Хозяйка ряда

— Дайте один, — сказала Валя. — Если к вечеру не уйдёт, сама вам назад принесу. Если уйдёт, остальные два возьму завтра. Денег вперёд сейчас не дам. За что вы мне будете должны? За то, что я отнесла? Нет. Посмотрим, за сколько человек купит. Я у вас возьму четверть того, что сверх вашей цены накину.

— То есть если ты возьмёшь мою цену, себе шиш?

— Ну и что мне с вами делать? Правильно.

Зина ощупала собственный подголовник. У неё открылся рот, и Валя ждала, что она сейчас начнёт просить. В голосе тётки за всё утро не прозвучало ничего, что походило бы на просьбу.

— Ты мне это напиши. На двух бумажках напиши. И моё имя с фамилией, и твоё. Как расписку за деньги. А то у нас сначала со мной по-свойски, а потом я без ниток три года сидела.

— На двух так на двух. Пошли к моему столу. Или вы тут так и будете сидеть?

— Ты напиши, ты придёшь сюда. Чтобы потом никто у вас на меня не показал: вон ты на нашем месте сидела. Сидела я под липой, на чемодане. Земля у меня под ногами саратовская, экземпляр в руках будет, мне этого пока хватает.

Валя успела сделать всего ничего: взять у Вити два чистых обрезка бумаги, выпросить синюю ручку, продемонстрировать жирафа Нине. Нина потянула крохотный плюшевый люк, и зверь снова нырнул вниз. Во дворе интересовались чужими занятиями охотнее, чем собственными. Серый чемодан под деревом так долго стоял неподвижно, что отсутствие под ним тени от головы удивило Валю, когда она повернулась к воротам. Пройдя несколько шагов, она разглядела, что Зина стояла у калитки снаружи и махала рукой. Двое мужчин вместе с чемоданом на вытянутых руках двигались к синей будке. Они несли тот, в котором ничего не лежало. Несли осторожно, вдвоём, точно в нём спал ребёнок.

— А вы куда? — крикнула Валя.

Была у неё даже надежда, что Зинина дочь успела прислать с работы двоих парней. Они остановились бок о бок и разом оглянулись через плечо. Им было лет по тридцать. Лица чистые, бритые, по верхним губам отделились бусинки пота. Один на ходу попробовал вытереть губу о плечо.

— Вы не тот взяли. Этот пустой, — сказала она.

— А нам всё равно, — ответил тот, что был пониже. — Мы на хранение.

— Так она не хочет, — сказала Валя.

Тётка Зина за оградой молчала. И то, что она не кричит, всё сильнее волновало Валю. У неё пока отнимали пустой, но добротный дорожный чемодан. Она бы за гнутый кухонный тазик давно подняла такой свист, что Галя приехала бы с другого конца города разнимать.

— Это вы у себя на хранение берёте или в будку? — спросила Валя.

— Он Витин? — спросил второй, с высокой выгоревшей макушкой.

— Бери выше, — сказал первый. — Весь город теперь Витин.

И они понесли чемодан дальше. Комнатка, куда они с ним скрылись, впрочем, оказалась не синей будкой, а бывшей масляной возле въезда. С двери ещё не убрали предупреждение беречь руки от горячего масла. Прямо поверх синей каймы новой кистью была положена рыжая корабельная эмаль, выпуклые капли застыли у порога. Зина стояла на тротуаре, привалившись к горячей металлической части ограды. Полный чемодан Зина успела опять перевязать, он остался под липой. Валя села прямо на этот перевязанный чемодан.

— Они пустой взяли? — спросила она соседку.

— Пустой взяли, а денег с меня требуют как за полный. Говорят: «За хранение. Отдадим, как заплатишь». Я им крышку открыла, они и смотреть не стали. Ты мне чемодан не продави, Валентина, у меня там вышивка.

— Погоди немножко. Не уходи.

— На «вы» я тебе больше не годна? — спросила тётка Зина. За хранение она платить не собиралась. В масляной за деньги оставляли на ночь товар: однажды в грозу Нина отнесла туда обувь и потом рассказывала, как хорошо проснулись они обе, она у себя под одеялом, пара сапог в сухой коробке. До этого дня Валя и сама была рада, что неподалёку засов и крыша.

— Я могу взять ваш чемодан с собой? — ещё раз, по-другому спросила Валя.

Зина кивнула. Валя поднесла туго перевязанный чемодан к машине. Девушка с заколотой юбкой охотно согласилась посторожить. Её отец в майке и рабочих брюках присел на борт, прихлопывая варежкой по колену.

— Вы хотели кроватки где-то оставить? Так пойдёмте, заодно узнаете, почём у них выводок берут переночевать. Зина Петровна, вы тоже. Чтобы при вас считали.

— Подожди тогда. Нога у меня затекла, — сказала Зина.

В масляной сидел тот, что пониже. Он перекатывал на пальцах новую, завёрнутую в целлофан кассету для магнитофона и разглядывал в плёнке собственный нос. Никакого окна в комнатке не было. Один-единственный квадрат света упал внутрь вместе с их ногами. Валя увидела Зинин чемодан, стоящий на ребре.

— Вот этот. Сколько с неё возьмёте? — спросила Валя. — А потом человеку скажите, сколько за четыре детских кроватки. Он выбирает, где оставить.

— Да я с неё вообще ничего не беру, — сказал парень, поглядев на руки столяра. — Она же не на ночь.

— Точно, не на ночь. Зина Петровна, несите. — Валя повернулась к столяру. — А вы хотите, я вам покажу, на чём она сидела, когда они сами к ней подошли?

Зина ухватила чемодан, толкнула крышку, и свет прошёл через тонкую щель у петли. В дверях стояли уже и Витя, и Нина, и человек пять посторонних. Столяр посмотрел на пустую серую подкладку.

— Пожалуй, я съезжу к зятю. Он по крайней мере ничего не обещает даром. Сразу говорит: Федя, с тебя бутылка. А близкие люди просят так, ещё и ночевать предложат.

Он сорвал с гвоздя клочок пакли, прилипший к голой руке, и вышел.

— Тебя самого-то жена без бирки на базар отпускает? — спросила Зина парня с кассетой. У неё вернулся голос.

— Я ж тебе сказал: забирай, — ответил тот и спрятал кассету в карман. — На ночь придёшь, уже не возьму.

— Я в это время суток законно дома сплю.

Пока они возвращались, дочери уже успели перевернуть две кроватки и задвинуть их в кузов ножками кверху. Зина Петровна разулыбалась. Забрала полный чемодан у девушек, а у Вали — одну из двух расписок за взятый на продажу чехол. Вторую обе подписали тут же, положив бумажку на крышку чемодана. Вале нравилось, что пришла она сюда из-за одного чемодана, а ушла с ощущением, что двое сильных мужчин, возле которых люди проходили боком, лишились не одной только старухи. Отказ столяра они надолго запомнят.

— Пришлось бы платить, ты заплатила бы? — спросила Нина несколько погодя, когда они уже снова держали свои места за столом, вместе с коробками, шнурками, каким-то глупым жирафом среди них. Всё для продажи.

— Не знаю, — сказала Валя. — Денег-то сколько будет?

— Дело не в деньгах.

— Вот ты сейчас и соврала. Ты такое сумела сказать, только потому что не договорились, сколько.

Они больше не занимались этим вопросом. Вечером оказалось, что Галя не приехала за тёткой Зиной. Тётка устроилась под липой и уезжать не собиралась до первой продажи жирафа. Пришлось его купить. Валя не стала вычитать четверть разницы между покупкой и продажей, потому что разницы не было. К самой старой цене тётка прибавила по дороге домой просьбу купить ещё и второй, а заодно заскочить к дочке, узнать, завелась ли машина, но Валя с удивлением увидела, что научилась не соглашаться разом на всё.

Валиной будущей машине достался её первый предмет. Ни руля, ни колёс, ни капота у неё пока не было. Зато с того места, на котором со временем предстояло сидеть какому-нибудь близкому человеку, уже торчала красивая дурацкая голова.

Глава 5. Непарные

Валю разбудил материнский смех. Мать заливалась так, что Валя ещё не открыла глаз, а уже улыбалась. На кухне низкий мужской голос рассказывал, как они укладывали в кузов холодильник на ребро, а из холодильника спрашивали, не проще ли было сразу договориться с носильщиком. Голос останавливался, давая матери отсмеяться, потом шёл дальше в том же невыносимо спокойном темпе. Валя села на постели. Часы показали начало седьмого.

Там сидел Боря, у которого правую дверцу «Жигулей» надо было прикручивать ремнём. Перед ним стояла миска с горячим молоком, в миске плавали четыре плоских половины пряника. Видимо, он не впервые пришёл спозаранку. Из-под клеёнки выглядывали отцовские тапочки. Задник у правого отставал. Отец всякий раз терпеливо оттягивал его за кожаный язычок и натягивал на пятку, словно предстоял ему долгий путь и никак нельзя было лишиться в дороге тапка.

— Я, может, не туда попала? — спросила Валя.

Мать посмотрела на Борины ноги, как будто тоже только что их заметила. Отец умер четыре года назад. Вале до сих пор казалось, что у него просто долго не доходит очередь выбросить старую пару и купить новую. Она всё смотрела в пол.

— Экскурсия, гражданка, — сказал Боря. — Кормят бесплатно. Посетил все интересные места, осталась одна ванная. Разрешите, Анна Фёдоровна, у вас руки помыть? Я вчера с машиной навозился, под ногтями до сих пор не отмывается.

Мать из-за его спины погрозила Вале кулаком. В ванной зашумела вода.

— Валентин, — сказала она. — Ты бы не корчила страхи на раннюю голову. Люди к нам приходят, разве это плохо?

— Очень хорошо. А он что возит?

— Сервизы. Пришёл показать, что подобрал. А сейчас меня подвезёт, мы обещали до обеда забрать одну вещь.

— А вчера он куда тебя возил?

Вчера утром мать принесла домой кабачок и подсохший маленький букет, стакан для него нашёлся под раковиной, давно свезённый из заводской столовой. Валя обнюхала цветы. Ничем не пахли. Она поставила их у себя на подоконнике, в пятне солнца.

— А вчера его жена просила отвезти нас к креслам. Два кресла увидала у знакомых, на продажу. Не на чем, говорит, внуков посадить. Вот все трое и съездили.

— А жена есть?

— Тебе показать, чтобы поверила? Из разных мест к людям бабы приходят. Ох, Валентина, умеешь ты влететь с утра, прямо жалко, что от тебя нельзя поспа-а-ать! — На последнем слове мать положила лицо на сложенные ладони и стала катать щёку по косточкам пальцев. — Смеёмся мы. Было у нас смешное дело. Бизнес у нас, если ты спрашиваешь. По четвергам и по воскресеньям маленький частный бизнес. У тебя свой прилавок. Этот мой.

Валя обернулась к окну. Там стояли четыре их бокала и ещё два чужих, тоже хрустальные, но с мелкой косой насечкой на ножках. Боря принёс их в газете.

— Кому мой бокал понадобился?

— Твой останется у меня. Те два купила я, — сказала мать. — Можешь узнать, за сколько.

Она показала круглую цифру, написанную на газете жирным фиолетовым карандашом. За такие деньги Вале пришлось бы продать почти все свои английские булавки. Даром что английские, продавались они за копейки.

— А платить ты чем будешь? Тапочками?

Валя тут же пожалела о сказанном. Мать посмотрела ей в глаза, и мгновенная складочка тронула уголок её губ, а вполне могло бы быть иначе. Перестают же матери в один утренний миг разговаривать с детьми. И ходит потом человек между людей всё с той гадостью, что последней сказал о паре тапочек.

— У меня есть доход, — отчётливо сказала мать. — Два бокала я продала одной женщине. Ей хотелось, чтобы у неё были такие же, как у матери. Других нет. Её мать умерла пятнадцать лет назад. Вот она принесла один целый, а у меня был точно такой. Помнишь, какой у нас скол на ножке? Всё равно согласилась. Мы с ней съездили ещё к двум, набрали полсервиза, и я за труды свои получила. Не миллион. Побольше, чем на буханку.

Боря вернулся в кухню босой. Домашние туфли он снял на пороге ванной, а обратно принёс в руках, одну вставил в другую.

— Нюра, ты же говорила, тут рядом обувная мастерская. Возьмусь я лучше твои тапки в починку отдать. А то приду в другой раз, мне повернуться в них невозможно. У меня на сандалиях застёжка отлетела, так я до конца лета по даче босиком бегал.

— Никакого другого раза тебе не будет, если я сегодня до обеда твоих кресел не досмотрю, — сказала мать.

Вот эта маленькая надобность затворила все двери, из которых мог бы раздуться домашний скандал. Валя обеими руками взяла тапочки. Пощупала у правого тапка оторвавшуюся полоску. Обещала передать мастеру, он там у них правда есть, если мама хочет. И сама именно сегодня пойдёт к нему вместе с Ниной.

— Для того, собственно, я протезистом на рынок и нанялась.

— Ты возьми с собой наши тарелки, — сказала Нюра. — Протезы им не требуются. Вот к таким, если тебе не совсем некогда, к таким, Петровна, мне нужна супница.

Петровной мать звала любую привередливую женщину, в честь своей свекрови. Валя успела спастись из дому с одними тапочками. Образец суповой тарелки мать благоразумно оставила у себя.

* * *

В сапожной мастерской передавали по радио погоду и положение с пшеницей. Кепка на чёрной кудрявой голове Иосифа Юльевича лежала как блюдце на арбузе. Нина окликнула его ещё с порога, а Валя впервые представилась, назвала фамилию и зачем-то добавила, что торгует рядом, за воротами рембазы. Это он и без неё видел день за днём.

— Ну наконец пришли, — сказал он. — Два месяца ждал, когда вы на одну правую ногу другую правую найдёте.

Более двух месяцев половинки одной воображаемой пары жили отдельной жизнью. Сразу после встречи у школы Нина привела сюда Юхову. Мастер дал два башмака надеть по очереди, ничего не брался сочинять с нуля, ему было не из чего и некогда. В наших руках есть то, что можно испортить, — так он выразился. Из тех двух комков товар невеликий, а урок получить можно. Оставил себе бумажный след ноги в чулке и попросил зайти через десять дней. Потом заболела Инна. Потом у мастера лопнула водопроводная труба и два дня «шили воду и забивали в неё гвозди». На сегодня договорились, что Нина привезёт мягкие полусапожки с низким устойчивым каблуком, один чёрный, другой рыжий. Размеры у обоих подходили. Две разрозненные правые штуки ей подкинули с обувного развала за ничтожные деньги: левые выставили как образцы, а при переезде потеряли целый ящик выставочной обуви.

Инна Юхова была уже там. Филю оставили дома. В закутке за полотняной занавеской мастер приспособил низенькую мягкую скамейку. Инна сидела на самом краю, чтобы кто-нибудь ещё тоже мог устроиться возле неё.

— Это под меня? — спросила Инна.

— Это для двоих, — сказал он. — Старика приведут, а бабка даже в жару рядом до конца стоит, пока он меряет. Второго места не было. Теперь есть.

Рыжий оказался тесен в подъёме. Он ещё как будто и не сидел на ноге, а Юхова уже принялась осторожно вынимать пятку, чтобы не пережимать шрам. Чёрный был широк в голенище и закрывал ногу снизу чуть выше самых щиколоток. Там, где проходил шрам, под подкладкой выступал припуск шва. Мастер подцепил ногтем завёрнутый внутрь край.

— Если его потянуть, он с вашей стороны выйдет гармошкой. А если совсем выпустить — сделаем валик снаружи. Снимайте.

Нина присела возле женщины и взяла за обе стороны голенище. Когда Инна освободила пятку и продавщица приложила изнутри к шву палец, мастер показал ей, где разойдётся подкладка. Здесь Валя помочь не могла, и странно было видеть, как подругу занимает одно только это белое сукно.

— Я посижу минуту, — сказала Юхова и подвинулась, освобождая Нине место на низкой скамейке. — Как же здорово было бы в таких на обед сходить.

— В разных? Только что обе на одну ногу мерили.

— Я про то, что низенькие. Вы не сердитесь, но все до одного, кто обувь мне шить брался, хотели первым делом на ней узор выжечь или язычок кожаный придумать. На широкий, говорят, подъём можно щёчки такие поставить. А я не хочу щёчки наружные на ногах у себя носить.

— Вы живой человек, — согласился мастер. — Вот из этого и сделаем. Одинаковую пару ищите через её знакомого, — он указал на Нину, — если материал будет такой же. Мягкая кожа, подкладка без меха. В рыжем вы до поворота на угол дойдёте и снимете.

На другое утро Нинин знакомый ехал за обувью. Заказать одну пару определённой модели означало заплатить ещё за четыре из той же коробки. Попросить одну можно было, получить трудно. И всё же Нине хотелось принести в этот закуток настоящую пару, не сироток чужой закупки, и продать обе на две ноги, как всем продают.

— Я такую коробку возьму, — сказала Нина.

— Чтобы из-за того, что я?

— Потому что я другую такую ногу тоже обую. Вам сделаю по цене, о которой говорили, когда вы ещё у меня на одной ноге подпрыгивали.

— Но мы тогда о цене не договаривались. Я у вас спросила, сколько. Тут вы мне очень ловко ответили, я вам запомнила. Сколько да сколько…

— Семьдесят, — сказала Нина.

Она назвала следом слово «тысяч». Валя видела у них дома стеклянную дверь в кухню, старую, со сколом. На новую Аркаша откладывал. Может статься, деньги на дверь и есть всё, что Нина сумеет собрать до утра. Полной цены вперёд у Инны не попросишь. И с прочими четырьмя Нине ещё ездить и ездить.

Инна, выслушав цену, пригладила на коленях юбку и опустила подол, чтобы он снова закрыл шрам.

— На первую получку столько не будет. А на две хватит. Если я дам наперёд — вы не испугаетесь, что я здесь с вами теперь навечно поселюсь?

— Сколько у вас сейчас есть? — спросила Валя.

Юхова назвала меньше десятой части. Зато она работала в школе, а учительницы и поварихи тоже стояли по семь часов и вряд ли хотели тратить на дорогу за покупками целое воскресенье.

— Так вы у себя на работе и спросите, кому ещё такие нужны! — предложила Валя. — С вами тогда четверо наберётся. Пятую пару мне или Нине оставить. Скажете учительницам, что вы сами носите, что мягкие. Возьмёте у трёх по трети цены, а мы к вам на обед с коробкой. Вам самой сделаем подешевле, хоть за службу благодарность будет.

Ей уже виделась школьная кухня, где все садятся за один длинный стол, меряют разом и уходят довольные, расплатившись разом тоже.

— А можно я всё-таки не буду говорить, что ношу? — спросила Юхова. — У нас у повара нога, у завуча нога. Пока всех обойдёшь, уже не человек, а чья-то нога. Со сколькими людьми я теперь должна на работе здороваться с виноватым видом, если сапоги не приедут?

Мастер отвернулся к верстаку и снял с гвоздя острые ножницы. Он был занят. Нина тихо перебирала белый край подкладки. У Вали запылали щёки.

— Ну да, — сказала она. — Я коров пригнала, а вы их доите.

— Вот именно, — ответила Юхова, и вдруг все рассмеялись. Она первая.

— У меня ещё папины тапочки. Я их здесь могу оставить? — спросила Валя, уже без всякой деловитости. — Задники старые сохранить, пожалуйста, если можно.

— Можешь. Дело нехитрое. Тебе когда сказать цену, до починки или после того, как сам уже носить начну? Ладно, не красней, давай сюда.

Первый раз у него засмеялась и Валя. О тапочках они договорились сразу. Про остальное говорили долго. Теперь всякий называл только свою цену. Нина закажет чёрные, если у возчика сыщется отсрочка хотя бы на две пары. Инна расплатится в два приёма, когда начислят и отдадут заработанное. Сколько возьмёт за перепущенный шов, Юльевич сказал сам и сбивать цену даже для Нины запретил.

— То есть мне всё равно ждать? — уточнила Юхова, обуваясь.

— Да, — сказала Нина. — Но хотя бы знаем, чего.

Мастер и Инна остались прикинуть, где отметить на подкладке оба конца шрама. Нижний край бумажной полоски приложили изнутри к стельке у пятки. Нина пошла проводить Валю до двери. За порогом та не без злости толкнула подругу локтем.

— Ты ведь меня позвала торговаться. Скажи, что нет. Я всё равно не поверю.

— Позвала потому, что ты придумала, как жёлтые шнурки продать. Думала, поможешь мне решить, куда остальные четыре пары. А ты решила маленько иначе. Не сердишься на неё?

— Не сержусь.

— А почему молчишь?

Валя не нашлась с ответом. Больше всего её смутило собственное «вы сами носите». Разве ей по дороге сюда приходило в голову, что она станет учить взрослую женщину врать? Она бы, пожалуй, сама сунула Нине денег за пару, только бы их теперь не вспоминать. А у неё совсем другой был счёт собственным деньгам, и с чего бы ей его стыдиться?

— Я себе машину буду покупать, — сказала она.

У Нины с губ пропала улыбка. Она вынула из кармана белую катушку ниток и несколько раз повернула между пальцами.

— И уже умеешь водить?

— Пока только выставлять на подоконник то, что внутри будет к сиденью пристёгнуто.

— Ты мне там, на заднем, для одной коробки место всё-таки оставь. Сейчас погоди, о шве дослушаю, и пойдём. А то ты сбежишь, деваться мне будет со своими четырьмя парами некуда.

Через несколько минут Нина вышла. Она спускалась с кривого порога и на ходу, не глядя, взяла Валю под руку, чтобы не оступиться. Вале больше не пришлось показывать, что сердиться она раздумала.

Глава 6. Дождевые деньги

Филя пришёл на рынок обутый. На одной задней лапе у него сидел младенческий носок с жёлтой тесёмкой. Пёс поочерёдно задевал им каждую лужу, словно зря три человека возились поутру, чтобы он не мочил исцарапанную подушечку. Инна Юхова держала поводок высоко, оттого шла, приподняв одно плечо. Чёрные полусапожки она носила уже две недели. Иосиф Юльевич вывел шов наружу и закрыл узкой полоской мягкой кожи. Юхова всё поглаживала это место, когда нагибалась поправить собаке съехавший носок.

Из той пятёрки Нина рассчиталась за три пары. Одну купила себе, другую продала стенографистке, которая собралась к матери в Ригу и не хотела явиться в дырявых туфлях. Третью — Кате из аптеки. У Кати после неудобной обуви нога ещё два часа ёрзала по постели; за мягкую кожу она не торговалась. Юховой продали в долг. Оставалась пара тридцать пятого размера, в неё никто не влезал. Аркаша видел, до чего Нина извелась из-за отсроченного платежа за последние две пары, и теперь за завтраком осведомлялся, как там у них, не подросла ли маленькая сама собой.

Юхова вынула из узкого кошелька две банкноты.

— Пока всё.

— Спасибо. Ты до получки остаток у себя держи, — сказала Нина. — Я подожду.

— Если бы у меня там что-то было, я бы принесла. Вам, может, в субботу помочь со столом? У меня из дома дверь открывается в любое время, замка всё равно нету.

— У нас свой носильщик.

Она погладила свою поясницу, ставшую заметно мягче оттого, что вдвоём доску носить куда приятнее. Какой смысл выманивать женщину к восьми часам из дому? Инна всё хотела что-то додать. Впору сказать: «Да пропади твои деньги совсем». Но расстаться со своими семьюдесятью тысячами на одном том основании, что кто-то произнёс их вслух и слушать было неловко, Нина всё-таки не могла.

— Мы можем за остальным в сентябре встретиться, — сказала она. — Носи на здоровье. Будет получка, тогда и приходи.

Инна прошла с Филей к обшитому железом ларьку, где продавали яблоки и груши. Из бокового отделения кошелька она достала ещё одну бумажку. Нина с удивлением поймала себя на мысли: это ведь могли быть мои деньги. А что дальше? Вырвать у неё грушу? На улице пахло казённой горячей пылью, Нина провела языком по пересохшим губам. Инна купила себе одну-единственную грушу, откусила с самой широкой стороны, пёс у ноги потянул носом и пошёл дальше. Хорошо всё-таки, что она не оборачивается, решила Нина.

К полудню небо над бывшими гаражами сделалось сизым. Сначала ударило в дальний конец железной кровли. Доли минуты хватило, чтобы гул прошёл по ней от края до края. Нина не успела снять со стола даже замшевую щётку.

Она сунула оставшуюся пару в коробку из-под мужской обуви. Сверху бросила полотенце. Вместе с Валиными вещами товар прижали к щиту, который отделял дощатый закуток с вешалками от прохода между рядами. Небо сделалось белым. Вдоль забора потекла мутная вода. Накануне грузовик с картошкой провалился задним колесом в канавку у ворот, и под шину накидали кирпича и земли. Колесо вытолкали с утра всей улицей. Теперь подпорка лежала точно в том единственном месте, где при сильном дожде вода уходила со двора к уличному стоку.

— Там скоро этажом выше поплывёт, — сказала Валя и побежала к воротам.

Она нагнулась к воде и тут же отдёрнула руку. Из-под размытого кирпича торчал зазубренный край железного листа. Нина натянула на голову упаковочный мешок, пробив угол, чтобы было видно, куда бежишь. В самом низком месте двора люди уже держали коробки на весу, отсюда слышно было, как женщины пытаются перекричать дождь.