
Полная версия:
Колодезное море
На работу ушло больше времени, чем Дарья ожидала. Она не понимала, почему Борис на каждом движении сердится так, будто все приехали мешать ему, пока он не сказал, что наверху разобрали дом и эти рамы сегодня надо довезти в мастерскую целыми. За разбитые ему не заплатят. Сверху груз спускали по одной раме, ночью; он уже вторые сутки не спал как следует.
— Сейчас сделаем, — сказала Дарья. — Сядьте на минуту. Вы верёвку отпустили.
Он сел, но рук с груза не снял.
Когда нижний край пачки наконец отошёл, Виктор протиснулся к корме. С кормы он спустился в лодку, привязал новую верёвку к носовому кольцу и бросил свободный конец Асе. Лишь после этого Борис освободил старую верёвку на барке. Подводная петля ослабла, и Виктор снял её с камня длинным крюком. Ася удерживала лодку новым концом.
Барка дрогнула и сразу пошла вперёд. Дарья ощутила это не ногами, а плечом: груз, в который она упиралась, неожиданно стал легче. Борис поднял голову.
— Держим ещё, — сказала она. — Сначала поставим назад.
Они закрепили пачку на прежнем месте. Один верхний угол стекла всё же треснул. Борис провёл по трещине пальцем и ничего не сказал. У Дарьи под перчаткой горела ссадина; она не помнила, когда успела содрать кожу.
***За поворотом было широкое место, где можно стоять у камня и не мешать проходящим. Борис поставил барку там. Второго человека он отправил проверить нижние связи груза, а сам принёс на «Сороку», куда уже вернулись Дарья с Виктором, мешочек сухарей и жестяную банку.
— Варенье, — сказал он. — Верхнее. Только густое. Тётка делает, ложка стоит.
Сева посмотрел на банку с таким интересом, что Борис сразу протянул её ему. На крышке было написано синим карандашом: «Слива».
— Ты доску держал? Значит, тебе первому.
Ася приняла подарок, поблагодарила и убрала в сухое место. Дарья сняла перчатку. Ссадина была небольшая, на костяшке; она промыла её из собственной кружки и закрыла пластырем, который нашёлся в рюкзаке. Борис всё это время поглядывал на её инструменты.
— С Виктором давно?
— Второй день.
— И уже работаешь. Умеет он людей устроить.
Виктор улыбнулся, но Дарья ответила сама:
— Мне надо пройти. Вы стояли поперёк.
Борис хмыкнул.
— Тоже верно.
Она спросила про «Долгую воду». Он сразу перестал рассматривать сумку и посмотрел ей в лицо.
— Ты туда за водой?
— За сыном. Артём Корнеев.
— А-а. У Савелия молодой.
Борис присел на борт. Солнца здесь не было, а лицо у него всё равно выглядело обветренным, как у людей, которые весь день работают снаружи.
— Позавчера видел. Они перед узким к краю подходили. Мы как раз одну пачку рам ждали. Твой пришёл, посмотрел наши крепления. Сказал, нижнюю надо ещё раз стянуть.
Он кивнул в сторону барки.
— Что верно, то верно, эту стянуть надо было. А потом я его попросил взять две рамы. Всего две. До нижнего причала, за деньги, мне самому петлю делать. Он отказался.
— Почему?
— На том борту у них люльки. Ходить негде. Я сказал: положим поверх, ничего не будет. Он говорит: люди между ними должны проходить, не будут через стекло лазить. И забрал свою верёвку.
Дарья молчала. Она хорошо знала этот голос сына, хотя Борис его не изображал. Артём мог долго помогать бесплатно, а потом отказать в малом с такой ровностью, что человек чувствовал себя одураченным всем предыдущим добром.
— Значит, он там не просто подаёт? — спросила она.
— Подаёт, когда надо. А ставят по его слову. Савелий только вес спрашивает да когда готовы.
Дарья посмотрела на стеклянные рамы. В одной отразилось её лицо — неровное, поперёк перечёркнутое креплением. Она думала увидеть сына среди чужой команды, объяснить, что сделали его наниматели, услышать, что он понимает только часть. Человек с барки рассказывал о другом: Артём ходил по палубе, выбирал место для груза, отказывал, требовал, чтобы его слушали.
— Куда они дальше? — спросила она.
— На нижний. Куда ещё столько воды. Только за соляным ходом у них остановка была назначена. Один корень там снимать, если откроется.
— Ещё один?
Борис пожал плечами.
— Мне подробности не докладывают. Я ждал, когда они от стенки отойдут. У них матрос говорил: скоро снова к сухому устью. Я ещё спросил, зачем вам туда второй раз, а он сказал — за четвёртым.
— И Артём был рядом?
— Ходил по палубе. Слышал или нет, я откуда знаю.
— Когда они туда придут?
— Сегодня, наверное. Если ветер пустил.
Виктор, до этого молчавший, спросил, не стало ли в соляном ходе теснее после последнего обвала. Борис ответил, что проход свободен, но воздух сильно давит со стороны низкого свода. Его барку развернуло у самого входа; назад он пошёл длинной стороной. Они ещё немного поговорили о камнях и местах для стоянки. Дарья слушала, стараясь понять, сколько времени отделяет их от корабля, но оба называли приметы, которых она не знала.
Когда Борис собрался уходить, она остановила его:
— Вы не видели, корни у них мокрые?
Он посмотрел удивлённо.
— Конечно. Там парень всё время с ведром. Твой на него ещё прикрикнул: нижний край не оставляй. Я тогда подумал, молодой, а уже хозяйничает.
Дарья кивнула и поблагодарила. Ей стало легче от первого слова и тяжелее от всего остального.
Барка отошла первой. Несколько прямоугольников света скользнули по палубе «Сороки», задержались на Асиных руках и ушли в каменную щель. Сева открыл варенье. Оно оказалось густым, сливовым, с крупными кусками кожицы. Он попробовал на кончике ложки и обрадовался так, будто до последней минуты ожидал соли.
— Хорошее, — сказал он. — Будете?
Дарья взяла один сухарь. Ася намазала ей варенье и подала, не спрашивая, голодна ли она. Сладость была сильной, почти резкой после рыбы и хлеба. Дарья жевала медленно, чувствуя, как крошки царапают нёбо.
— Он сказал, что Артём откуда-то наверху брал ещё один? — спросила она Виктора.
— Слышали то же, что я.
— У них хоть предел есть?
Виктор сел рядом, упёршись локтями в колени.
— У Савелия на нижнем люди. Там край упал, весной трещало, а недавно обрушилось. Главные капельники срезало. Сначала из запасов жили, потом стали брать по соседям. Соседи тоже не на пустом море сидят. Теперь он возит.
— Почему вы раньше не сказали?
— Вы спрашивали, где сын и как пройти. Я ответил.
Дарья посмотрела на него. Такой ответ годился для чужого краткого разговора, но они уже ели из одной миски и тащили вместе мокрое полотно.
Он отвёл глаза первым.
— Не хотел, чтобы вы решили, будто я за него оправдываюсь, — сказал он. — Я там людей знаю. И здесь знаю. От этого умнее не стал.
Дарья доела сухарь. На пальце осталась липкая сливовая кожица; она сняла её зубами и вытерла ладонь.
— Я не поеду обратно оттого, что там трудно, — сказала она. — Мне надо увидеть, что он делает. И ему надо меня увидеть.
— Доедем, — ответил Виктор.
На этот раз она не стала добиваться срока. Ася отвязала судно, Сева взял весло. Дарья вернула крюк на место и подняла свою сумку с прохода, чтобы никому не пришлось через неё переступать.
Глава 8. Третий конец
В то утро Артём проснулся раньше, чем его позвали. На «Долгой воде» перестала стучать свободная скоба у лестницы. Пока судно шло, он слышал этот стук даже сквозь сон; теперь тишина означала, что подошли к месту и скоро будут искать его.
Он лежал ещё немного, глядя на нижнюю сторону верхней койки. Между досками была засунута сложенная бумажка. Кто-то до него пытался заткнуть щель, через которую сыпалась пыль. Бумажка высохла, покоробилась и держалась одним углом. Артём прижал её большим пальцем, потом отпустил. Не хватало ещё начать утро с чужой койки.
На палубе было холодно. Он застегнул куртку, прошёл между деревянными люльками и остановился у третьей. Ткань на верхнем срезе потемнела от влаги, но дальний край уже подсыхал. Артём тронул его двумя пальцами и позвал Романа.
Роман, матрос с короткой седой бородой, вышел из-за мачты с кружкой. Он был старше Артёма почти вдвое и не любил, когда его звали через всю палубу. Особенно до завтрака.
— Я час назад смачивал.
— Этот край сухой.
— Сейчас дойду.
— Давайте я. Где ведро?
Роман молча указал под скамью. Артём взял своё чёрное ведро с белой полосой засохшей краски возле ручки. Мать когда-то хотела эту краску отскрести, но так и не собралась: ведро всё равно возили с инструментом. Он забрал его из сарая перед отъездом, набил тряпками, ключами и старым свитером. Мать спросила, неужели сумку нельзя купить. Он ответил, что ведро тоже пригодится. Здесь оно пригодилось раньше сумки.
Артём набрал немного воды из служебного крана, намочил свежий кусок ткани и расправил его поверх среза. Под тканью угадывался неровный рисунок: глубокая выемка сбоку, три коротких выступа рядом. Он узнавал этот корень даже укутанным. Он сам выбрал место под материнским колодцем, сам объяснил Рудневу, откуда будет удобнее снять. Сказал, что дома напарник, машины с водой ходят и на время можно обойтись. Руднев не заставлял его произносить ни одного из этих слов.
Сейчас корень лежал в люльке, закреплённый широкими ремнями. Нижний отросток был направлен над желобом, и с него шла ровная струя. Желоб уводил воду в закрытый металлический бак под палубой. Рядом висела мерная рейка, на которой Роман отмечал уровень утром и вечером. Под ногами Артёма находилось несколько тонн воды, и это ощущалось по тому, как медленно отвечало судно на каждое движение волны.
— Ты мне бы сразу сказал, что сам будешь, — произнёс Роман. — Я бы и чай не оставлял.
— Я сказал, какой край.
— А я сказал, что дойду.
Артём выжал лишнюю воду обратно в ведро. Он понимал, что можно было подождать ещё минуту. Но ждать возле подсохшего среза было невозможно; все слова о коротком рейсе и возвращении домой держались сейчас на этой мокрой ткани.
— Извините, — сказал он. — Я со сна.
Роман кивнул и вернулся к кружке.
У носа Яна раскладывала хлеб на широкую доску. Она надела поверх куртки старый фартук, завязанный двумя узлами: один держал тесёмку, другой прятал оборванный конец. Увидев Артёма, она отодвинула для него ломоть потолще.
— Не бери тот, он Роману, — предупредила она. — Он вчера говорил, что у тебя рука тяжёлая, всем одинаково не отрезаешь.
— Я только себе тоньше.
— Вот потому и говорил. Ему потом на тебя смотреть.
Артём взял свой ломоть. Яна протянула маленькую миску с густой кашей, сняла с его плеча прилипшую нитку и некоторое время держала её между пальцами, не находя, куда деть. Он подставил пустую ладонь. Она положила нитку туда и улыбнулась.
Они познакомились у печи. Он пришёл чинить перекошенную дверцу, а она попросила сперва поесть, потому что от голодного человека только лишние шурупы остаются. С тех пор он трижды чинил ей то, что действительно требовало починки, и дважды то, что прекрасно работало. Яна заметила это на второй раз, но не прогнала.
Теперь её печь осталась на нижнем причале под присмотром сестры. Яна вышла на корабле на последний сбор воды: хлеб для команды, раздача на двух остановках, учёт пустой тары, которую постоянно кто-нибудь забывал вернуть. Она собиралась вернуться раньше, чем сестра успеет окончательно решить, что печь лучше держит жар с приоткрытой заслонкой.
— У тебя от мамы пришло? — спросила она.
Артём покачал головой. Телефон лежал внизу, выключенный. Последний раз он поднимался к связи ещё до того, как передал письмо Виктору. Тогда мать прислала фотографию чужой кривой трубы и спросила, его ли это работа. Он ответил, что не его. Про море не написал.
— Сегодня выход есть, — сказала Яна. — Савелий с верхним уже говорил.
— Знаю.
— Позвони.
— Сначала снимем. Потом поднимусь.
Она вытерла нож, положила его на край доски.
— Ты и прошлый раз собирался после.
Артём доел кашу. Он мог объяснить, что прошлого раза не было: они подошли слишком поздно, потом поднялась вода, потом Роман подвернул ногу и пришлось оставаться у лебёдки. Всё это было правдой. Но Яна спрашивала не о последовательности работ.
— Позвоню, — сказал он.
Она не стала брать с него слово. Подошёл человек с пустой миской, попросил добавки, и Яна вернулась к завтраку.
***Сухое устье находилось под широкой плоской губой камня. Корабль к ней вплотную не подходил: между ним и стенкой работала грузовая лодка. На её дне заранее уложили две поперечины, мягкие прокладки и пустую люльку. Цепь от судовой стрелы проходила через верхний блок; Роман проверял её, медленно выбирая слабину.
Артём стоял в лодке вместе с Валерой, плотником с нижнего причала. Они закрепили лодку двумя концами, но каждый порыв всё равно отводил нос от стены. Сверху пахло землёй. В устье иногда появлялась рука человека, который ждал, когда они закончат.
Савелий Руднев спустился с корабля последним. Он был без куртки, в плотной тёмной рубахе, и нёс небольшой мешок. Подойдя к устью, поднял голову.
— Пётр Иванович! Ещё раз: на этом месте воду сейчас не берёте?
— Не беру я, — ответили сверху. — Насос старый сняли. Мне его всё равно чистить надо.
— А соседние?
— У соседей скважина. Я вам вчера сказал.
Артём посмотрел вверх. Лица хозяина он не видел, только ладонь на мокром краю. Они были здесь накануне, осмотрели корень и оставили отметку на камне. Пётр Иванович не удивлялся морю так, как удивился бы человек, увидевший его впервые. Он хотел знать, сколько заплатят за простой колодца, и можно ли поднять деньги сейчас.
Руднев привязал мешок к спущенной верёвке. Артём знал, что внутри деньги и новая ручка для старого насоса: хозяин просил привезти подходящую. Его поразило, с какой лёгкостью Савелий запомнил эту ручку среди всех остальных дел.
— До конца рейса, — сказал капитан. — Потом ставим обратно. Артём место записал.
— Записал, — подтвердил он.
Наверху потянули мешок. Капитан подождал, пока он исчезнет, затем повернулся к лодке.
— Начинайте.
Корень здесь был короче материнского, зато шире у основания. Нижний отросток напоминал подвёрнутую ступню. Артём провёл по нему мокрой ладонью, проверил ткань, которой они обернули основание, и поднял голову к Роману. Тот держал цепь натянутой, но пока не принимал полный вес.
Первые три корня снимал Валера. Артём помогал, отмечал положение, готовил люльки. Сегодня плотник подал ему короткий плоский резак, показал место и отступил на полшага. Артём понял, что дальше должен сделать сам.
Он не спешил. Сначала провёл пальцем по границе, где белый камень переходил в серый. Выше лежала тонкая розоватая полоса, податливая, как плотный воск, если её долго смачивать. По ней и отделяли. Валера сказал не задевать нижние ходы, не выравнивать неровности для красоты и не позволять корню повернуться, когда отпустит последний участок.
Корень уже охватили цепной стропой и двумя боковыми верёвками. Артём посмотрел на широкий нижний отросток.
— Третий конец куда? — спросил он.
Валера указал на свободный угол лодки.
— Туда прихвати.
— Там слабая доска.
— Я держать буду.
Артём посмотрел на доску. Она была целая, но крепилась к старой треснувшей стойке. Одного рывка могло хватить.
— Давайте к кормовому кольцу. Длиннее, зато не вырвет.
Валера хотел возразить, затем пожал плечами. Они пропустили ещё одну верёвку под каменной ступнёй и отвели назад. Теперь её можно было удержать от поворота отдельно от цепи и двух боковых связей.
Руднев смотрел с края лодки. Он не подгонял. Это Артёму нравилось в нём больше всего: Савелий мог спросить, почему долго, уже после работы, но под рукой стоял молча. Мать, даже когда молчала, умела взглядом показать все способы, которыми он сейчас ошибётся.
Инструмент входил в розовую полосу тяжело. Артём чувствовал, как от камня через рукоять идёт слабая дрожь. Сверху упали песчинки. Потом корень едва заметно опустился, цепь звякнула, и Валера сказал: «Держи». Артём сунул резак в петлю на поясе и ухватил нижнюю верёвку. Корень попытался повернуться, натянул третий конец и остался в прежнем положении.
Из белого отростка пошла вода. Сначала мутная, с мелкими крупинками, потом прозрачная. Она била в лодку, и Артём торопливо подставил таз. Валера завёл край люльки, Роман понемногу потравил цепь. Каменная тяжесть медленно легла на подготовленные поперечины.
В этот момент сверху закричали.
— Пап! Что ты там делаешь?
Голос был женский. Артём поднял голову, держа таз под струёй.
— Я тебе сказал, заняты мы! — отозвался Пётр Иванович.
— У меня в нижнем колодце шланг пустой. Ты опять перекрыл?
Руднев посмотрел наверх. Артём — на него.
— Вы говорили, никто не берёт, — сказал капитан.
— Это дочь, — ответил Пётр Иванович. — Там мелкий колодец, на грядки. Пускай из дома носит, там кран есть.
Вчера он говорил только об одном старом колодце. Артём слышал, как Савелий спрашивал про соседние, и счёл ответ достаточным. Теперь вода пропала и во втором, о котором они ничего не знали.
— У меня теплица! — крикнула женщина. — Пап, ты с кем разговариваешь?
Руднев поднял руку, попросив Артёма подождать. Валера держал люльку, Роман сверху что-то спросил про цепь, но ему никто не ответил.
Артём стоял с наполнявшимся тазом. Он мог сказать, что надо вернуть сейчас, пока они не отошли и корень ещё лежит под собственным срезом. Для этого пришлось бы снова принять вес, поднять, совместить, возможно, потратить весь день. Он знал каждое необходимое движение — и всё равно первым посмотрел на воду в тазу. Она уже доходила почти до края.
— Дома кран работает? — спросил он наверх.
— Работает! — сердито ответил Пётр Иванович. — Я же не ребёнок, чтобы семью без воды оставить.
Женщина говорила ещё что-то, но теперь дальше от края. Артём слышал только голос, не слова. Руднев спокойно попросил хозяина объяснить дочери, что ремонт займёт время, и обещал оплатить шланг от дома, если тот нужен.
Артём перелил воду из таза в приготовленную бочку. Ни он, ни капитан не сказали женщине, что они уносят из-под колодца. Пётр Иванович повторил сверху: «Ремонт здесь, я тебе говорил». Артём позволил этому слову остаться.
Пока цепь поднимала люльку на корабль, он смотрел на пустую розовую чашку в камне. На одном её краю выступила капля, дрогнула и исчезла внутрь. Наверху снова поссорились, уже обычными домашними голосами, и он захотел поскорее отойти, чтобы их не слышать.
***К обеду четвёртый корень стоял на палубе. Артём проверил ткань, наклон нижнего отростка, все три крепления и желоб. Первую мутную воду они собрали отдельно; теперь чистая струя шла в бак. Роман сделал отметку на рейке и сказал, что до верхней черты ещё далеко.
Руднев пришёл к нему с двумя кружками чая. Поставил одну на край люльки, но Артём тут же переставил на скамью: нельзя было оставлять горячее рядом с мокрым срезом, даже если кружка ничего не касалась.
Капитан заметил и кивнул.
— Хорошо взяли.
Артём посмотрел на новый корень.
— С дочерью надо было поговорить.
— Её отец хозяин колодца.
— Она оттуда поливала.
— Теперь будет от дома. Мы за это заплатили. Если бы наверху не было другого крана, я бы не взял.
Артём помнил три других устья. У матери не было крана от общей сети, у Маргариты тоже. Там были привозная вода, соседи, деньги, которые он послал с Виктором. Он не стал напоминать капитану разницу, потому что она прежде всего возвращала разговор к нему самому.
— Когда обратно пойдём? — спросил он.
— Сначала дойдём до нижнего. Посмотрим запас. Тамара должна была собрать людей по домам, а не как прошлый раз — все с разной посудой на одной доске.
— Я про корни.
Руднев прислонился к борту.
— Я слышу. Разгрузим воду, подготовим обратные люльки. Если теперь к верхним устьям повернём, люди будут ещё неделю ждать. Ты же сам это считал.
— Я говорил, после этого рейса.
— Вот этот и закончим. Артём, я тебе хоть один срез дал засушить? Поставил новый корень без тебя? Ты всё видишь. Не начинай спорить с тем, чего ещё нет.
Капитан отпил чай. За его спиной двое матросов переносили сложенный парус; один остановился, поправил хват, второй терпеливо ждал. На «Долгой воде» каждый знал, куда ему идти, и это спокойное устройство работы действовало на Артёма сильнее капитанского голоса.
— Наверх поднимусь, — сказал он. — Позвоню.
Руднев посмотрел на устье. Свет оттуда ещё падал, но лодку уже отвязали от камня и вели к борту.
— Сейчас ветер хорош. На стоянке за ходом есть выход, если открыт. Здесь придётся опять ставиться.
— Я Яне обещал.
— Тогда поезжай. Я без тебя корень не брошу. Только реши сразу, пока лодку не подняли.
Капитан не запретил. От этого стало хуже. Артём мог сейчас позвать Романа, вернуться под устье, подняться к человеку, который скрывал от дочери их работу, и набрать мать. Они потеряли бы сколько-то времени. Возможно, час. Возможно, больше. Он представил её голос, первые вопросы, те места, где придётся говорить правду, а потом — четыре мокрых среза, Янину печь, людей с пустыми бидонами у повреждённого причала.
— На следующей стоянке, — сказал он.
Руднев кивнул и пошёл к корме. Артём остался с чаем, которого почти не чувствовал на вкус.
Яна нашла его там же. Она принесла грязную посуду к ведру для мытья, увидела его лицо и поставила миски на палубу.
— Не позвонил?
— Пошли уже.
Она посмотрела на движущуюся воду у борта.
— Я вижу.
— На следующем выходе.
Яна села на скамью. Артём подвинул ей кружку, но она не взяла.
— Перед отплытием сестра велела тебе сказать, что у Ольги муж с лестницы упал, — сказала она. — До верхнего бака не дойдёт. Надо им отдельно принести, когда вернёмся.
— Принесём.
— И на третьей площадке труба лопнула. Они остаток в кастрюли собирали. Я потому и пошла в рейс — чтобы на обратном пути не выяснилось, что всё уже распределили без них.
Артём слушал. Этих людей он знал: Ольга однажды дала ему сухую куртку, когда он провалился между лодкой и стенкой; её муж смеялся, что куртка теперь обратно не вернётся. Она вернулась, выстиранная, с новой пуговицей. В тот день вода ещё шла по трубе, и никто не считал, сколько нужно на стирку одной вещи.
— Я понимаю, — сказал он.
Яна потерла ладонью переносицу.
— Я знаю. Только я не хотела, чтобы ты сейчас этим прикрылся от разговора с мамой. Это другое дело. Ольге воду я и сама отнесу.
Он посмотрел на неё. Яна сидела усталая, с неровным следом муки у виска; она пекла на корабельной печке ночью, чтобы к раздаче хлеб не успел зачерстветь. Ему хотелось обнять её, отнести миски, сделать всё, что она попросит, лишь бы не стоять перед ней человеком, который уже второй раз отложил звонок.
— Дай сюда, — сказал он, протягивая руку к посуде.
Она подняла миски сама.
— Допей. Потом поможешь.
Она ушла, и Артём не стал её догонять. Он допил холодеющий чай, вымыл кружку в общем тазу и вернулся к люлькам. У материнского корня ткань оставалась мокрой. Он всё равно расправил край, прижал его осторожно, как прижимал утром бумажку в щели над койкой, и задержал ладонь.
Под пальцами было тепло. На другом конце этой воды мать стояла, вероятно, у пустого колодца. Он знал, что мог позвонить ей сегодня, и теперь уже не мог сказать себе, будто случая не было.
Глава 9. Соляной ход
После узкого прохода море снова развернулось перед ними, но простор оказался обманчивым. Впереди шла длинная белая стена, уходившая в воду под небольшим наклоном. Возле её подножия лежали плоские глыбы, покрытые солью. Издалека они напоминали льдины. Между глыбами открывались тёмные протоки, и в каждой вода двигалась по-своему.

