Хозяйка ряда

А.М. Сунгурский

Хозяйка ряда

Глава 1. Половина стола

Первого покупателя Валя упустила, пока искала, куда поставить сумку. Человек хотел чёрные шнурки, показал ей правый ботинок, а потом ему надоело стоять на одной ноге. Он так и ушёл в расхлябанном ботинке. Вчера на кухне они с Петькой совсем про другое говорили. Вчера предполагалось, что человек всю жизнь шёл к их шнуркам и подождёт сколько надо.

Она стиснула сумку коленями и распорола булавкой нитку, которой брат стянул пучки. Чёрные, коричневые и почему-то больше всего жёлтых. Жёлтые были круглые, скользкие, с твёрдыми наконечниками. Петька утверждал, что такие и на Западе поискать. На лице у него при этом стояло выражение, знакомое ей по далёкому воскресенью, когда он притащил домой пол-аквариума без дна.

В торговом дворе были длинные столы и короткие, два чемодана под клеёнкой и одно роскошное автомобильное сиденье с подголовником. На него раскладывали пачки трусов, а продавец стоял рядом, хотя имел полную возможность сидеть. Валя ещё раз прошла от ворот к синей будке. В апреле ноги уже скучали по лету, на плечах всё ещё приходилось таскать зиму, и сейчас пальто под мышками стало мокрым. Свободный кусок ящика в последний момент оказался местом, где резали хлеб. Ей показали нож.

— Повесьте на себя, — предложил хлеборез. — Идёт человек в шнурках. Это интересно всем.

— На вас повесим. Вы ходите, я деньги собираю.

Он подумал и рассмеялся, когда она уже отошла. Немножко заработала, решила Валя. Хоть человек смеётся.

За ней от синей будки следили две острые собачьи морды. Когда она приблизилась, морды оказались полусапожками из рыжей кожи. Они стояли впереди чёрной и серой обуви, сильно задрав носы. Женщина за ними, плотная, с закатанными рукавами приличного жакета, снимала с чужой ноги сапог. Покупательница держалась за её плечи. Обе женщины смотрели вниз и сдержанно тужились, точно им приходилось совершать нечто слегка непристойное.

— До вас я в него вошла, — с упрёком сказала та, что стояла на одной ноге.

— Поэтому я и не ухожу.

Валя поставила сумку и присела.

— Носок на себя. Вот так. Пятку мне дайте.

Сапог освободился с таким звуком, что продавец трусов отошёл на минуту от своего сиденья и заглянул через женские головы. Высвобожденная нога была маленькая, в тонком заштопанном чулке. На пятке серела тесная решётка из ниток, розовая кожа пробивалась наружу.

— Велико спасибо, — сказала покупательница Вале и тихо спросила продавщицу: — А вы мне такую же пару не привезёте, только в подъёме повыше?

— Я найду вам сапоги, в которых вы ходить сможете. То же самое не просите. Они вам нравятся, пока стоят.

Она дала женщине обрывок коробки и огрызок карандаша. Та написала телефон и фамилию. Картон продавщица спрятала в левую манжету жакета, отвернув её ровно настолько, чтобы Валя увидела кармашек с пуговицей. Пиджачок с виду был как из театрального буфета, изнутри — настоящий зверь, приспособленный зарабатывать.

— У вас ничего так дело поставлено, — сказала Валя.

Женщина уже наклонилась за её сумкой. Взяла за одну ручку, открыла и стала смотреть. Валя хотела отнять. Дома даже в Петькин кошелёк, если он просил мелочь на звонок, она не лазила, подавала целиком. Здесь человек словно прикинул, сколько она сама весит вместе со всем содержимым.

— Откуда столько жёлтых?

— Эта у меня сегодня самая дорогая справка.

— В смысле?

— Все хотят знать, почему жёлтые. За ответ буду отдельно брать.

Женщина вынула связку, приложила к рыжему сапожку и оставила на месте поверх голенища. Потом сняла три коробки с левой половины своего столика и поставила за спину на кирпичи. Столик был сделан из тёмной чертёжной доски. Поперёк доски шла линейка. Женщина освободила место ровно до середины шкалы.

— Сюда положите. На земле грязь. Я Нина.

— Валя. А сколько с меня?

— Если сразу спрашивать, то дорого. А если до вечера, то посмотрим, сможем ли мы не передраться.

Вале захотелось, чтобы Нина всё-таки назвала цену. Разговор о благодарности мог случиться после того, как товар разложен, первый покупатель подошёл и отступать уже некуда. От ворот возвращался утренний покупатель. Он ступал правой ногой осторожно, чтобы не потерять ботинок. Валя схватила пачку чёрных шнурков и надорвала бумагу зубами.

— Видел, как вы там боролись, — обрадовал он её. — А я ещё по магазинам успел.

— Идите сюда, я вам сама завяжу.

Она опустилась перед ним на пустую коробку, выдернула старый шнурок и приложила к новому. Подходил. Возилась так долго, что через плечо заглядывали двое. У второго ботинка шнурок ещё держался. Денег мужчина дал за пару и хотел бросить второй шнурок в карман.

— Что ж вы будете на разных ходить? — удивилась Валя. — Вам самому не обидно за другую ногу?

Мужчина оглянулся, увидел зрителей и великодушно выставил вторую. Когда он ушёл, Нина сказала:

— Если вы на брюки перейдёте, предупредите за неделю. Мужу велю работу прогулять.

Им оказалось легко смеяться вместе. Обе начинали со звука, похожего на кашель, и только после него наступало самое приятное, когда стоять становилось трудно и можно было без всякой причины ухватиться за рукав. До встречи с Ниной Валя с утра ни разу вот так не хохотала. В шесть часов на кухне Петька мрачно написал на коробках цены, мать здоровалась через плечо, а на лестнице кто-то снял стекло с форточки, и сквозило как в подъезде покойницкой, где они зимой простились с тётей Полей. Все эти вещи лежали на своём привычном месте, однако между ними и нынешней жизнью появился человек, который видел, как она продаёт.

К обеду из запертого прежде окна над воротами высунулась женщина. Спросила через весь двор, кто занял третью доску возле синей будки. Нина отозвалась. Женщина сказала, что бумажку принесут после обеда, и скрылась, прижав створкой край занавески.

— А если не принесут?

— Кто?

— Женщина.

— Оля не спустится. У неё поясница. Подожди, сейчас увидишь, кто принесёт.

Нина уже говорила ей «ты», и Валя обнаружила, что на другом краю стола проще тоже себя не поправлять. Ровно посередине между ними лежала связка жёлтых шнурков, одна пара которой наполовину закрывала нос рыжего сапога. К обеду в ход пошли коричневые. Люди брали по три пары, чтобы больше не искать. Валя развязывала пучки, отделяла по паре и уже без лишней примерки принимала деньги. Купюры размягчились от потных пальцев. Их нельзя было вынуть за один угол, они цеплялись друг за друга.

— Куда ты их? — спросила Нина, увидев, что Валя свернула пачку и засунула в пальто.

— В карман.

— Я вижу, что не в рот. Ключ рядом?

Валя сунула туда руку. Да, ключ был рядом с деньгами.

— До дому дойдёшь, выдернешь его, полбумаги на лестнице останется. Возьми.

Она щёлкнула по столу тугой канцелярской скрепкой. Вале не понравилось, что про ключ угадали, и она соединила деньги, только когда Нина отвернулась. Бумажки под скрепкой не гнулись и, собранные вместе, представляли вполне заметную сумму. Правда, бо́льшая часть принадлежала ещё не ей.

За платой пришёл худой длинный мальчик с большими кистями рук, в которых зажимал квитанции и до половины очищенное варёное яйцо. Крошки скорлупы держались на его тёмном рукаве. Он положил одну бумажку около рыжей пары. Сверху против номера доски стояла фамилия: Олейник. Назвал сумму, не спросив, при деньгах ли они. Нина отсчитала.

— Ширшова до вечера, — сказала она. — У неё одна покупка с утра.

— Мне это яйцо хоть кто-нибудь даст съесть?

— Так ешь, Витя. Я Марье не скажу.

Витя ободрал остальную скорлупу, бросил в рот яйцо, и вся взрослая мина у него вдруг пропала. Перед ними стоял мальчик с неопрятно оттопыренной щекой и руками, которых хватило бы ещё на двух людей. Он кое-как проглотил и ушёл к продавщице лампочек.

— Сколько ему лет? — спросила Валя.

— Двадцать семь. У него девочка осенью в школу. А ты что думала?

Валя не ответила. Сама она умела определять на взгляд разве что возраст ребёнка, который уже полезет на подоконник, но ещё не сообразит, как слезть. Опыт получился скромный, зато многолетний, потому что Петька и в двадцать пять всё ещё умудрялся занимать обе эти должности.

Она взяла новую пачку чёрных. Женщина в клетчатой косынке, уже постоявшая в стороне, подошла к ней так тихо, что Валя сперва увидела только её руки. На прилавок легли детские ботинки, стоптанные каждый на свой бок. Один шнурок выдран вместе с двумя верхними дырками.

— Мне бы четыре, — сказала женщина. — Сколько у вас четыре?

Валя назвала цену за две пары.

— Мне четыре шнурка, на двух парней. Да ещё бы про запас. Дёргают, на неделю не хватает.

Женщина взялась за ботинки, словно передумала покупать, и приподняла у одного язычок. Под ним пряталась липкая зелёная карамель без обёртки.

— У двоих, что ли, ровно такие ноги? — спросила Валя.

— Ага. Был бы один пошире, им бы хоть не обидно было, что в одинаковом всё время.

Валя достала два пучка, жёлтый и чёрный.

— Они у вас свои ботинки отличают?

— Пока чистые.

— Тогда одному слева жёлтый проденьте, справа чёрный. Другому наоборот. При всех одинаковые, а дома сразу свой видать.

Женщина повертела шнурок, с опаской подёргала. Поднесла жёлтый к самому носу, будто у такого цвета должен быть свой запах. Она всё-таки купила две пары, одну жёлтую и одну чёрную. Если понравится дома, пообещала прийти за запасными. Перед уходом увидела Нину.

— Ой, Нин, ты теперь вдвоём?

— А что, Зой, у тебя кто-нибудь пропал?

— Я на ведро твоё хотела девок посадить, пока за маслом схожу.

— Так они девки? — изумилась Валя, ткнув в крохотные башмаки.

— Эти мальчишки. Пацаны дома. Девки от другого выводка, — невозмутимо ответила Зоя.

Она оглянулась, и к пустому пространству за столиком из толпы вышли две совершенно одинаковые девочки в красном. Девочки дождались, пока им кивнут, сели на перевёрнутое ведро спина к спине и сейчас же принялись толкаться.

— Все её, — тихим голосом сообщила Нина. — Так две двойни и родила. Кроме того, мужа выбрала из близнецов. С ним хотя бы ничего не надо делать.

— Постирать?

— Пусть брат делает. Всё равно не отличит.

Дети молча слушали. Та, что сидела поближе, начала смеяться на целую минуту позже, и от её запоздалого восторга Вале почему-то стало особенно хорошо.

Зоя унесла ботинки без карамели. Карамель через дырку всё-таки вывалилась на стол. Валя отвернула клочок обёрточной бумаги и взяла липкую штуковину, чтобы бросить. Одна девочка обернулась. Посмотрела на неё с отчаянной любовью. Валя покачала головой. Девочка опять отвернулась, сохранив лицо, на котором на полжизни хватило бы презрения к чужим женщинам.

Нина достала из-под прилавка полулитровую банку с молочным чаем и два пирожка в наволочке, вывернутой по шву наружу. Не завалявшийся мешочек из тряпки, а настоящую маленькую кукольную наволочку с застёжкой на перламутровую пуговицу.

— С капустой будешь?

— И капусту буду.

Валя взяла пирожок и отвернулась от покупателей, чтобы у них не возникло ощущения, что её от чего-то оторвали. Наволочка была забавная. Хотелось взять её в руки и показать Петьке, как выглядит вещь, на которую не надо было тратить ни рубля и которую всё равно сделали хорошо. Но Петька, конечно, сказал бы: пока ты будешь делать пуговицу, другие пирожок проглотят. И, возможно, был бы совершенно прав.

После обеда не купили почти ничего. Торговец бельём наконец сел в своё кресло. Пачки трусов он держал на коленях и поверх них чистил яблоко. Ветер поменялся и стал гнать через ворота плоский сор. Девочек давно забрали. Из шести кучек шнурков оставалось четыре с половиной, зато обе Нинины рыжие морды смотрели в мир с прежним удивлением. Вале было неловко, что она больше продала. Она даже немного разозлилась на Нину: почему об этом приходится думать ей?

— За стол пополам, — сказала она. — Я деньги уберу, а ты потом задержишь меня возле ворот, и мне придётся всё вынимать.

— Можно и сейчас задержать.

Нина вытерла тряпкой с половины доски налипшую землю. На светлом пятне проступили красные чернильные цифры, бывшая чья-то инженерная жизнь. Валя протянула ей половину того, что унёс Витя.

— А это за что? — спросила Нина. — С чего ты взяла, что у нас поровну?

— Ты же отодвинула свои коробки ровно до черты.

— Место пополам. А спина-то моя, которая этот стол сюда приволокла? Кирпичи мои? Ты у меня чистым воздухом обедала?

Валя медленно раскрыла вторую ладонь с оставшимися деньгами. О приятной усталости, о тёплом чужом плече под рукой, о наволочке она вспомнила разом и окончательно на них обозлилась.

— Так сколько стоит твоя спина?

— Это ты меня уже покупать пришла, Скворцова? Куда ж я дену морду, когда спину продам?

Валя сообразила, что фамилию Нина увидела на бирке старой семейной сумки. И что смеяться сейчас будет ошибкой, потому что Нина говорит серьёзно.

— Я не останусь должна, — пояснила Валя.

— А я не собираюсь каждый вечер у тебя на весах стоять. Сегодня ты впервые пришла. Сегодня я твою половину плачу. Завтра притащишь стол сама. Спрятан в будке, Витя откроет. Ты пораньше-то встаёшь?

Валя взяла пачку обеими руками, представляя, какое у неё сейчас жадное лицо. Кто усаживает чужого на полдня, даёт пирожок и только к вечеру говорит, что ему от тебя нужно? Не проще ли сказать утром? И разве она не кивнула бы тогда? Кивнула бы, а отдыхая с пирожком, считала бы часы, оставшиеся до расчёта. А так она полдня ни о чём таком не думала. Взяла пирожок, и всё. Вот на это, что ли, и злилась?

— Во сколько?

— Хочу завтра хоть раз зайти сюда, — сказала Нина, — а всё уже стоит.

Валя поняла это желание без всяких часов. Время они после уточнили.

Оставалось уложить рыжую пару, у которой в коробке между носами лежала тряпочка. Нина убрала её и подняла в одной руке оба полусапожка. Валя сунула обёрнутые пучки в сумку. Над головами хлопнула занавеска, наконец отцепившаяся от створки. Внутри будки доска легла длинной стороной на низкую железную полку.

— До завтра, Нин.

— Валь, а тебе домой в какую сторону?

Валя показала. Им оказалось не по пути. Минут двадцать они всё-таки простояли у остановки и разошлись с чувством, что жалко отложить до утра какую-то очень хорошую беседу. Если бы дома у неё спросили, что именно рассказала ей Нина Олейник, Валя не смогла бы толком ответить. Она узнала только, что в восемь без десяти ей откроют будку, откуда надо будет сначала выволочь кирпичи, а уж потом лезть за столом, иначе придавишь себе пальцы. В конце концов, для начала вполне хватало и этого.

Глава 2. С почином

Мать у них дома завела красивую жизнь. Для начала она вынула из серванта четыре хрустальных бокала и стала пить из них компот за обедом. Бокалы были куплены в шестьдесят восьмом году, когда отцу однажды дали премию. За двадцать пять лет из них пили, сколько помнила Валя, на её десятом дне рождения, когда детей отсадили на кухню, и на свадьбе двоюродной сестры, которая теперь вряд ли узнала бы их на вокзале. В квартире жило трое, бокалов стояло четыре. Когда Петька потянулся убрать лишний, мать перехватила его руку.

— Пусть смотрит, — говорила она.

Потом в кухню перекочевала белая льняная скатерть. Есть на ней рассольник никто не умел. Даже мать, самый воспитанный человек из троих. Едва они кончали, мать отмачивала пятна под краном в ванной и растягивала мокрую скатерть на холодильнике сушиться; летела оттуда старая газетка с описанием капустной диеты, грохотали пластмассовые крышки. Вечером квартира пахла выстиранным бельём, а не ужином.

Когда Валя вернулась с рынка, брат стоял босиком перед зеркалом в прихожей и ловил правильное выражение лица для клетчатого галстука.

— Ты умер? — спросила она.

— Почему умер?

— Галстук.

— Есть люди, которые ходят в галстуке. И зарабатывают прилично.

— А остальные умерли, — донеслось из большой комнаты. — Он теперь на оптовую базу начальником устраивается. Скажи ему, Валентина, пускай не боится. Кого он там галстуком удивит, завскладом, что ли?

Мать называла завскладом любого человека, у которого на поясе болталась большая связка ключей. Валя опустила сумку, провела рукой по лицу и вся, как стояла, в пальто и в грязных сапогах уселась на низкую тумбу под зеркалом. Петька подвинул ноги. Он был в плавках и в выходной рубашке. На груди галстук держался скользкой, слабо затянутой петлёй.

— Помоги, — попросил он. — Видишь, широкая сторона к пупу полезла.

— Завтра тебе на базу?

— Нет, сегодня, за ужином. Нравятся им люди с аппетитом. Ты думаешь, таким узлом я утром за пять минут управлюсь?

Он посмотрел на сестру сверху вниз, нагнулся и принюхался.

— Неужели все продала?

Вместо ответа Валя замотала длинный конец галстука вокруг пальцев, вытянула вперёд короткий и, пока Петька покорно пригибал голову, затянула узел, который когда-то каждое воскресенье вязала отцу в этом самом коридоре. С отцом они были примерно одного роста. Петька приходился ей подбородком к макушке, и даже теперь, когда он согнулся над тумбой, руки пришлось тянуть вверх. До чего же она устала.

— Сними через голову. Утром наденешь.

Он снял галстук и бережно повесил его в шкаф на гвоздь, с которого год не снимали плетёной авоськи. Валя села поудобнее.

— Сначала ты мне скажи, Петь. Почём ты их брал?

— На коробке же написано.

— Ты мою речь не сокращай. На коробке цена, почём продавать. А мне надо, сколько обратно отдать, потому что я уже своими деньгами как чужими распоряжаюсь.

— За чёрные рублями обещал, когда продам. Жёлтые мне за вынос шкафа. Я тебе говорил.

— Когда?

— Когда вы с мамой ругались из-за скатерти.

А если бы они тогда прыгали в Волгу с моста, об этом Петьке тоже показалось бы совершенно естественным упомянуть в прыжке. Он отодвинул зеркало, прилаженное к стене двумя согнутыми гвоздями, и высвободил застрявший в щели листок. С коричневыми тоже было непросто. Двое этих ребят из общежития, Серёжа с косым передним зубом и Андрей, которому в своё время зашивали на ладони длинный порез, обещали Петьке после работы гараж для переборки его мотоцикла. Он мотоцикл продал, а взамен несостоявшейся переборки взял несколько пучков шнурков.

— Если на деньги переводить, получаются дорогие, — сказал он.

У Вали в кармане дрогнула пачка, перехваченная скрепкой. Ей не хотелось своей мелкой выручкой оплачивать чужой вынос мебели, долговечный порез на ладони, детскую чепуху, из которой до сих пор состояла Петькина деловая жизнь. Жёлтые шнурки он отрабатывал всерьёз. Наверно, и шкаф был большой, на трёх ногах из четырёх, такой и увидишь во сне — потом целый день лежать хочется. Но, если не договориться сейчас, то через неделю она сама окажется включена в ту переборку мотоцикла и никто не сумеет сказать, кому из них теперь кто и что должен.

— Неси свои коробки в кухню, — сказала Валя. — Делить будем.

Не снимая рубашки, он натянул домашние брюки. На заду красовался белый круг мебельной краски. Из общежития, где они таскали шкаф, Петька принёс и шнурки, и этот отпечаток свежевыкрашенной табуретки. Валя расстегнула пальто, стащила сапоги и пошла за братом в кухню.

Они расстелили газету. Белая скатерть проступала вокруг неё, как настоящее неприкосновенное богатство. Мать вышла к ним в шерстяных носках и синей блузке. Садясь за стол, она разгладила полы у живота и расправила плечи. Ей нравилось приходить к детям из большой комнаты, как если бы они жили отдельными домами, но, по счастью, совсем неподалёку.

— У нас первое общее имущество? — спросила она.

— У нас первое раздельное, — сказал Петька.

Сначала высыпали все деньги. Петька прогладил их ладонью для ровности, отчего некоторые из них развернулись, а иные свернулись в гармошку. Мать вручила каждому лист бумаги и оба карандаша наскоро отточила одним ножом над банкой от чая. У Вали на один листок легли расходы. На второй лист Петька с готовностью записал людей, которым ещё что-то обещал за те шнурки, что в сумке остались. У него под карандашом Вале вдруг почудилось имя соседки, которая отдавала Петьке пустые бутылки.

— Зинке за что?

— Её сын таскал меня на санках у себя за верёвку.

— Господи, Петя.

— Я для примера, женщина! Я написал не Зина, а бензин. Это Боре, который за шнурками меня возил.

Боре она, пожалуй, не отказывала. В Бориных «Жигулях» дверца на пассажирском месте закрывалась поясным ремнём, намертво завязанным за спинку водительского кресла. Дешевле и умильнее устройства она не видела. Боря без уговоров подвозил всякого, кто попросит. Выбирались все через водительскую дверь. Пока последний пассажир протискивался под рулём, Боря терпеливо ждал на улице.

— А мне ты сколько оставляешь?

Петька занялся уголком газеты, сворачивая его в тонкий конус. Валя поняла, что об этом пустяке в его деловых рассуждениях пока не заходила речь. Купить и продать. Всё действие совершалось ровно между двумя глаголами, и живой человек больше туда не вмещался.

— Я тебе сама скажу, — продолжала она. — Завтра товар пополам. Выбирай, какую берёшь. Хочешь, все чёрные, и никому за них не должен. Остальное мне. От сегодняшних денег тебе на базу с собой на обед, Боре бензин, маме за то, что меня кормила, пока я думала, как жить. Вот тебе рука.

— А как же я на работу пойду? Там надо с утра пораньше, а сюда уже днём тогда приходить? Место займут. Спасибочки.

— Зато, — сказала мать, — ты наконец понял, к чему ведёт устройство в одно и то же время на две разные работы.

— Так мы же их вместе возьмём, — сказал Петька. — Ты торгуешь, а я буду привозить, зачем нам прямо сейчас делить? Будто я у тебя что-то сильно украл.

Мать погладила свою половину скатерти. Валя увидела под её ладонью тусклое жёлтое пятно от воскресного супа. Красивой жизни шёл девятый день. Вале вспомнилось то счастливое чувство, с которым она надела на чужую ногу новый шнурок. Без Петькиной невероятной торговли шкафами оно ей, конечно, не досталось бы. И не осталось бы у неё ничего, если бы она сама не пришла сегодня к третьей доске с тем, что лежало дома совершенно бесполезно.

— Ты мне не доверяешь, что ли? — спросил брат.

— Ты мне можешь доверять всё, что хочешь. Я тебе свои ноги не доверю. Они у меня едва до тумбочки дошли.

Петька подвинул коробки друг к другу, между ними выстроил самую короткую из пачек.

— Бери лучше половину чёрных, — предложил он. — И половину грязных этих. Мне оставь жёлтые и сколько-то тёмных на выбор. А сегодняшние деньги делим сразу пополам. Я свои долги из моей половины отдам.

Они посчитали. Петькиной половины едва хватало расплатиться за чёрные шнурки. Боре за бензин он пообещал отдать с первой получки. Валя отделила из своей части на утренний хлеб, посмотрела на то, что осталось. Чёрные шнурки продавались. Большего она пока сказать о будущем не могла.

— Ну что, — сказала мать. — Кто согласен, пьёт компот. Кто не согласен, тоже пьёт, потому что у меня других напитков не предусмотрено. И не надо, чтобы мне деньги давали на хлеб. Я вам скажу, когда надо. Я и сама денег заработать могу. У меня по пять человек стояли за кексами, и всем, между прочим, доставались с одинаковым количеством изюма.

— Мам, это было, когда ты на буфете работала.

— И что? Я разучилась кексы печь? Целое событие, а я-то и не знаю.

Она ещё была горяча и сердита всякий раз, когда заходила речь о прошлом. Её столовую закрыли не навсегда, просто до осени. Осенью сменился заведующий и нашлись более решительные доводы оставить грязные котлы в подсобке, а раздевалку перевести в бухгалтерию. С тех пор мать не носила нарядные вещи круглыми днями, зато изредка доставала их к ужину и ставила ненужный бокал.