Хозяйка ряда

— С почином, — сказала мать.

Пили из хрусталя. Один бокал был с пузырьком, похожим на бледное брюшко сороконожки, и Валя ещё в детстве хотела себе именно его. Он достался ей и нынче. Подпирая носом край, она со стыдом думала только об одном простом человеческом желании: с этих своих денег взять и купить что-нибудь себе. В первый день, чтобы никто не мог сказать, что ничего в нём не было. Мать уже пододвинула каждому его долю и складывала газету пополам, точно пекла пирог. Петька прятал свою долю в жестяную банку от леденцов, когда-то прабабкину, где хранилась единственная фотография их покойного деда. Деда подвинули, но он остался со своими.

— Может, всё-таки подкинешь мне до того дня, когда возьмут? — спросил Петька, едва мать вышла.

Валя отстегнула скрепку.

— Для чего?

— А я завтра в чём им документы принесу? Приличные люди идут с какой-нибудь папкой. У нас только мамина авоська, я с ней пойду, они подумают — картошки мне полкило.

— Иди вовсе безо всего. Хочешь с папкой, папку найду. А на папку денег не дам.

— А где найдёшь?

— В шкафу. Там ноты лежат. Сними с них чёрную.

— Так прямо с нотами и идти? Представляю: «А что вы, молодой человек, умеете делать?» — «Выйду ль я на реченьку».

Петька запел вполголоса, загребая широкую воду круглыми руками. Валя дала себе ту самую минуту лёгкого счастья, которую положено было в этот день иметь. Что она купит, было всё равно пока неизвестно, и оттого она могла купить всё. Собственные ботинки. Книжку с картинками мальчику, который до сих пор с ней делился вещами, хотя был квадратным взрослым мужиком. Билет куда-нибудь в театр: зайти в пустой зал, дать женщине в белом воротничке повесить своё пальто и два часа глядеть, как живут другие, укрыв колени старым маминым шарфом.

Мать вернулась и расставила обратно бокалы. В зеркальных стенках серванта пустое место за их коротким рядом было видно насквозь.

— А остальные два где? — спросила Валя.

— Откуда два?

— Шесть же было всегда. Ты ещё их разворачивала так, чтобы папке ровные бока было видно, а пузырёк мой внутрь.

— Ты запомнила, — сказала мать.

Это была не похвала. В детстве Валя сама, без всяких списков, знала наперечёт всё крупное и красивое в доме. Кружек восемь, подушек четыре — ей, отцу, матери, Петьке. Хрустальных бокалов было шесть. Теперь их осталось четыре, и мать почему-то из всего, что осталось, именно их достала наружу.

— Ты их кому-то продала?

Мать прикрыла пустую банку от компота блюдечком.

— Не украли же у меня изо рта. Дай посидеть. Другой раз поговорим.

Валя отошла от серванта. Ноги ещё не совсем отогрелись, бумажки мелко пачкали кожу на ладонях. Недоверие к матери обернулось каким-то уважением с привкусом горечи. Ей казалось, что двое ходят наружу за жизнью, а мать ждёт, как они вернутся, разогревая им остаток вчерашней картошки. Тем временем за тонкой стенкой шла отдельная торговля, и если так, мать имела полное право об этой торговле им не рассказывать.

На ночь каждый сложил свои шнурки отдельно. Мать дала Петьке просторную наволочку, Вале достался всё тот же старый баул с адресной биркой. На коротком ремешке из кожи однажды сэкономили, и при каждом повороте бирка больно била по руке. Валя вытянула её из петли, чтобы убрать вместе с первым рабочим днём. На оборотной стороне карточки, подсунутой под мутную плёнку, отец когда-то записал расстояние от дома до дачного поворота и размеры колёс для прицепа.

Она повесила бирку на прежнее место. На кухонном табурете уже лежал листок, на котором Петька пробовал расписываться «зав. складом П. Ф. Скворцов». Зачем-то ему показалось необходимым поднять последнее «в» маленьким крылом. Валя знала, что он будет стоять завтра в приличном галстуке посреди плохо пахнущего коридора, фальшиво басить и ждать, пока взрослые люди заметят ошибку и прогонят мальчишку. Ей захотелось броситься к нему за занавеску, объяснить, как надо входить, что скажут, когда покажут дверь, где искать другой рынок на случай, если его оттуда всё-таки прогонят. Она подняла скатерть за уголок, на который наступил табурет, и пошла спать босиком, чтобы не разбудить никого из них.

Глава 3. На живую ногу

Бумажка с телефоном переночевала в манжете. Нина с утра вдела руку в рукав пиджака, услышала тихий хруст и вытащила из манжеты картонку. Аркаша выглянул из кухни с ломтем сала на ноже.

— Тебе чего-нибудь оставить?

— Дырку от хлеба.

Ему нравился сухой хлеб, ей мягкий. Он с вечера убирал её горбушку под перевёрнутую миску, себе оставлял ломоть на спинке стула. К утру на стуле вырастала превосходная деревяшка. Он резал на неё солёное сало, а горбушку протягивал Нине на раскрытой ладони.

— Дай разобрать, — попросила она, поднеся бумажку к его глазам. — Вторая Н или И?

— Телефон буквами записан?

— Фамилия. Я не могу позвонить в чужой дом и сказать, что мне нужна женщина, которая не входит в сапог.

— Ну-ка.

Он взял картонку, перевернул и быстро прочёл:

— Инчина. Первая «и», дальше «н», дальше горло у чайника. Понимаешь? Ин-чи-на.

— Бывает такая фамилия?

— Бывает разная. У нас мужик был Горячий, так все звали Холодильником.

Синий платок зацепился у него за вешалку. Нина освободила узел и подтолкнула мужа к двери. Куртка была давно пропитана мазутом, платок Аркаша надевал, чтобы на шее к обеду не образовался чёрный воротник.

До восьми оставалось двадцать минут. На третий гудок в трубке тихонько завозились.

— Вам кого?

— Инчина.

В трубке перестали возиться.

— Повторите, пожалуйста.

— Женщина вчера обувь у меня смотрела. Неправильно, что ли, фамилию прочла?

— Инчина тут хозяйка. А за сапогами ходила её сестра. Сейчас позову. Что ей сказать?

Возле телефона открыли кран. Нина услышала, как зазвенели ложки в раковине.

— По поводу сапогов скажите. Меня Нина зовут, я с торгового двора.

— С которого двора?

— С бывшей рембазы.

Скоро трубку взяла сама покупательница. Нина узнала её мягкий голос.

— Спасибо, что позвонили. А я вот комнату выкупаю, знаете. С вечера считала, считала. Во сколько всё-таки обойдётся ваша пара?

Вчера она спросила цену той рыжей пары и наверняка запомнила названную сумму. Для другого фасона Нина цены ещё не знала. К утру деньги у этой женщины, видно, успели побывать и в коробке с сапогами, и под подушкой, и снова повернули к сапогам. Нина и сама иной раз не могла вспомнить, какую сумму назначила за чужой заказ и какую на её месте решилась бы потратить.

— Комнату у кого?

— У моей сестры. Она будет продавать. Это я заодно сказала. Извините.

— Вам ходить в этих сапогах куда?

— Везде.

— Везде — это где ногами? Вы сколько стоите без перерыва?

— Полчаса на остановке и семь часов в школе. Я на кухне. Между двумя обедами можно присесть. А почему спрашиваете?

— Я бы посмотрела на то, в чём вы на работу идёте. Хочу поглядеть, где вам жмёт.

— А сегодня?

Нина имела в виду через неделю, когда приедет знакомый с зимней партией. В апреле такую обувь брали дешевле. До следующего привоза женщина раздумает и походит ещё год в тесной паре, которая стоила ей чёрт знает скольких дежурств у плиты.

— Сегодня вечером подойду, куда скажете. Свою обувь покажете, а дальше видно будет.

— Только не домой. Я вечером собаку выгуливаю. Знаете молочный у школы, возле моего двора? На углу в семь. Я покажу, что у меня за сапоги. А за то, что придёте, сколько?

— Не передумайте, и ладно.

Положив трубку, Нина сама рассердилась на гладкость своих ответов. Потом села к окну с холодным салом, съела сразу много, так что во рту от соли заболело, выпила воды из чайника. Уже половина девятого, подумала она совершенно спокойно. Последние три года около этого времени ей обычно вспоминалось всё, чего она не успела. Сегодня в будке был другой человек. Пока Нина беседовала с покупательницей, другая женщина вытаскивала кирпичи, разворачивала металлические козлы, клала поверх подкладочки из прорезиненной ткани и осторожно, чтобы не сшибить руку, ставила на них доску. Нина никак не могла представить, что там происходит, если обойдутся без неё, и с каким-то восхищённым ужасом ещё минут пять нарочно сидела у окна, не вмешиваясь в чужую неприятность.

Когда она добралась до двора, доска стояла прочно и ровно, как бывает один раз в жизни. Под кирпичами лежали узкие, одинаково нарезанные щепки. Валя раскладывала товар. Кроме шнурков у неё был теперь чёрный нотный портфель. Из такого портфеля один известный Нине человек в пятом классе достал куклу с отрезанной головой и всем показывал шею, взимая по копейке.

— Что там, — спросила Нина, здороваясь, — скрипка?

— Была папка для документов.

— Петькины, — призналась Валя. — Заходил по дороге на базу. В одной руке папка с документами, в другой сумка с его половиной шнурков. Поставил мне сумку под стол. Говорит, пусть мои с твоими полежат, а вдруг кто возьмёт.

— И чем кончилось? — спросила Нина.

— Я отказалась за него торговать. Он тогда сунул бумаги в карман, а в пустой нотный портфель высыпал шнурки. И побежал на базу. Догадайся, куда девался портфель.

Нина заглянула в портфель. Паспорта там и правда не было, сверху лежала тугая связка жёлтых шнурков. Валя подержала портфель раскрытым, потом торжественно захлопнула.

— Кладовщица у него теперь будет платная. А это мои щепочки. Они тебе глаза не мозолят?

Нина потрясла доску за край. Стояла насмерть. Она ничего не сказала, только заглянула под козлы. Когда подняла голову, Валя уже отвернулась к соседям, но Нина успела заметить, как она улыбнулась.

К вечеру Нина расторговалась. Деньги за серые сапожки отложила, как отступные себе самой за будущий вечер с незнакомой женщиной. После закрытия рынка она обычно шла домой мимо цветочного киоска. Сегодня пришлось повернуть к чужой школе. Ужина у них не было. Ничего, подумала она, в мужьях у меня человек с ножом и окороком, как-нибудь прокормится.

У школьной пожарной лестницы темнел кирпичный простенок. Сестра Инчиной, имени которой Нина так и не спросила, ждала возле него с маленькой лохматой собакой. Пёс прыгал у неё под коленями, садился, неистово чесал ухо и снова кидался под ноги.

— Давайте повожу, — предложила Нина.

— А он ни на шаг от меня не пойдёт. Филя, я за углом!

Филя так и остался прыгать на месте. Он явно не связывал успех своих упражнений ни с чьим временным исчезновением. Женщина свернула за простенок, опёрлась плечом о кирпич и сняла правый сапог. Ступня была узкая, а подъём высокий, над косточкой осталась глубокая красная вмятина. У Нины имелась именно такая вмятина после новых резиновых сапог, оставшихся на даче тётки. Она знала, как при сравнительно скромной ноге шаг превращается в мучение.

— Почему не носите просто ботинки?

— А как же юбка?

— С юбкой ботинки нынче не ругаются.

— Я в брюках на работу не хожу. Мне неудобно. А на правую ногу сами поглядите.

Она приподняла подол до колена. На голени, сразу над косточкой, блестел старый шрам от ожога. Женщина провела по нему ладонью и вывернула край снятого сапога. Жёсткий шов на голенище приходился как раз на шрам. Вот почему её так занимал высокий сапог: шрам должен быть закрыт, а кожа, к которой он прикасается, изнутри обязана быть одним целым куском. Ни молнии, ни подкладочного шва в этом месте. Не расскажи она, Нина привезла бы широкую модель с застёжкой. Разуться было бы легче, носить так же больно.

— На обеих так?

— Только справа. Слева у меня в порядке. Шесть лет уже. Оно сухое, не думайте чего.

— Оставите сапог на один вечер?

— А до дома?

— Виновата. Я вот так обведу сначала.

Нина вынула из сумки картонку, оставшуюся от коробки, и подсунула под ступню. Женщина держалась за стену, пока Нина обводила ногу в чулке. На бумажной полоске Нина отметила две высоты от пятки: где начинался шрам и где кончался. Пока женщина натягивала сапог, Филя исчез. Нина услышала далёкий свист.

— Стойте, не туда. Он в молочном. Каждый вечер мы с ним до этого угла доходим, и всякий раз ему там сахар суют.

Вдвоём они обошли ограду и отыскали пропажу перед открытой дверью молочного. Зажав кубик сахара в пальцах, продавщица без всякого успеха добивалась, чтобы пёс дал ей лапу. Остолбеневший Филя смотрел на сахар и тихо пел.

— Саша! Я же сколько просила. Ты ему пива налей, что уж.

— Ой, Инна! Мы только понюхать.

Женщина взяла Филю на руки, потрясла косматое ухо, и пёс с неожиданной силой подался вперёд. Саша хмыкнула и убрала сахар.

— А меня утром к Инчиной позвали. Фамилию мне всё-таки свою скажете?

— Инна Юхова. Вы голову себе не забивайте, у нас вся квартира сестру знает, а я всего месяц как вселилась. До этого у мужа жила. Половина комнаты моя, вторую сестра продаёт. Цену хочет как с посторонних, а когда я первой заплакала, тоже заплакала. Вот такие сёстры.

Нина написала на картонке печатными буквами «ЮХОВА. ПРАВАЯ». Ей хотелось маленькой мастерской, где можно было бы усадить Инну на нормальную скамью и прикрыть дверь, дать ей снять чулок, не высматривая из-за школьного угла собаку. На базаре такую покупательницу обслужить значило устроить представление.

— Дам вам слово только на одно, — сказала она. — Я спрошу, что можно сделать. Сама не буду резать купленную вами пару. Сперва вы её наденете, потом уже будете решать.

— А если ошибётесь и столько напрасно тут выходите?

— Так я же не за ваш счёт хожу.

— Вы, пожалуйста, и сами подсчитывайте, — сказала Инна. — У меня муж, пока ноги на блошином рынке бил, полквартиры выходил. Тоже всё думал, что бесплатно.

Филя напоследок попробовал пройти за продавщицей в дверь. Инна прижала его к животу. Он высунул голову из-под её локтя с видом простодушным и отрешённым. Если не считать небольших приключений с сахаром, ничто в городе Саратове не могло омрачить жизнь этого существа.

Дома Аркаша ужинал один. Перед ним стояла сковорода, на ней лежали два обсушенных ломтя с тёмной коркой. Нина в дверях увидела, что на втором хлебе сало он надрезал на маленькие кубики, как любила она.

— У тебя когда-нибудь сапог был только на правую ногу? — спросила она, усаживаясь. Он подвинул ей сковородку. — Я не про отсутствующий левый. Мне бы раздобыть мягкий правый. Попробовать на живом человеке, чтобы потом заказать пару.

— У Юльевича спроси. У него после покойников остаются. Мне делал молнию на куртке, так я у него над головой видел штук двадцать ботинок.

— После каких покойников?

— Он их так зовёт. Которым месяц назад позвонили, велели прийти за починкой, а они до сих пор не идут. Чего ты всполошилась? Ешь.

Она съела свою долю со сковороды, не поблагодарив. Дома ей сходило с рук и это.

Глава 4. Место под липой

К лету Валя научилась различать торговых людей ещё до того, как они начинали продавать. Бывший обкомовский шофёр мог прийти на рынок в габардиновом плаще поверх дорогой рубахи и шепнуть в чьё-то ухо, что у него лучший в Саратове лук и что он бы ещё довёз его прямо до дому. Зато мужик с хмурым лицом, тащивший деревянный ящик, напоминающий магазинную тару, просто вёл к реке привередливого старого кота. Кот орал всё время, пока ящик двигался в сторону дома, но как только старик поворачивал с ним к Волге, затыкался. Однажды продавец с плавками на шее потребовал прекратить мучить животное. Старик открыл незапертый ящик и показал всем зверя, который там лежал ничем не привязанный, без смущения подставив воздуху заросшие пухом остатки мужского достоинства. Вылезать кот поостерёгся. За ним ждали собаки.

Самой Вале хотелось хоть на час сделаться покупательницей. Люди бы поглядывали на подол её платья, на карманы, прикидывали, есть ли у неё деньги, а она походила бы, поглядела на просвет один ситец, другой. Казалось, это такое полезное безделье, и совсем нетрудно выйти из-за доски. Но всегда оказывалось то некому оставить кассу, то щурится издали и никак не решается подойти женщина, которая в пятницу брала бейку и ещё возьмёт, вот погоди. Она завела бейку, булавки и напёрстки для толстых пальцев. Шнурки годились в начало разговора; когда покупатель останавливался, он сам чаще всего знал, что ещё ему нужно. Валя узнала свои товары, слушая, куда люди собираются идти от неё.

В один из последних июньских дней пришёл грузовик, в котором продавали детские кроватки. В отличие от шнурков их нельзя было носить с собой на груди. Мужчина швырял из кузова на руки своих лохматых дочерей плоские связки дощечек, женщины тут же собирали из них мебель со спинками, похожими на зеркала без стёкол. Для образца хватило бы одной. Они же собрали четыре, три поставили в тени возле дальней ограды, а последнюю оставили у ворот на самом солнце. Из их сноровки видно было, что они с отцом давно разучили этот танец, только день никак не могли выбрать для выступления. Стояла такая духота, что забор у ворот пах ржавой кастрюлей.

Одна из девушек подошла к столу:

— Английских булавок есть побольше? Только вы мне каждую попробуйте. Вчера купила две запаянные, мужики плоскогубцами разнимали.

Пока Валя, обиженная за чужую продажу, расстёгивала булавки и снова вставляла остриё в стальное ухо, девушка возилась с юбкой. Ей требовалось подколоть разошедшийся на бедре боковой шов. Она беспокойно вертелась под взглядами покупателей, и Валя пустила её за свой стол. Набросила чёрную куртку на край доски, чтобы с улицы не было видно разошедшегося шва.

— Детские кровати будете возить каждый день?

— Завтра в Энгельс. Там нам обещали угол, если довезём с вечера. Но если здесь найдётся, где на ночь оставить, отец и утром туда успеет. Неохота по два раза собирать. Мы спинки сами пилим, видели, каждая разная?

— А отцу сколько лет?

— Сорок девять. Мы обе его дочки. А вот третья девка, вон та, на одеяле в кузове, сестрина.

Валя тронула острый край ткани между пальцами.

— Ты так только выше порвёшь. Дала бы я тебе иголку, да не проденем её тут на солнце — я сама от него уже ничего не вижу.

— Вон у вас на углу тётка с чемоданами, не ваша? Она к вам с утра заглядывает, а сама сесть не даёт даже на пустой. Оказалось, я ей солнце загораживаю.

Плохо различимая человеческая фигура сидела под молодой липой довольно далеко от стола. При ней были два прямоугольных серых чемодана. Точнее, она сидела на одном, другой занимал хорошее место рядом. Вале показалось обидным, что под липой целый день тени больше, чем на Нининой торговой площади за сутки, между тем человек не делает ничего и не способен этим наслаждаться. Она отпустила покупательницу со скреплённой юбкой и попросила Нину подержать кассу.

Нина глазами указала на соседку, Ширшову, которая уже собиралась сходить к окну над воротами. На её раскладушке ананасом стояла в ребристой банке батарея лампочек. Подвешивались они на медной проволочке, завитой над макушками спиралью. Особенно привлекательны были те, что из зелёного стекла. Днём они совершенно не нужны, но загорись такая зелень внутри тёмной прихожей — и своя квартира сделалась бы как театр.

— Марья, глянешь? — попросила Валя. — Десять минут.

— Не гляну. Честно говорю, придёт человек и возьмёт твои нитки, а я стою боком. Мне в прошлый раз Нинка щётку для замши припомнила. Бог её знает, куда эта щётка за ночь убежала.

— Щётка попросилась в отпуск, — сказала Нина. — Я совсем не на тебя. И найдётся. Вот завтра клиент попросит — и найдётся, когда он уйдёт.

У Ширшовой посреди лба, как от падающего мела, белел короткий шрам. Она сама часто оставляла соседям лампочки. Продавцам хоть трудно было следить за двумя столами, а Марье было трудно стоять за одним. Она всё время хотела куда-нибудь бежать. «Квартира мужнина, машина мужнина, лампочки он же привозит, — объясняла она, — и вот я должна ещё до смерти у него перед глазами торчать? Пожалейте вы человека».

— Валь, иди, — сказала Нина. — Потом меня сменишь. Я с утра солнце правым ухом ловлю. Хочется, чтоб хоть левое загорело.

— Возле липы тень, поговорю с женщиной — возьмёшь там скамеечку.

— То-то у меня уши похорошеют.

Они до сих пор продавали четыре зимние пары, занимавшие полстола. Нина отогнула на одной мех, белая овчина приманивала девчонок. Их матери иногда оставались посмотреть цену. Валя прошла мимо лежащего в тени ребёнка и кивнула ему издалека. В кузове было высоко, но человек согласился кивнуть обратно и безо всякого представления.

Под липой сидела тётка Зина с четвёртого этажа, в том самом тёмном платке, в котором она обыкновенно разгуливала возле подъезда, подымала брошенную посуду и детям в песочнице кричала: «Ну чево вы, дайте теперь живому поиграть!» Неживыми, по таинственному распределению, считались те, чья была игрушка.

— Вы это как сюда попали? — удивилась Валя.

— Меня Галька довезла и высадила где скажу. Прямо бы к вам подъехала, раз вы здесь, только откуда я знала, что вы так глубоко сидите? У неё бензин, ей поездить ещё надо.

— Галя у вас водит? А какая Галя? Не Галя же с первого?

— А сколько тебе Галь надо? У кисельного, что ль, берега стоим? Взяла да сдала. Теперь ездит. Саратов она ругает. Могли, говорит, поровнее место для города выбрать. А то с одной горы на другую. Зато вниз хорошо катиться, бензин экономит.

На предложение помочь соседка не ответила. Она приоткрыла пустой чемодан и сразу захлопнула. Другой был туго перевязан верёвкой, завязанной на бантик, как пояс у маленькой девочки.

— Ты за меня понесёшь, что ли? Я твоего брата просила, ещё в тот раз просила. Он сказал, что у них на складе на меня места не хватит.

— Его в мае приняли ящики считать. Ещё и карандаш не исписал, уж и полномочия, — сказала Валя. — Что там у вас?

Мелькнула досадная мысль: а что если мать пообещала, что Валя возьмёт всё это продать? На той неделе мать с Зиной виделись, значит, могли, как у них в обычае, решить что-нибудь, кого не спросив, за того и радуясь.

— Меня насчёт тебя твоя мать не посылала, — сказала тётка Зина, угадав, о чём та подумала. — У меня, родная, своё. Здесь вышивание. Ты хоть на меня глянь, я ещё крестом по полю пойду куда угодно. Чистая работа. А они у меня говорят, надо выбросить. Может, мои подушечки кому на дачу нужны, да и чехлы на сиденье. Ты же знаешь, я в швейном цехе тридцать лет. У меня руки.

Короткие набрякшие пальцы лежали у Зины на коленях. Валя заметила, что на обоих указательных ногти спилены с одного бока.

— Откройте. Просто посмотрю хоть.

Зина разрешила. Валя развязала бант на полном чемодане. Внутри лежали знакомые на диванах думочки, деревенские радости наволочек, подзоры с дырками и с кружевными цветами. Были и подголовники на сиденья из серого плюша. Один оказался с вышитой головой жирафа, высунутой сквозь автомобильный люк. И до чего жираф был наглый, с какой безупречной бестактностью смотрел на них сверху вниз! Валя фыркнула. Ей сразу захотелось этот подголовник, хотя никакой машины, кроме ремнём стянутой Бориной, поблизости не имелось.

— Разных у меня три. Все с картинки, — сказала Зина.

Валя отогнула край чехла, и жираф засунул шею обратно в машину. Отпустила. Снова вылез.

— Вы на чём вышивали?

— Руками. А на чём? Пяльцы тебе мои показать?

— Я про тряпку. Она ж после стирки ляжет вон туда, к стеклу. Раз уж человек от машины не требует, чтоб из неё другой зверь вместо него показывался, то тряпку захочет хорошую.

— Ничего она тебе не ляжет. Растяни. Ты ж не в яслях.

На изнанке, где хвосты нитей тянулись через поле рисунка, шла косая двойная полоса. Валя поддела её ногтем и не сумела оттянуть. Под тонким плюшем сидела вторая, крепкая и немного пружинистая ткань.

— А сколько с него? — спросила она.

Зина назвала цену. Получалось как за три чашки чая со сдобой на вокзале, и это за целую неделю вечеров, если глядеть на жирные жирафовы губы вблизи. Один рот вышит тремя оттенками коричневого, а Зина брала за него, будто всё удовольствие уже получила, пока шила.