карандаш. Мог быть ваш из клуба.

— Монтажники здесь вообще ни при чём. Вчера с утра пришли, продолбили мне розетку и будут её три недели заделывать. А отчего мне тебе не сказать про мужа, он ведь с тех пор, как лёг на кладбище, никого дурному не научил. У меня в шкафу лежит целый пакет его усов.

— Чего?

— Гримёр был мой муж. Хорошие усы сам вязал, на газе. Любил больше всего царские. Сразу видно, когда у героя лицо кончилось, а усы всё ещё идут. — В глазах у неё блеснула весёлая влага. — Хочешь, дам усы для твоего следующего выступления? Ты же только кабинет отдал. Я тебе книжки-то придержала не для того, чтобы ты их в макулатуру сдал.

Она повела его вниз, не оглядываясь. Вся широкая дорога оставалась для неё свободной, только две девчушки с пакетом кефира на узкой площадке подались к поручню. Кира открыла дверь на запасную лестницу. В нише у поворота упражнялся знакомый трубач. В десятом часу утра он играл на трубе упражнения; здесь эхо получалось во всю стену и не приходилось задевать потолок раструбом. У шкафа работал один из монтажников. По Кириному кивку он отдал ключ. Аркадий открыл дверцу и понял, что пришёл за весьма скудным наследством. У края верхней полки капала ржавая труба. Книжки набухли вправо, как намоченный батон, а крайний берет послужил для них сносной губкой. Он потянул берет к себе и по руке потекла коричневая струя.

— Мне неудобно перед вами, — сказал он и увидел, что прижал мокрую шерсть к груди. — У нас сыровато.

— Снесём сушить к воздуходувке. Сколько там имён?

— Вы за список денег хотите?

— Я хочу, чтоб ты ответил человеку. А то ещё думает, что у вас на небе филиал открылся. Кто хочет, чтобы его оставили в покое, того не тронь. А у кого билет на руках, тому деньги верни. В чём у тебя затруднение?

У него зашевелилась в кармане рука. Ей казалось естественным, что у одинокой женщины, приходящей говорить о покойнике, найдутся ещё деньги на другие приёмы. Ему двадцать лет это казалось тоже естественным. Наоборот, уходившему с выражением облегчения он по молодости ещё совал в карман пару визиток, для друга и знакомого. Потом выяснилось, что отпечатанные визитки часто попадали в больничные тумбочки. Кашин тогда велел остановиться: лучше уж ловить клиента в мнимых сомнениях, чем стать последней бумажкой, которую он увидит у постели. Аркадий бросил визитки, зато обзавёлся обычным номером и поверил, что так честнее.

— Сколько человек-то было?

— Трое. Одна про сквозняк. Один из тех, что всегда хочет кусок побольше, а после у всех по краешку отрезает, потому что никто не даст большой. Говорит, у него к вам личный вопрос о чеке. А третья ничего не хотела, спросила, есть ли кому закрыть осторожно двери. Ей шёлк из шарфа в прошлый раз прищемили. У меня зал свободен в субботу через неделю. Можешь взять, если хочешь им отвечать за двадцать лет.

Стаканы и подстаканники с нижней полки Аркадий оставил клубу. Намокшие книги разложил на складном столе корешками вверх. Распорядительница не уходила, дожидалась, будет ли ей польза от разговора. Можно было прилепить объявление на стене, что дела прекращены, предоплата целиком возвращена, и каждому подтвердить под роспись. Относиться к самому себе как к сгоревшему кинотеатру. Он спрятал в карман засалившийся снимок, убедился, что на нём нет мокрого следа. На липком мокром кончике большого пальца трепетала цветная нитка. Синяя марля под обивкой, плотная как ткань старых фотографических занавесок.

— Мне нужен их последний вопрос, — сказал он. — Меня ведь ни разу никто не спросил, кого именно я всю жизнь слушал. Скажите тем, кто придёт: я их жду в клубе. Один раз. Четырнадцатого.

— Время?

— В три. Я покажу, как мы стучали. Пусть берут свои вопросы, если хотят.

Нечаева не рассмеялась. Записала синим карандашом на крышке старинного чайника «Веденин. 14. 15 ч.» и отлепила от рукава торчащую нитку.

— В три птицы мои. Договорюсь. Кто теперь будет отвечать за твоё обещание перед ними, ты или я?

— Я.

— Тогда напиши на двери. Сам. Чтоб можно было прочитать с лестницы. И с именем, Аркадий. С объявления пропади, а с трёх часов в субботу придут ко мне. Один билет у всех или личное, это ты тоже напиши.

Они поставили мокрые книги веером под струёй тёплого воздуха. Кира обещала забрать тетради в клуб, когда высохнут, и принести в зал к четырнадцатому. Ключ он отдал, сам подписал на полосе упаковочного картона своё имя, адрес клуба и день встречи. Раскаяния не чувствовал, только острое нежелание попасть в чужие глаза в тот момент, когда человек поймёт, что с ним сделали. Профессиональные разоблачители больше всего дорожат секундой, когда зал ахнет. У этих, он знал, никто ахать не станет.