Обратный сеанс

Когда отделался от картона, достал фотографию ещё раз. Старого номера в распоряжении Кашина теперь никак не наберёшь, зато на обороте проглянули под углом слова. Писали на лежавшем сверху втором отпечатке, вдавленные буквы походили на гусиную лапу и твёрдый знак, и под ними — хвост от большой кривой «ы». Он наклонил снимок почти к самому окну на лестнице. Увидел «Рыб». Потом выпрямил, загадка исчезла. Можно было уговорить себя, что таких следов хватит и для Рыбникова, и для Рыбаковой. Всё остальное добавляла охота к готовому ответу.

На вахте он сменил домашние тапки на резиновые галоши для дворника. Вышел во двор в клетчатых штанах, с мёртвым чайником и одним беретом в свежем пакете. Стоял на луже первый жидкий ноябрьский лёд. Две девчушки из подъезда с кефиром в руках обходили лужу по краю. Они шли так медленно, что он привык к плеску под ногами и не сразу услышал Римму. Голос раздался сверху, от окна его квартиры, как у соседки, которой хочется, чтобы ей купили по пути сметаны.

— Вы только ему не рассказывайте всё подряд, — сказала она. — Он теперь за слова хватается.

Другой прохожий задрал бы голову. Он по голосу знал, где она сидит. Продолжала стоять та, неотсюда, кухня, где вокруг чужой табуретки сидели два человека, а газета под гвоздём была настоящей. Он повернулся к своему окну и закрыл глаза.

— Я ещё никому не рассказывал.

— А внизу бумажка?

Она слышала, как он вывешивал листок, или слышала тогда, когда он сам думал об этом теперь, с закрытыми глазами, посреди ноябрьского двора? Он шагнул в лужу. Сапог на нём не было. Вода хлынула через край правой галоши. Глаза от холода открылись сами. Когда он поднял голову, окно было совершенно пусто. На площадке трубач перешёл к звукам без затей и без мелодии. Аркадий снял галошу, вылил воду. Стащил мокрый носок, отжал, и тут ему в голову пришло ещё одно обстоятельство: Паша говорил о мокром правом. Это у него самого был мокрый правый, а тогда намокла Женя. Он быстро сунул босую ногу в галошу и позвонил помощнице. Не спросить, не у неё ли все чувствуют мокрую ногу вчерашним числом, а побыть хоть минуту при чьём-нибудь узнаваемом дыхании.

— Не сейчас, — сказала Женя. — Я с женщиной про твою фотографию поговорю. Но у меня тоже работа, Аркаш. Ты сможешь взять из шкафа мою длинную иглу? Помнишь, она выпала из колчана, закатилась под доску?

— Прямо сейчас вытащу.

— Ну и скажи себе спасибо, что есть на душе что-нибудь проще спиритизма. А не найдёшь — Бог с ней. Я могу ещё одну купить.

Аркадий вернулся к шкафу Нечаевой. Игла лежала поперёк щели под нижним ящиком, извлекать её пришлось отвёрткой. На третий раз получилось. Он вытер иглу рукавом и, чтобы не потерять, воткнул с изнанки в один из беретов Кашина. Не был готов лишиться всех своих подлинных покойников только из-за того, что один из них однажды ответил.

Глава 5. Левое ухо

На другой день после Аркадиева переезда Женя Лапина мыла остатки резиновой курицы в своей кухонной раковине. Пока птица лежала в сумке, она ещё сохраняла какое-то сходство с собой. Мокрая на столе, больше всего она напоминала жёлтый носок, который в жизни не удастся заштопать.

Женя освободила грушу, промыла и положила на чистую тряпку. Продувать пищалку ртом не стала. Один знакомый артист на представлении проглотил пластинку от утиного манка и, по его словам, до самой больницы свистел. Больницы в рассказе менялись, свист оставался.

На кухонном столе кверху ногами лежал щенок. Для его спины послужила старая рукавица, с изнанки ещё сохранявшая очертания пальцев. Остальное Женя сделала из обрезков искусственного меха, обтянула голову коротким рыжим ворсом и очень удачно изобразила припухлую щенячью брылю. Уши оказались труднее. Одно свешивалось над глазом, как мокрая заплата. Второе, пятнистое, должно было отпасть и обнаружиться в самом для щенка неожиданном месте. Вся штука заключалась в том, чтобы дети оказались проворнее собаки. Щенок смотрел бы влево, бегал по ширме вправо, обнюхивал пустой горшок, между тем пятнистое ухо весь зал видел у него на хвосте.

В одиночку это у Жени почти получалось. Левой рукой, взяв щенка за трость, она приподняла его над головой. Правой выдернула тонкий усик из шва за ухом. Ухо осталось у неё в руке. Женя вслепую прицепила его к проволочной петельке у хвоста. Петелька не вошла с первого раза, зато обе её холодные руки успели согреться, будто она каким-то непостижимым образом развела при помощи одной собаки костёр. Ноги у щенка висели. В зеркало над столом был виден человек с перекошенной физиономией и пятилапое животное, умершее при попытке залезть этому человеку на голову.

— Ну хорошо, — сказала она вслух. — И ты молодец, и я тоже.

Аркадию она обычно отдавала куклу, себе оставляла пищалку. Он первый отыскал бы собачью походку. Каждый из них уложился бы в полдня, а на площади сказали бы: какой хороший артист приезжал, с ним ещё была эта рыжая. Рыжей Женя стала всего два года назад и успела от прозвища устать.

Она набрала Надю.

— У тебя во дворе сегодня найдётся один ребёнок?

— Имеется в наличии. Учти, свой. Сегодня во вторую смену, до полудня он наш.

— Мне нужен чужой.

— По отношению к тебе вполне чужой. До обеда приходи. Только если моему сыну опять придётся изображать диван, он денег возьмёт.

На прошлый день рождения Федя попросился к Жене за кулисы. Она пообещала ему роль, а в пьесе, с которой они гастролировали, оставалось свободным одно место — под шёлковой собачонкой. Служить диваном, пока у тебя на спине месит лапами тряпичная такса, Феде понравилось. Счёт он выставил потом, когда услышал, сколько заплатили водителю за то, чтоб тот привёз в театр настоящий диван.

В коробку Женя уложила щенка, палки, пищалку и левый сценический ботинок. Из этого башмака в новой истории щенка должны были выгонять на снег. На дне ещё валялся газетный комок со старого выступления. Выбросила его, положила в карман надкусанный сырник и пошла к Наде.

За застеклённой дверью бывшей колясочной пахло свежими опилками. Надина мать Тоня держала здесь зимой георгины и две разборные кровати. Теперь у входа стояли тиски для починки велосипедов и четыре низких скамьи, а во второй комнатке под жёлтой лампой сохли вымытые стены.

— Давай сегодня в холодной, — сказала Надя. — Там никто тебе не помешает.

— Ты меня позвала собаку испытывать или технику отопления?

— Сперва то, что подешевле. Если щенок получится, Федьку можешь отпустить. Батарею он не починит.

Мальчик с торчащим капюшоном стоял у них за спиной и смотрел на коробку. Ему было девять. В прошлый раз он умел одной щекой вытолкнуть соломинку через дырку от выпавшего зуба. Теперь ему мешали улыбаться крупные передние резцы, будто взятые у мальчика постарше напрокат.

Занавеску они перекинули через бельевой шнур в углу велосипедной. Сквозь клеёнку просвечивала цветная Женина куртка. Пришлось раздеться до чёрной кофты и выровнять край ширмы по самой низкой дверной ручке, которую она выломала бы затылком, если бы сразу её не заметила. Федя стоял в трёх шагах. За ним мать пыталась приготовить экран телефона к съёмке, но он оглянулся и попросил убрать.

— Тогда начинаем, — сказала Женя.

Щенок высунул кончик рыжей морды. Федя снаружи молчал. Женя провела по самому краю ширмы мохнатым подбородком, щенок медленно вылез весь, сердито плюхнулся на живот и лёг. Из нового устройства под тростью выдавить голос ещё не получалось. Женя терпеть не могла взрослых, лающих за игрушечных собак, и пустила в ход ногти. Ногти забежали по изнанке клеёнки и сделали маленький шорох.

— Он спит?

— Смотри, — сказала Надя.

— Мама, я смотрю. Я спросил его.

Щенок медленно, очень медленно повернулся спиной к Феде и стал чесать себе шею о ширму. Женя сбросила ухо, впервые безошибочно подцепила к хвосту. Красное пятно вылезло у щенка за спиной. Теперь он был счастлив, он нашёл наконец нужное место, о которое мог тереться, и знай заглядывал то себе под брюхо, то в ботинок, то за угол дверцы. Женя выделывала это почти весело: крошечная кухня, шкаф, на котором приходилось поминутно подбирать опрокинутые чашки, делали щенка неуклюжим, а здесь, на широкой свободной сценке, он вполне справлялся с собственным телом.

— Под левым боком, — сказал Федя. — Девушка, у вас там иголка торчит.

Она отдёрнула руку. По левому боку щенка поползла тень её обнажённого локтя. Надя приложила палец к губам.

— Три подушки, три! — заговорила Женя за щенка мальчишеским голосом. — Мне бы всего три подушки, на каждую лапу по одной…

— У него же четыре, — сказал Федя.

— А ухо? — растерянно спросила она.

Ответил он не сразу. По клеёнке, которую Женя только что скребла изнутри, пробежали с другой стороны детские ногти. Невидимый зверь догонял собаку. Фединого лица она за щенком не видела, только слышала, как он подвывает от усердия, а потом сердито сопит. Из-под самого края ширмы он выговорил басом:

— Ну чего разрычался? Тебе же дали.

Надя расхохоталась. Не выпуская трости из левой руки, Женя правой сжала грушу в ящике. Щенок чихнул, тоненько взвизгнул. Мальчик отскочил. Тогда Женя отцепила пятнистое ухо и с ним забралась правой рукой в ботинок. Выкинула ухо из-за голенища. Незнакомец в старом ботинке затопал, замахнулся… и полетел на пол. Федя бросился, подхватил его, встал на цыпочки и поставил на край ширмы. Деревянная нога прожила лишнюю секунду, которой не было ни на одной репетиции. Щенок перевалился на спасённый башмак и заснул.

— А он чего на хозяина рычал? — спросил мальчик и полез к ней за занавеску.

***

За маленьким столом в Надиной подсобке они ели короткие рожки с помидорами. Федя поймал хлебом тянущуюся из тарелки нитку расплавленного сыра. Женя съела две порции, а надкусанный сырник так и остался в кармане.

— Значит, я делала всё непонятно, — сказала она. — Никакого хозяина там не было.

— А кто второй за ним бежал? — спросил Федя. — Я ему хозяина прибежал. Он ему насовал корму в ботинок, а этот ещё не знал. Вот и рычал.

— Кто из них насовал?

Федя отложил вилку. Последним человеком на свете, с которым стоило было обсуждать собак, по его лицу выходила сама Женя.

— Хозяин щенку. Чего себе в ботинки корм класть? Мама, скажи ей.

— Есть мнение дать ребёнку доесть. Идея, кстати, мне нравится. Когда у тебя этот ботинок упал, Федя прямо полез его спасать. А когда ты ему ухо туда, ухо сюда, я не успевала. Свет откуда будет?

— Если днём — откуда был. Вечером из окна темно, можно направить твою лампу на стенку. Потом привезу свою. Сколько вы сюда можете пустить?

— Человек двенадцать. Это если по два на скамейку, а я ещё соседские принесу. Ты кого имеешь в виду? На первое представление народу и здесь хватает.

Надя потянулась к стопке картонных кругов от мебельной упаковки. На первом сохранилась бледная печать «Верх». Женя вчера прикидывала, сколько ей дадут за такое представление. Конечно, меньше, чем она получала у Аркаши за полчаса, если надо было сыграть ещё одну скорбящую в зале. Федя наклонился над пустой тарелкой и окунул чёлку в сыр.

— Четыре скамейки по два — восемь, — сказал он.

— Я тебе про соседских. И стулья прихватят. Ты думаешь, я не умею посчитать?

— Я ничего не думаю. Я ухо пойду поищу.

Он вытер со лба сыр рукавом и побежал в мастерскую. Когда ботинок подняли, пятнистое ухо куда-то сгинуло. Женя позволила искать, хотя совсем не была уверена, что мальчик удержится и не разберёт щенка целиком. На столе у Нади среди картонок лежал кусок широкой синей резинки с двумя прорезями. Женя запустила в него пальцы и надела себе на кисть, как браслет. Если утопить в нём куриное лёгкое, правой рукой можно будет двигать ухо и в этот же момент прижимать грушу левой к животу.

— У меня просьба, — сказала она. — На афише я одна. Вот так: Евгения Лапина. Не «мы вам привозим», не «театр Аркадия». И без «развлекает маленьких друзей».

— Развлекает наших молодых кредиторов, — согласилась Надя. Она взяла картонный круг и маркер. — А пёс как называется?

— Раньше назывался «Щенок на трёх подушках».

— А теперь?

За дверью мальчик стучал пустым башмаком, велел кому-то вылезать. Можно было не видеть картинки: вслед за тяжёлым шарканьем старой подошвы бежали четыре лёгкие лапы. Вот бы так озвучить это на показе.

— «Кому ухо?» — сказала она. — Раз уж одну половину мне помог сыграть твой сын.

Надя принялась писать широкими печатными буквами. Женя за её плечом узнала редкое удовольствие — видеть собственную фамилию, начатую другой рукой, и не бояться, что рядом появится имя ещё кого-нибудь, без кого люди не захотят прийти. «Кукольная история Евгении Лапиной». Выше Надя оставила место для рисунка и двух коротких слов.

— Ещё одна просьба, — сказала она уже тише. — Вешать пока не станем. Я хочу язык собаке пришить и попробовать свет.

— Детей ты не обманешь, — сказала Надя вполне добродушно. — Они, если обманула, прямо на сцене тебе это скажут. Чего страшного-то?

Дверь велосипедной с треском отворилась. Федя держал старый ботинок за каблук. Другой рукой он прижимал к груди пятнистое ухо. Блестела металлическая шайба в подошве, и Женя вдруг вспомнила, зачем её туда вбили.

— Там под ногой что-то брякает. Она из ботинка разговаривает. Вот, слушайте.

С минуту Женя не могла поднять глаз. В комнате над Аркадиевой квартирой подошву с шайбой знали по звуку двое. Для короткого щелчка, которого дожидался Аркадий, требовалось упереться каблуком в ножку стола. Тёплая мягкая ступня иначе подавала сигнал, чем рука. Мальчик повозил подошвой по консервной банке, прислушался и посмотрел на Женю.

— Да я знаю, — сказала она. — Я сама её туда засунула.

Глава 6. Полочка на живую

Пока Белла Андреевна была жива, к ней в кухню приходили женщины с одним поднятым плечом. Так получалось, если нужно сперва удержать между сумкой и боком заказ, потом нажать рукой на звонок, а локтем не позвонить соседке. По движению плеча Соня знала, повесить ли на крючок пустую сумку, развернуть ли на полу газету для сапог. Клиенткам спускаться на первый этаж в примерочную было лень, а мать никому не умела отказать, когда у неё просили что-нибудь переделать на живую.

В феврале девяносто девятого пришла Серафима Леонтьевна, которая жила за рекой, в дублёнке с двумя обвисшими передними карманами. В случае надобности она могла вынести в таких карманах из магазина двух живых карасей и хлеб. Вынула она оттуда завёрнутый в газету маленький чёрный жилет. Дублёнку отдала Соне и пыталась, наступая себе на пятку, стянуть отсыревший сапог. Пальцы у неё почти не сгибались.

— Нажать на каблук? — предложила Соня.

— Тяжёлая ты поди.

— Да у меня весу пятьдесят три кило. И те не в пятках.

Ухватили наконец за голенище, сдёрнули. К чулку Серафимы прилипла стелька, а из кухни уже позвал знакомый тёплый голос:

— Жемчужина моя, что ты им там делаешь?

Жемчужиной у матери мог стать и горький пьяница, заснувший у них под дверью в парадном, если ему невзначай довелось попасть на праздник, на который наряжались. Белла получала заказ и начинала обихаживать вещь ещё на человеке. Руки её надо было видеть. По тому, как сердито Белла сдвигала горшок с алоэ, первая заказчица уже знала: сейчас положит рядом с собою и всю длину обновки прикинет. Тогда же она слезла с табурета с рулоном мучного цвета дерматина, посадила заказчицу, сама опустилась на колени и стала разворачивать газету на маленьком свободном пространстве между двумя чужими ногами. Казалось, спокойно могла жить и там.

Жилет был детский. На груди фиолетовая шёлковая вышивка в виде цветущей ветки с неправильным числом лепестков. Ребёнку, который его носил, пришлось бы застёгиваться хоть и кривовато, но самому, потому что пуговицы были большие, с царскими орлами. Соня над ними присвистнула. Белла попросила принести напёрсток, хотя шить пока было нечего, и за маленькие Сонины присвисты уже давно никто не наказывал.

— Митенька в нём играл. Вот такой вот. Он был придворным, — сказала Серафима. — Я ему сказала, делаешь по моему фасону, зато как пряжка блеснёт! Как раз мама, приезжая, привезла пуговицы. Не с тобой ли мы его и шили?

— При мне, при мне. Он у вас нынче где?

— Да уж который год никак не припомнишь, что сказал. Помер он.

Белла поднесла руку к губам. Сначала сторонилась именно тех, у кого умер ребёнок. Потом обжилась и с ними, так что в таких домах её принимали охотнее самых близких родственников. Соня мыла шершавый половник, оставшийся с утра в тазике под мойкой. Вода подавалась рывками; в пятницу напор всегда слабел. Руками с мылом она даже прикасаться к этому детскому жилету не хотела.

— Надо его перешить на Оленькину девочку, — сказала Серафима. — Тоже выходит играть, а на крылья чего-то там не дали денег. Я хочу ей Митин жилет. Не надо трогать, если с изнанки. Разрежьте тут, под мышками. Пусть одна только полочка останется прежняя. Хотя как и разрежешь-то. Мне бы понять, он за то или против.

— Да как вам удобнее, так и быть, — сказала Соня через плечо.

Белла, увидев, что снасти ещё не распутаны, пропустила ответ мимо ушей.

— Ты с ней чай выпей, — сказала мать. — Я свет другой зажгу, у нас в комнате ярче. Без столовой ложки к сахару тебе дают один кусок или сразу два, Фима?

К завтракам людей, которых она не видела по восемь лет, мать готовилась так, что даже Соне неловко было кидать в чай вторую полную чайную ложку сахару, как она любила. Серафима сняла жилет с колен и расправила его на газете. Оттуда выпала замотанная чёрными нитками стекляшка.

— Прожектор, — сказала она, поймав Соню на любопытстве. — Митя у них ходил в грозу, чтобы темноты боялись. С машинкой ходил, проволоку тянул. На конце плафончик. Он мне всегда говорил, мама, бояться стоит, когда на свету вдруг кто-то тронет тебя за больную мозоль. Я ведь столько лет в одной обувке. Как думаете, Митюша сказал бы: мам, давай переделаем? Вам он не подскажет?

Соня никогда не видела Митю. Не знала, был ли он человеком тучным, когда сама уже появилась на свет, или умер вот таким, с полочкой в обтяжку, с пуговицами на животе. Для Серафимы он снова вырос, но в словах её держался попеременно то мужчина в больничной пижаме, то ребёнок, спотыкающийся о свой провод. Мать, ушедшая за светом, видимо, поняла, какую сегодня от неё ждут работу, потому что не торопилась обратно.

— Даже если порежем чуть сбоку, то в другой раз можно сшить, — сказала Соня. — И потом, если умер человек... как я узнаю, какие он слова сказал бы?

— Я думала, вы с мамой вместе?.. Говорили, можно у вас обеих спросить.

Соня прижала ручку чайника, чтобы он перестал свистеть, выключила газ. Пока молчала, пальцы у неё мелко дрожали. Зимним вечером дверь в кухню закрывалась неплотно. Ей почудилось, что соседи на площадке уже знают, что они с матерью сейчас сделают. Мать могла бы махнуть рукой на чужую странность, пришить полосу, получить деньги и утром отвезти подправленный жилет хозяйке. Но в комнате загорелась лампа. Прозвучали четыре простые ноты, наигранные ногтями по поднятому стеклянному подносу, из-под которого выдернули полотенце. Так Белла подзывала дочь.

Теперь можно было позвать соседей, объявить ей, что ей двадцать два сейчас исполнится и можно эту игру прекратить. Серафима, устав ждать, потянула руку к перешиваемому жилету. Она смотрела на вытертый бархат, а у Сони в руке была холодная ручка чайника.

Она окликнула мать таким голосом, каким обещала маленьким детям летом в скверике устроить второе представление, если они не будут лезть на неподвижные ещё качели.

— Ай, мам, глянь.

Белла подошла к порогу. Из кухни было прекрасно видно её извинительно вздёрнутое плечо; она знала, чего дочь ей никогда не простит, и всё-таки ждала, какие слова выйдут из неё сегодня. Соня кивнула. Мать взяла с гладильной доски моток толстой серой резинки и стала наматывать на локоть.

— Скажите имя, — попросила она Серафиму. — У меня шнурок запутался, сама не поворачивайтесь. Я здесь потише.

— Дмитрий.

Соня села, согнула голову так, что её собственные колени с мытого полу пришли как раз под глаза. От газовой конфорки потянуло резким тёплым воздухом. В комнате в самом деле кто-то тихо заплакал, но это была она сама, дышащая через нос с насморком.

— Ма, — подала она голос, не стараясь влезть в мальчишечий ломкий тенор. — Когда буду ходить без лампочки, тогда и бойся. А здесь чего? Давай ей. Кому-нибудь же надо на свет выходить.

Женщина долго смотрела в бок белой швейной машины, потому что оттуда, за высокой её спинкой, шёл для неё голос. Она нуждалась в таком жилете, думала Соня, а они с матерью дали ей ребёнка. Она встала, придерживая чулок, на который налипла злополучная стелька, и подкинула на мокрой ладони стеклянную бусину.

— Тут опять ты это, Митенька, чтоб я на свет? Можно я тебя возьму за руку?

Стало душно. Из комнаты донёсся глухой звон: кольца для штор упали, сдвинутые Беллиным локтем. Мать никогда так не промахивалась. Соня положила руку на руку Серафиме Леонтьевне, потому что та уже её протянула и смело смотрела в сторону машины, где горел единственный свет. Держать эту горячую, бугристую от косточек лапу оказалось проще, чем ждать, пока она опустится на пустое место.

В комнате загорелся верхний свет. Белла вернулась с сантиметром на шее. Денег в тот день она не взяла. Записала на полоске бумаги рост Олиной девочки, её талию и — откуда могла знать? — длину голой спины от самого седьмого позвонка до ремешка юбки. Через три дня Серафима принесла им пятьдесят рублей за переделку, ещё тридцать за Митины хлопоты и коробочку немецкой пудры.

— Ты лучше развёртывай пудру себе, — сказала Соня. — Небось Митя тебе и цвет выбрал?

— Я ей два раза говорила, никаких мне хлопот. Не делай людей дурнее, чем они есть, — ответила мать.

— Она спросила, звала ли я его ещё. И сам ли он сказал про свет. А я теперь ей что говорю? Ты знаешь, прошлым летом я ей юбку латала, на правом боку прожгла утюгом. Ей же не сказала, что так ей покойный велел. Распорола и купила новую ткань. А здесь я чем распорю?

— Закончила? На, достань погладить синие брюки. Девочке твоей Серафиминой кроме жилетки ещё надо синенькие бархатные панталоны. Она не выставить её хочет на шкаф, а на сцену маленькую. А деньги от неё у тебя в кармане, между прочим.

Серафима дала деньги Соне, которая двумя руками уносила переполненное ведро лоскутов. Ей пришлось выпустить дужку. Зачем-то в коридоре женщина назвала их обеих благодетельницами. От сковородки шёл дым, легко можно было спросить, кто теперь будет доедать скукожившуюся яичницу. Мать кусала хлеб и с удовольствием смотрела, как в нетронутой пудре выступает распущенная полувянущая розочка. Нелля бы сейчас ничего им обеим не присоветовала. Высыпала бы две ложки пурпурной пудры на ладонь и раскрасила мать Снегурочкой.

Пришла на примерку сама девчушка, со скрипом выворачивая руки под готовую полочку. Ольга отдала Соне пуговицу, лежавшую отдельно, и просила прощения за дитя. Взвизгнув от удовольствия, маленькая в новой жилетке села тут же на пол, как кошка, и велела старушке себя щёлкать. Фотоаппарата у них никто не захватил. Тогда девочка разрешила бабушке подмигивать и при этом хлопать в ладоши, как все дети этого прекрасного возраста, в котором дорогой аппарат заменяется одним родственным желанием.

Соня сказала:

— А она про него знает?

Серафима не поняла.

— Про Митю-то? Что он на грозе устраивал.

— Оля, — замялась бабушка, — мы ей никак не говорили, чей это жилет.

— Это жилетка дяди Мити была.

Девочка просунула за верхнюю пуговицу смешно зажатый кулачок и перебрала подкладку.

— А он вылезет?

Соня подхватила её под руки, уж слишком быстро девчонка попятилась. Пальцами раздвинула подкладку и показала Олиной девочке четыре блестящих цветных кружка. Маленькая пришла в восторг. Боялась она, что Митя вылезет из жилета и заберёт себе все богатые блестяшки. Круги в подкладке оказались атласными заплатками, сшитыми Беллой так, чтобы у малышки подмышками никогда ничего не чесалось.