Хозяйка ряда

— На стулья! — кричали там. — Марусь, какой ящик первым? Мальчишка, стой!

Марья схватила за воротник соседского мальчишку, который хотел достать уплывающий мяч. Его посадили на ящик, поверх которого только что уложили дорогую плащёвку. Обычно её хозяйка всякий раз мыла руки с мылом, прежде чем взять отрез. Сейчас она подтолкнула ребёнка подальше на своё сокровище и велела держаться.

Над половиной Нининой доски был натянут холст с заплатой. Её собственный тент, как называл его Аркаша. Холст держал, его ещё осенью мать подшила. Вода шла поверх земли и уже подбиралась к коробкам под столом. Валя вынесла свободную доску от ворот, обхватив обеими руками и положив конец на плечо.

— Хоть бы кто свободный помог! — крикнула она.

Высокий мужчина из масляной кивнул со своего порога. Там уже ставили коробки. У него, как у проводника при посадке, был вид терпеливый: пассажир суетится, а поезд всё равно без тебя никуда не денется.

Валя опустила доску у забитой канавы. Саня, что привозил масло в проходную, посмотрел с другой стороны. Вода подбиралась к ремешкам его сандалий. Через минуту завязки поплыли по щиколоткам.

— Сань, помогай.

— А чего я сделаю? У меня трактор тут в кармане, что ль?

— Ты мне открой тот сарай, где вы продукты на зиму прятали. Я тебе стойку оттуда вынесу, вместе сдвинем.

Саня замялся. За стойку ему придётся отвечать, и у хозяина сарая он ещё ни разу ничего без спроса не брал.

— Если поплывёт к тебе за ворота, стока не хватит, — сказал мужчина из масляной. — Тоже радоваться нечему.

Всё-таки Саня отпер сарай, и вдвоём они приволокли железную стойку. Острый конец просунули под лист, который прижал кирпичи, доску положили под стойку. Валя навалилась на длинный конец и повисла — одна была слишком легка. Марья Ширшова подскочила с края и помогла. Глина с хлюпаньем вскинулась, лист лёг набок, вода пошла к уличному стоку. На выходе из канавы она подхватила два плоских щитка, на которых ещё утром лежал товар. Марья сунулась ловить щиток, пока он не ударил о водосточную решётку. Один она всё-таки выхватила.

Потом она выпустила его. Левая рука у неё заблестела красным от большого пальца до железного браслета. Браслет зацепился за жестяную полоску, которой скрепили треснувший край щитка. Рядом с браслетом кожа разошлась до мяса.

— Жестью как полоснуло. Ох! — сказала она.

Нина принесла полотенце с обувной коробки. Марья крепко прижала его к порезу. Подругу вывели из дождя под навес проходной. К окну с телефоном побежал Витя, прижимая локтём к животу намокшую за пазухой квитанционную книжку.

— Передай Вите, пусть мужу позвонит, — сказала Марья. — Он будет в кооперативе. Вообще скажу тебе, что надо делать: сломать ногу, чтоб слесарей во дворе стало больше. Все кидаются, святые такие.

— Мы сейчас к тебе машину подадим, — сказала Валя.

Марья Ширшова вдруг сделалась серьёзной.

— Мы не подали тогда, когда тебе надо. Помнишь, в мае ты просила подвезти? Ты с матерью ездила на кладбище, так у каждой из нас оказалось чем заняться, у нас с мужем, например, была страшная занятость — собаку на дачу. Ту самую, которая на заднем кресле до сих пор рычит на меня, если ближе ладонь приблизить.

— Ты-то к чему это теперь рассказываешь?

— Мне стыдно. Не видишь, что ли?

Валя выдернула из-за пояса клеёнчатый кошелёк. Снаружи по нему бежала вода, зато бумажки внутри остались сухие.

— Я за машину плачу, — сказала Валя. — Уговорились, Марусь? Кто захочет, мне после отдаст. Хоть рубль. Больше, чем действительно уйдёт, не берём.

Она уже это говорила человеку, который остановился. У него была на крыле лысина побольше, чем на собственной голове, а из машины синим паром сочился светлый табачный дым. Мужчина выбросил сигарету. Все звали его таксистом, хотя таксист, наверное, всё-таки ездит по службе, а этот старичок приезжал на базар к одной продавщице, чтобы стоять возле неё не больше и не меньше трёх раз на неделе. Ширшова не отвертывалась от того, что сейчас погрузится в машину, но всё ещё, как девочка, обидевшись на сестру, смотрела поверх их голов и размахивала здоровой рукой, вызывая кого-то издали.

— Если она соляркой пропахнет, вы после ко мне без претензии, — сказал водитель. — Ездил за горючим на дачу, а там канистра на боку лежала. Сам-то я к вечеру уже не чую. Постелите хоть чего.

Валя взяла с собой запасное полотенце с бельевого прилавка. Когда кузов скрылся за воротами, Нина увидела, что держит в руке мешок, который сорвала с головы, а внутри мокро и пахнет её горячими волосами. При всех тут не могла привести себя в порядок. Она укрылась в проходной и только там выжала подол.

К вечеру остался на земле светлый осадок из соломы и пыли. Марьину коробку с лампочками Нина отнесла под навес и раздвинула мокрые картонные створки. Потом поправила на плечах пальто и пошла по ряду с пустой жестянкой из-под леденцов. Первый сосед кинул монету. В пустой жестянке та долго гремела, описывая всё меньшие круги.

— Это нам или вам? — спросил человек у ворот. Из масляной он высовывался теперь весь, без шапки, голову украсил прозрачным кульком. Ему было, видно, в радость, что даже лоб под кульком остался сухой. Он проверил большим пальцем.

— Вале вернуть за проезд Ширшовой. Хотите, пойдём считайте.

— А если за вами ходить, кто мне заплатит?

— Да и стойте здесь, — сказала Нина.

Одни приносили сухие бумажки, другие по десять раз уточняли, а до какого места всё-таки отвезли Марью и почему Витя из окна до сих пор ничего не сказал. К тому времени, когда Валя вернулась, мокрые деньги Нина переложила сухими, рулончик закрепила булавкой. Брать из него на сдачу ей бы в голову не пришло.

Марью оставили в приёмном покое. Хирург промыл руку и взялся зашивать; муж уже выехал за ней. Шофёр съездил и за обратную дорогу денег не взял, а до больницы Валя с ним рассчиталась, как договорились. Нина дала ему ещё булочку. Ту он охотно принял, положил на приборную доску.

— Давай сюда, сколько отдала, — сказала Нина. — Я отсчитаю. Остальное вернём.

— А если там лишнее, кому ты его будешь возвращать? Тебя не просили за ними ходить.

— Ты сказала «хоть рубль».

— Я имела в виду как приеду. А ты вот набрала, тут уже половина двора домой ушла.

Сверх поездки оказалось шесть тысяч. В жестянку положили кто сколько хотел, одиннадцать человек, большая часть уже ушла и двоих Нина даже в лицо вспомнить не могла. Записывать следовало с самого начала.

— Завтра я их верну, — сказала она. — Что трудно дойти?

Назавтра Ширшова пришла с перевязанной левой кистью. Муж перенёс за неё лампочки и уселся ждать на перевёрнутый ящик. Она подрагивала от бессонной ночи. Когда услышала про излишек, предложила оставить у Вали до будущего дождя.

— А чем вы будете в следующий раз нужду определять? — спросила Нина.

— Тем же способом. Чья рука станет вдвое толще, на той половина денег. А будешь с большим носом, за дорогу переплатим на нос. Кто не хочет — пусть сейчас возьмёт своё и забудет. Вы же все взрослые. Пусть у одного деньги лежат. Дай их мне, я завтра на продукты потрачу, потом у мужа занимай. А Валя вон на машину копит, свои до сих пор сберегла.

Она показала на Валю здоровой рукой. Из одиннадцати скинувшихся четверо стояли рядом. Никто не потянулся к жестянке. Не ходила Валя за ними, копейки ни у кого не просила. И вот сами принесли. Вчера одиннадцати человекам стоило самых разных усилий раскрыть свой кошелёк; сегодня ей предстояло только закрыть крышку. Валя закрыла и опять открыла. Ободок не сел на банку, погнулся.

— Остальных поищу, по ряду пройдусь. Если хоть один захочет забрать, отдам, — сказала Валя.

— И за порог не бойся, половиков-то мыть тебе никто не велит.

На крышке была напечатана красная смородина, три ягоды на веточке. Валя подогнула край плоскогубцами и положила внутрь записку: «Дождевые, 6 т.». На обороте написала столько имён, сколько Нина вспомнила сразу. В середине списка остался прочерк: ни та ни другая не знали имени человека, который сперва сунул карандаш в знак того, что сейчас вернётся, а потом обменял его на деньги. По утрам он приносил жене горячий обед в стеклянной банке, носил в нагрудном кармане опасно отточенный карандаш. На этом и порешили. Напротив черты Валя так и написала: «Карандаш».

Глава 7. Вишнёвый кузов

В сентябре девяносто четвёртого Валя купила машину, только не совсем такую, как себе представляла. Ночью в гараже она казалась вишнёвой. Утром обнаружилось, что крылья разного цвета, левое почти лиловое, правое яркое, как бутылка дешёвого вина на свету. Впрочем, оба удручающих для новой хозяйки оттенка были гораздо ближе к прекрасному, чем истинный цвет крыши. Крыша напоминала сильно потеревшееся одеяло.

«Москвич», принадлежавший прежде человеку из Петровска, занимал теперь половину прохода к сарайчику, куда мать выносила помойное ведро. В первый день мать с величайшим удовольствием выставила на капот холодец в эмалированном тазу. Соседский парень привёл полюбоваться покупкой девчонку, а девчонка уселась на крыло. Пока Валя отворяла окно, джинсовый карман уже прочертил дугу поперёк замазанной шпатлёвкой латки. Аркаша велел поблагодарить девчонку. Теперь хоть знают, какая часть автомобиля выдержит человека.

За машину Валя отдала почти все свои деньги. После того как их таким образом не стало, она наконец почувствовала себя взрослой. Скопленные деньги возлагают обязанности: положить их в приличный конверт, найти в доме место, недосягаемое для того, кто потребует взаймы или предложит удачную торговлю, вынуть вечером и посмотреть, на сколько за прошедший день они подешевели. Если под рукой только три кучки шнурков по цвету и трещина в лобовом стекле, от которой взгляд водителя невольно уходит вбок, жить становится легко. Менять стекло пока не на что. Зато можно открыть дверцу и сесть, даже если ехать совершенно некуда.

Она без конца что-нибудь в машине оставляла специально, чтобы вернуться за этим утром, пока остальные спят. Однажды вышла в шесть за шапкой, там и просидела до половины седьмого с закрытыми глазами. Первый осенний свет входил в стекло сзади и так трогал шею, что ей было жаль рассветать вместе с ним. Чехол на пассажирском подголовнике оказался в ширину на два пальца теснее. Под головой нелепого жирафа ей пришлось распороть предыдущий шов и нашить сзади красную полоску кожи. Других желающих сидеть тут в шесть утра пока не нашлось.

Первой перевозкой на новом автомобиле должна была стать сидячая ванна. Неровный чугунный жбан на опоясанных ржавчиной ножках стоял на нижней площадке двора. Нинкин муж дожидался там Валю и, как только она подъехала, широко расставил руки, чтобы никто не двинулся к багажнику.

— Будете с утками плавать? — спросила Валя, высунув голову из окна.

— Господи, — сказал Аркаша, — а я ведь не ванну покупал. Я покупал у него станину. Ванну он мне хочет подарить.

Позади ванны отвесным тёмным горбом поднималась чугунная часть штамповочного станка. Валя поставила машину на ручной тормоз и выключила двигатель. Стало слышно, как у продавца сипит горло. Он уже пытался приподнять один край ванны, словно хотел лично измерить, сколько лет назад её можно было ещё увезти на легковой машине.

— Я отсюда и налегке едва выеду. У меня ещё вон какой забор за спиной. До свидания.

— Послушай, — Аркаша выставил в дверцу руку, — это ты что же, хочешь сказать, что отдашь меня вместе с моей станиной в полное и безраздельное обладание вот этому?

— А ты хотел её мне на колени? Зачем ты Нине сказал «две железки»? Железки, они в карман рубашки влезают.

Аркаша потёр ладонью подбородок. Потом достал из кузова за спиной у продавца две планки, обёрнутые в промасленную бумагу, и показал Вале: вот эти и требовалось отвезти мастеру, всего-то шесть кило. Станину заберут завтра другой машиной. На сидячую ванну желающих по-прежнему не нашлось. Продавец с досады прикрыл ванну мешковиной, а они уложили планки в багажник. Чтобы выехать со двора, пришлось сперва сдать назад к самым воротам. Аркаша шёл рядом, глядя, не зацепит ли зеркало столб, и всё никак не переставал хохотать. Валя поняла, что про ванну узнает теперь весь город.

Получателем планок был Фёдор Онопко. Вместе с сыном он держал небольшую мастерскую, где Нине обещали сварить каркас для палатки. Им наконец разрешили переделать самодельные навесы в постоянные. За минувшую зиму Нинин старый тент истёрся и теперь протекал как раз над доской с обувью. Ей хотелось помещения, где хотя бы до утра можно оставить обувь и знать, что она высохнет.

— Ты с идеей про обувь попрощайся сразу, — предупредил Онопко. — Если я сделаю тебе дом, дом к утру будет. А оставишь товар, можешь утром один каркас получить. Ни ткань на тенте, ни я за это не отвечаем. На ночь коробки уноси в склад.

Уйти с крупного завода Онопко надумал в тот день, когда на проходную вынесли объявление: пропуска старого образца с понедельника недействительны. Сама работа была прежней, люди те же, а он, получалось, должен заново проситься к своему же станку. На проходную он обиделся на всю жизнь. Впрочем, на весах, рамке для фотографии и на раме будущей палатки его обида никак не сказывалась. Эти вещи он делал хорошо.

Аркаша сдал железки. Нина уже была тут, сидела рядом с Людмилой, женой мастера. За её спиной висела страница календаря с фотографией голой женщины, перелезающей через камни. Поверх одного камня кто-то прикрепил снимок человечка на лыжах: лыжи подломились, человечек летел вперёд и хохотал. Валя машинально поправила загнувшийся угол снимка.

— Оставьте, пожалуйста, как был! — строго сказала Людмила.

— Здесь ему на чужой живот катиться, — сказала Валя.

— Так я сама его туда и пристроила. Живот уже десятый год, куда ж его без мальчишки.

Она отвела ладонь. На углу за календарной женщиной стояло блюдечко с кнопками, можно было за пять секунд приколоть снимок по-человечески. Но деталь эта принадлежала к чужому дому. Видно, мальчишке нравилось на таком месте.

— А мне какую поставите? — спросила она у Фёдора, когда Нина из какого-то остатка в ящике с болтами уже сложила себе будущий каркас.

Мастер посмотрел на часы.

— Хочешь подешевле, ставьте вместе. Стойка будет общая, за середину сэкономите и на железе, и на сварке. За материал вперёд. Квитанцию можно каждой свою. Нам зато работать легче, всё в одном месте.

— Вы лучше нас спросите, кому надо, — сказала Валя. — Одну к другой никаких нет причин приставлять. Сделайте мне поуже. На два с лишним метра передней стенки вполне хватит. Нина в полный рост бывает торговкой, я только до половины торгуюсь.

— Поставишь где?

— У будки, через проход от Нины. Внутри двора.

— Хочет в шёлковый ряд, — сказала Нина. — Сначала я ей пирожки давала, потом она у меня дело отобьёт, а под конец станет говорить: «Женщина, вы куда без очереди?» Ладно, там одно узкое место. Ты с Витей про него говорила?

— Говорила. У них теперь новый заведующий, он будет договоры выдавать. Сначала возьмётся все места перемерять, потом решит. Доска им наша больше не указ.

За самую дорогую в своей жизни покупку Валя уже отдала всё, что скопила, кроме денег на починку крыши. Каркас понадобился, чтобы и зимой было на чём зарабатывать. Место возле ворот требовалось уже для того, чтобы установить каркас. Получалось, чего ни достань — ждут от тебя ещё одного, последнего усилия. Самого досадного, потому что хочется в это время коротко передохнуть.

Ей хотелось иметь две двери. Из передней продавать, в заднюю заносить товар и заезжать с ящиками прямо к порогу. Витя надеялся оставить за местом возле будки узкий проезд, а если место окажется другое, Валя рассчитывала там договориться так же.

— Я тебе сзади сделаю калитку, только подумай, — ответил Фёдор, глядя на Валин чертёж из двух спичек и гнутого гвоздя. — Это второй замок и вторая дверь, которую ты сама же забудешь запереть. Люда, расскажи, что у нас вчера со двора унесли!

Людмила возле пресса взглянула на них недоброжелательно.

— Ты же свой дом без заднего выхода держишь, — заметила Валя. — А как из него убегаешь, когда Людмила с тобой не согласна?

— Не убегаю, — сказал Онопко, — а внук в окно вылезает. Валентина, делай что хочешь. Только оплати, пожалуйста, две двери и два замка. Я сейчас назову цену за всю работу. Если дашь половину вперёд, за сварку дороже не попрошу, хоть бы железо к концу месяца ещё поднялось.

В мае на деньги, отложенные в конверт, к машине досталось бы четыре покрышки. К июлю — три. Ещё немного подожди, и останутся одни колпаки, так что вишнёвый «Москвич» она купила вовремя. Теперь по частям расхватывали будущую крышу.

— У меня сейчас на половину нет, — сказала Валя.

Мастер с женой молчали. Железо им самим без денег никто не выдавал.

— А если за работу отработать? Вы сюда всей семьёй на чём приезжаете?

— Это я, что ли? — Людмила подняла голову. — Он пешком. А мне порой так долго здесь приходится ждать, что до дому потом только на глухом угле еле найдёшь человека, чтобы поймал другого человека и отвёз. Забираю его тоже я. Как сам на улице окажется, видит болт в колее и начинает вспоминать, кому бы такой пригодился. Мы в этом воспоминании потом опаздываем даже на последний автобус.

— Ты во сколько бросаешь? — спросила Валя.

— На «ты» мы с тобой уже наехали? Хорошо. В восемь в будни, в субботу раньше. Дальше что, ты меня на своих шнурках в город потащишь?

— На машине. Если не каждый вечер, а по условию, я за вами приеду. Полезно, когда тебя ждут к назначенному часу.

— Полезно кому? — удивилась Нина.

— Мне. Новичкам всегда советуют ездить, когда некуда спешить. Да я так сроду от дома не отъеду!

Людмила оставила кальку и угольник, посмотрела на свои руки. Они с мужем всё считали, в том числе и друг другу, но на этот раз она ничего у него не спросила.

— У меня мать зимой в Комсомольском посёлке. Жила одна и теперь будет жить одна. Она выезжает сама к нам в субботу, моет голову, сидит. Я бы хотела её отвезти обратно. Каждую неделю. Пешком она до весны больше не дойдёт. Не знаю, сколько за это дают и сколько отдашь ты нам за железо. Хочешь — у моего человека делай две двери. В субботу вечером либо её домой отвезёшь, либо, если она не выйдет из дому, меня к ней.

Несколько поездок никак не оплачивали железа для целого каркаса. Онопко сказал, сколько нужно на материал. Денег, отложенных на покраску крыши машины, как раз хватало. А потом уж он прикинул стоимость сварки и каждой поездки — отдельно дорога и отдельно бензин. Валя всё ждала, что он скажет: «Да я лучше сам найму, кого знаю». Но Людмила, которой в конце концов доверяли мать, сама пододвинула к ней листок.

За материал она отдала из того, что берегла на крышу. Остальную сумму расписали по работам. Часть — при установке, часть — поездками, на срок, пока не рассчитается. Когда расплатятся за раму, мать Людмилы сама решит, как ездить по субботам. Медленно выводя свою фамилию, Валя впервые поняла, что согласилась платить за палатку даже в том случае, если новое начальство участка ей не даст.

Когда они с Ниной вышли, одно крыло «Москвича» горело красным в вечернем свете, другое исчезало в густой сизой тени. Нина обошла машину с передней стороны и, прежде чем сесть, приложила палец к крыше. Сняла с краски мёртвого, высохшего комарика.

— Слушай, если заднее стекло стукнет, это всё нормально, — сказала Валя, выжидая, пока пассажирка пристроится. — Не пугайся. Или садись назад.

— А что-то мне кажется, там ещё страшнее. Я лучше спереди с тобой попугаюсь.

На первом же повороте дверь с той стороны открылась на толщину пальца. Нина шарахнулась и выхватила из сумочки пару крепких шнурков, как будто таким образом всё уже было починено, а следовало только найти, куда прикрутить. Валя остановилась у обочины. Заглушила двигатель. У них обеих очень громко стучало сердце от неожиданной, всё ещё чрезвычайно приятной езды.

— Ты только не завязывай. На Бориной машине со своей дверцей я уже наездилась, — сказала Валя.

Нина посмотрела на шнурки в руке. Сама удивилась, поняла и засмеялась.