
Полная версия:
Глухая линия
— Ты бы такую же машину вторую взяла, — сказал он. — Если учениц будет больше.
— На что?
— Накопим.
— На машину накопим. А куда поставим?
Он оглядел комнату, словно ожидал найти ещё один угол, которого прежде не замечал. За ширмой была кровать. У окна стояла машина, на другой стороне буфет, стол занимал середину. На стене висела полка с его довоенными книгами по электричеству; нижняя доска прогнулась, и Шура подставила под неё деревянную катушку.
— Стол можно подвинуть.
— Я не хочу, чтобы мы всю жизнь его подвигали.
Она сказала это спокойно. Егор перестал жевать.
— Ты про отдельную комнату?
— Про работу. В соседнем доме освобождают маленькую. Хозяйка согласна пускать днём. Я бы взяла двух девочек учить и заказы, которые здесь уже негде разложить.
— Ты с ней говорила?
— Говорила.
— Когда?
— В субботу. Пока ты был в мастерской.
Он положил кусок пирога на тарелку. В его отсутствие Шура разговаривала с хозяйками, спорила с торговцами, носила заказы и решала, что им есть завтра. Он знал всё это. Но всякий раз, когда очередное решение обнаруживалось уже сделанным, его охватывало глупое чувство, будто он снова вошёл в свою комнату и застал на собственном стуле постороннего человека.
— Я думал, теперь я буду больше приносить, — сказал он.
— И я думала.
— Тогда зачем тебе ещё...
Она подняла на него глаза, и он сам услышал окончание, которое не успел произнести. Ещё трудиться. Ещё волноваться. Ещё жить тем, чем жила, пока его не было.
— Мне нравится, Егор. Не каждый заказ, не каждая торговля. Но Нюра сегодня сама рукав посадила. До этого неделю боялась. Я тоже довольна, понимаешь?
Он посмотрел на сложенную ткань. Девушка сидела здесь всего час, а он успел решить, что она мешает ему вернуться домой.
— Покажи комнату, — сказал он.
— В воскресенье можно. Хозяйка будет.
— Пойдём.
Шура не стала благодарить. Налила ему ещё чаю и спросила, что делал сегодня. Он рассказал про Зотовых, про красный узелок, за который хозяйке было удобнее тянуть. Шура засмеялась над испытанием звонка. Тогда он рассказал и про старую контору.
Сначала говорил как о рабочей путанице. Когда дошёл до передачи, Шура перестала резать пирог.
— А зачем им по двору стучать, если можно дойти?
— Раньше там контора была. На складе сообщали, что привезли, сколько выгрузили. Не за каждым словом бегать.
— А сейчас?
— Не знаю. Большаков разберётся.
— Ты ему всё отдал?
— Записку. Лента там осталась.
Она задумалась, потом соскребла ножом подгоревшую крошку с полотенца.
— Семён Тимофеевич что сказал?
— Ушёл за Большаковым. Потом его по делу послали.
— Он обычно к ужину домой идёт. Васса Петровна говорила, иначе суп второй раз не греет.
Егор поднял глаза.
— Ты с ней знакома?
— Она мне юбку принесла ушить. Ты сам адрес дал.
Он вспомнил. В августе, когда Усов помог ему устроиться, они говорили о женской работе; Егор назвал Шурино имя и их дом. Потом всё это выпало из головы, а женщины встретились, договорились, успели узнать привычки мужей. Ему стало смешно и немного стыдно.
После ужина он помог убрать. Когда Шура нагнулась за упавшей катушкой, Егор перехватил её за талию и притянул к себе. Она упёрлась ладонью ему в грудь.
— Я с иголкой.
— В кого?
— Пока ни в кого.
Она воткнула иглу в подушечку на столе и поцеловала его. От неё пахло чаем, тёплой тканью и чем-то прежним, что он узнавал всякий раз раньше, чем успевал назвать. Егор закрыл глаза. Шура провела рукой по его волосам и больше не отстранялась.
Позже, уже в постели, она спросила, болит ли нога. Он ответил, что терпимо. Она не стала спорить с этим словом, только подложила свёрнутое одеяло, как делала в первые недели после его возвращения.
— В воскресенье не забудешь? — спросила она.
— Про комнату?
— Про меня. Комната и без нас постоит.
Он взял её ладонь под одеялом.
— Не забуду.
За стеной кашлял сосед, на лестнице кто-то долго искал ключ. Егор слышал эти звуки, потом перестал различать. Перед самым сном вспомнил аппарат под тряпкой и хотел сказать Шуре ещё что-то, но она уже ровно дышала рядом. Он оставил разговор до утра.
Глава 3. Подпись внизу
Во вторник Усов не пришёл, и до половины десятого это никого не испугало.
Большаков сердился. Подмастерье Сенька обрадовался, потому что Семён Тимофеевич собирался с утра пересчитать выданные ему наконечники. Егор занялся звонком, который вчера не успел окончательно собрать. Время от времени он смотрел на дверь, но всякий раз появлялся кто-нибудь другой: рассыльный, женщина за утюгом, соседний хозяин, жаловавшийся на пропавшего мальчишку. Тот, как выяснилось, ушёл за булками и задержался в очереди.
Когда явился Белявский, в мастерской стало тише, хотя никто не подавал знака.
Хозяин был невысок и носил пальто так аккуратно, что Егор каждый раз замечал собственные засаленные манжеты. Он здоровался со всеми, даже с Сенькой, но отвечать следовало быстро: Белявский уже смотрел на следующего человека. В этот раз он задержался возле стола Усова.
— Семён Тимофеевич ещё у поставщиков?
Большаков поднял голову.
— Должен был вернуться.
— Хорошо. Как придёт, ко мне. Расторгуев, вы тоже зайдите. Сейчас.
Егор положил отвёртку. Белявский не сказал, взять ли бумаги, и он на всякий случай сунул в карман вчерашние наряды. От Зотова получил подпись; наряд на старую ветвь остался незакрытым. На нём так и виднелись две тёмные отметки пальцев Большакова.
Кабинет хозяина находился в передней конторе. Егор заходил туда один раз, когда его принимали на работу. Тогда главным в комнате казались часы с длинным маятником и крупный портрет покойного отца Белявского, смотревшего мимо посетителя. Теперь он заметил ещё одну дверь возле шкафа: из неё вышла Надежда Антоновна с пачкой бумаг и села за небольшой стол у окна.
— Доброе утро, — сказал Егор.
— Доброе.
Она узнала его сразу. На столе перед нею лежали счёты. Несколько костяшек были потёрты сильнее прочих; Егор зачем-то задержал на них взгляд, пока хозяин снимал пальто.
— Вы вчера доложили Михаилу Фомичу об обмене по старому проводу, — сказал Белявский.
— Да.
— Сядьте. Не будем разговаривать как на поверке.
Егор сел. Левая нога оказалась под низкой перекладиной, и пришлось сразу переставить стул. Белявский дождался, не помогая и не делая вида, что не видит. Потом положил перед ним знакомую карандашную записку.
— Это ваше?
— Я записал с ленты.
— Полностью?
— Начало пропустил. И последнее слово. Я вопрос поставил.
— Я вижу вопрос. Вы почему решили, что линия не должна действовать?
Егор вынул наряд. Хозяин просмотрел его и протянул Петриной. Та поднесла бумагу к свету, словно проверяла не слова, а качество самого листа.
— Здесь указано снять старую ветвь, — сказал Белявский. — Не указано, что она не действует.
— Михаил Фомич сказал, с марта снята.
— Михаил Фомич мог неточно выразиться.
— Мог.
Егор чувствовал, что отвечает осторожнее, чем нужно. Ему не хотелось выглядеть человеком, который ради оправдания обвиняет старшего мастера. Ещё меньше хотелось принять объяснение, которое изменяло вчерашний день прямо у него на глазах.
Белявский раскрыл папку.
— Недоразумение, видимо, возникло потому, что по хозяйству эту ветвь уже исключили, а для особого заказа временно восстановили. Вы ведь сами участвовали в восстановлении.
Егор посмотрел на него.
— Нет.
— В августе.
— В августе меня там не было.
Белявский вынул лист и повернул к нему.
На бумаге стояло: «По внутреннему сообщению между прежней конторой и задним складом». Ниже перечислялись исправления, часть которых Егор мог бы выполнить, а часть требовала предварительного осмотра. Дата — двадцать третье августа. Под ней было его имя, фамилия и подпись.
Он узнал подпись прежде, чем понял, что с нею не так.
Первую букву он всегда начинал низко, почти на строке, а последнюю выводил вверх, отрывая перо уже после росчерка. Здесь было то же самое. Небольшой излом в середине фамилии, слишком тесные последние буквы, длинная черта вправо. Чужой человек мог бы показать ему эту подпись без имени, и он сказал бы: моя.
Егор придвинул лист ближе.
— Это откуда?
— Из наших бумаг, — ответил Белявский. — Надежда Антоновна вчера принесла. Работа оплачена.
Петрина поправила край папки.
— Оплачена по расходу на внутреннюю связь. Я принесла подтверждения, которые были приложены.
— Вы мне платили? — спросил Егор.
— Лично вам — нет.
— Тогда кому?
— В этой строке получатель не вы.
Он поднял глаза на хозяина. Белявский поморщился, словно вопрос отвлекал их от более простого дела.
— Деньги могли выдать старшему. Вы могли расписаться за исполнение. Речь пока не о деньгах.
— Я не выполнял.
— Но подпись ваша?
— Похожа.
Белявский откинулся на спинку стула. Его отец на портрете смотрел всё в ту же сторону, за левое плечо Егора. Маятник ходил равномерно, и это почему-то раздражало больше всего.
— Егор Филиппович, — сказал хозяин мягче, — вам может казаться, что вы должны что-то скрывать из-за характера заказа. Мне скрывать не нужно. Я хозяин предприятия.
— Я от вас ничего не скрываю.
— Подумайте. Вам могли сказать: об этом не разговаривать. Семён Тимофеевич человек старой выучки, он иногда придаёт словам лишнюю торжественность. Но сейчас мы разбираем собственную работу.
Егор положил ладони на колени, чтобы не потянуться за листом. Он представил, как бумага рвётся, как белая полоска отделяется от подписи. На одно мгновение это показалось самым прямым способом остановить разговор. Потом он посмотрел на Петрину. Она уже следила за его руками.
— Я двадцать третьего был на другом заказе, — сказал он.
— На каком?
Он не знал.
Август стоял в памяти жаркой лестницей, чужими передними, лавкой, куда надо было возвращаться за забытой мелочью. Он помнил первый большой заказ, потому что Шура потом оттирала с его пальцев краску. Помнил дождь в пятницу и обед с Усовым в маленьком заведении возле мастерской. Но поставить эти события в ряд по числам не мог.
— Посмотреть надо.
— Посмотрим, — сказал Белявский. — У нас нет желания вас в чём-либо обвинять. Надежда Антоновна, рабочие за август найдутся?
— Найдутся. Не все здесь.
— Тогда найдите.
Петрина встала. Егор ожидал, что она заберёт лист с подписью, но бумага осталась на хозяйском столе. Когда женщина вышла, Белявский придвинул её к себе.
— Вы прежде с документами работали?
— По службе.
— Тогда должны понимать: сегодняшнее «не помню» иногда мешает больше, чем вчерашняя ошибка. Если приказ был исполнен, ничего ужасного нет. Если подпись не ваша — это уже другое дело.
— Я помню, что не был в том помещении. Вчера первый раз туда зашёл.
— С Семёном Тимофеевичем.
— Да.
— Вот его и подождём.
Хозяин произнёс это как решение, после которого можно было вернуться к обыкновенной работе. Егор почувствовал, как у него вспотели ладони. Он ещё ни разу не видел, чтобы начальник прямо предлагал ему согласиться с чужим поступком, и не знал, как вежливо отказать во второй раз, чтобы отказ не стал звучать слабее первого.
— Мне нужна копия, — сказал он.
Белявский поднял брови.
— Для чего?
— Чтобы не помнить по памяти то, что я не делал.
— Странно выражаетесь.
— Я бы сам переписал. При вас.
Хозяин некоторое время молчал. Потом открыл ящик, достал чистую бумагу и подвинул чернильницу. Егор попросил вернуть ему лист. Белявский положил его посередине стола, не выпуская нижнего края из пальцев.
Егор переписал дату, название работы, перечень и номер в верхнем углу — сорок семь. Подпись воспроизводить не стал. Вместо неё написал: «Подпись: Е. Расторгуев», затем ещё раз сверил всё с оригиналом. Перо скрипело. Из соседней комнаты доносился голос Петриной, которая требовала подать ей папку за август, а не за апрель.
Когда он закончил, хозяин забрал оригинал.
— И ещё одно. О военных заказах в мастерской не рассуждать. Вы сообщили, мы разбираемся. Не нужно, чтобы мальчишки разносили по дворам собственные объяснения.
— Я никому не объяснял.
Он вспомнил вчерашний разговор с Шурой и сразу почувствовал себя так, словно уже солгал. Белявский не мог знать о разговоре, но смотрел на него внимательно.
— Тем лучше.
* * *Петрина нашла августовские наряды после полудня.
Она позвала Егора в маленькую комнату за кабинетом, где стояли два стола, шкаф и стул с отломанным краем сиденья. На шкафу лежал свёрнутый половик. Его вынесли на лето и, видимо, забыли вернуть, хотя холод уже пробирался от пола.
— Смотрите, — сказала она. — Вот двадцать второе. Вот двадцать третье. Двадцать четвёртое у Большакова ещё не закрыто.
Двадцать третьего Егор исправлял проводку в квартире купца Стрижова. Он вспомнил лестницу, зелёную стену передней и мальчика, который всё время пытался унести отвёртку. Вспомнил даже корзинку с грибами, стоявшую возле кухонной двери. Числа не помнил, но всё остальное вернулось сразу.
— Я там до вечера был.
— Здесь часа нет.
— Хозяйка подтвердит.
— Возможно.
Петрина не возражала и не помогала. Он понял, что она тщательно оставляет между ними расстояние, на котором её слова нельзя будет принять за поручительство.
На наряде Стрижова стояла другая его подпись: короткая, торопливая, без последнего росчерка. Бумага была испачкана краской с пальцев, после этого заказа Шура и оттирала ему руки. Егор поднёс лист ближе.
— А за начало месяца?
— Что ищете?
— Где ещё расписывался.
Она подвинула стопку. Егор просмотрел первые листы, узнавая собственные пометки. На одном остановился. Четвёртое августа: приём в работу двух рубильников из конторы на Лиговской. Тогда он торопился показать Большакову, что разбирается, и подписал документ особенно старательно. Первую букву вывел низко, последние тесно, черту вытянул вправо.
Он достал свою копию показанного утром акта, хотя подпись туда не переносил. Посмотрел на неё, потом на подлинный августовский лист и ощутил бесполезность всего, что успел записать у хозяина.
— Мне ещё раз тот посмотреть надо.
— Адриан Лазаревич уехал.
— Когда вернётся?
— К вечеру. Может быть.
Егор удержал пальцем наряд от четвёртого августа.
— Этот не убирайте.
Петрина посмотрела на его руку.
— Я его не выбрасываю.
— Не теряйте, пожалуйста.
— Егор Филиппович, я вам дала бумаги. Не нужно после этого объяснять мне, как их хранить.
Он убрал руку.
— Простите.
Она закрыла папку, но лист от четвёртого августа положила отдельно. Егор заметил это уже в дверях и обернулся.
— А Семён Тимофеевич приходил?
— Нет.
— Вы его вчера видели?
Петрина помедлила.
— Утром. До того, как вы пошли в заднюю контору.
— После — нет?
— После — нет.
Он хотел спросить, к каким поставщикам его послал Большаков, но в комнату вошёл человек в светлом жилете, с аккуратной бородкой и большой связкой ключей в руке. Ключи звякали при каждом движении, будто он нарочно не давал забыть о своём появлении.
— Надежда Антоновна, мне накладные нужны. Михаил Фомич опять говорит, что у вас.
— Которые?
— На вчерашние ящики.
Он заметил Егора и приветливо наклонил голову.
— Владимир Сергеевич Озеров. Вы новый мастер?
Егор назвал себя.
— Слышал. Семён Тимофеевич вас хвалил. Говорил, руки спокойные.
Егор посмотрел на него внимательнее.
— Вы его видели вчера?
— Здесь видел. А что?
— Не пришёл сегодня.
Озеров перестал перекладывать ключи.
— Не пришёл? Странно. Он всегда раньше всех.
Петрина подняла на него глаза. Егор заметил её движение и не понял, к чему оно относилось — к словам об Усове или к тому, как внезапно замолчали ключи.
— Михаил Фомич сказал, по делу послал, — произнёс он.
— Значит, по делу, — ответил Озеров. — Вы у него спросите. Он иногда отправит человека, а потом сам ищет.
В голосе была добродушная насмешка над Большаковым, которую здесь, должно быть, слышали не раз. Петрина подала накладные. Озеров поблагодарил её и вышел вместе с Егором.
В коридоре он придержал дверь.
— Вы не тревожьтесь раньше времени. Семён Тимофеевич крепкий человек. Я его лет десять знаю.
— А у вас он работает?
— По нашим заказам бывает. И у вас по нашим. Город тесный.
Он пожал Егору руку и ушёл во двор. Через окно было видно, как он остановил возчика, взял у него бумагу и стал объяснять что-то, показывая ключом в сторону ворот. Егор пошёл искать Большакова.
* * *Старший мастер оказался на складе. Он стоял на бочке и проверял крепление полки, которую плотники повесили слишком низко. Его можно было окликнуть из дверей, но Егор дождался, пока он спустится.
— Семёна Тимофеевича куда послали?
— Спросить хотел? Спрашивай.
— Я спросил.
Большаков вытер лицо рукавом. На этот раз сажа лежала на другой щеке.
— Сам он пошёл. К человеку, от которого заказ приходил.
— Вы сказали, послали.
— Значит, разрешил. Что тебе от слова?
Егор чувствовал, как в нём поднимается злость. Она была удобнее страха и позволяла говорить прямо.
— К какому человеку?
— Не сказал. Вернусь, говорит, после обеда. Я ещё просил к Зотову зайти, он отказался. Тебя послал.
— А когда вы к нам пришли, вы сказали, он у вас подождёт.
Большаков посмотрел ему в глаза.
— Я думал, подождёт. Он вышел раньше меня. Ты мне каждое слово теперь предъявлять будешь?
— Он домой не вернулся?
— Я у него дома не был.
Это было всё, что Егор мог получить. Он постоял ещё немного, глядя на бочку, с которой только что слез Большаков. Если бы старший мастер упал и расшибся, все немедленно знали бы, что делать: поднять, позвать врача, сообщить хозяину и семье. Семён Тимофеевич просто не пришёл, и каждый продолжал считать, что о нём должен знать кто-нибудь другой.
— Я к нему схожу, — сказал Егор.
— До конца дня?
— Да.
Большаков открыл рот, чтобы возразить, но потом только махнул рукой.
— Сумку его возьми. Если дома, передашь.
— Она в старой конторе.
— Уже нет. Я велел убрать.
Егор вернулся в мастерскую. Под столом Усова стояла его потёртая сумка. Кожаная ручка была обмотана бечёвкой; Егор сам помогал затягивать её на прошлой неделе. Он поднял сумку, убедился, что замок закрыт, и повесил на плечо рядом со своей.
У ворот его догнал Сенька.
— Егор Филиппович, если он дома... Вы про наконечники не говорите. Я пересчитал. Одного нет.
— Найди.
— Я искал.
— Тогда завтра скажешь сам.
Мальчишка остался у ворот. Егор пошёл по Лиговской, чувствуя тяжесть двух сумок и собственную беспомощную злость. В кармане лежала копия бумаги, по которой он восстановил линию, где впервые побывал вчера. Он всё время касался её через ткань, точно лист мог исчезнуть, если перестать проверять.
Глава 4. Квартира Усова
Васса Петровна открыла дверь и прежде всего посмотрела на сумку.
— Где он?
Егор снял с плеча обе ноши. На лестничной площадке пахло бельём и мокрой щепой. За спиной хозяйки был виден узкий коридор, в конце которого горела лампа.
— Я думал, дома.
Она посторонилась. Не пригласила словами, только отступила от порога, пропуская его вместе с инструментами.
— Сумку зачем принесли?
— Михаил Фомич велел. Если Семён Тимофеевич дома, передать.
— А если не дома?
Егор не ответил. Она сама взяла сумку мужа и поставила на табурет. Рабочая куртка Усова висела тут же; ворот у неё был зашит новой тканью, темнее остальной. Васса Петровна поправила рукав, который зацепился за ручку сумки, и повела Егора в комнату.
На столе стояли две чашки, одна пустая, другая с недопитым чаем. Под второй лежал сложенный вдвое лист бумаги; на его краю расплывался чайный след.
— Он не ночевал? — спросил он.
— Вы мне сперва скажите, когда видели.
Егор рассказал про утреннюю разборку, про то, как Усов пошёл за Большаковым. О передаче он сказал коротко: линия оказалась действующей. Васса Петровна слушала, держа руки на коленях, и ни разу не перебила. Только когда он дошёл до слов старшего мастера «по делу послал», подвинула к нему бумагу из-под чашки.
— Это вчера принесли. Вечером.
На листке было написано: «Васса, я задержусь по работе. Не тревожься. Вернусь, как отпустят. Семён». Почерк был мелкий, неровный. Внизу от чашки отпечатался полукруг.
— Он так пишет? — спросил Егор.
— Так.
— Значит, жив был вечером.
— Вы знаете, когда написал?
Егор замолчал. Даты на записке не было.
Васса Петровна взяла бумагу обратно, разгладила ладонью и положила на сухую часть стола.
— Я утром к вам собиралась. Потом подумала, что он раньше меня вернётся. И что скажет? Ушла искать, а дома никого. Сидела до обеда. После обеда опять то же подумала.
Она произнесла это без жалобы, будто объясняла, почему не успела вымыть пол. На подоконнике стояла миска с картофелем. Две очищенные картофелины потемнели на краю; третья, наполовину очищенная, лежала в воде вместе с ножом.
— Кто принёс?
— Мальчик. Из писчебумажной лавки, которая за углом. Я его знаю. Мать у них полы моет. Спросила, где Семён, он говорит: мне дали отнести.
— Дал сам Семён Тимофеевич?
— Не спросила. Он уже убежал. Я думала, утром вернётся.
Егор понял, что она сердится на себя, и попытался сказать что-то успокаивающее. Но Васса Петровна подняла руку.
— Не надо. У вас жена есть. Вы бы ей такое написали?
— Если бы задержали.
— Вот. Если бы задержали. А не если сам работу нашёл.
Она снова показала на строку «как отпустят». Егор прочитал её ещё раз. Ничего прямо угрожающего в ней не было. Своим «отпустят» Усов мог назвать хозяина, военного заказчика, человека, который торопил с починкой. Но Васса Петровна слышала в записке мужа то, чего не слышал Егор, знавший Усова только по работе.
— Когда он ещё не ночевал? — спросил он.
Она посмотрела на него внимательно.
— Бывает. Не часто. Если за город по работе, может и остаться. Только вещи возьмёт. Рубашку. Бритву. На два дня в одной он не любит.
Егор вспомнил сумку, оставленную под столом в старой конторе.
— Вчера ничего не брал?
— Завтрак взял. И деньги у меня попросил на извозчика. Я ещё сказала: ты сперва на работу дойди, потом распоряжайся. Он посмеялся. Пошёл пешком.
Васса Петровна встала и открыла ящик комода. Достала чистую рубашку, положила на стул, затем бритвенный прибор в маленьком футляре.
— Вот всё. Где было, там и лежит.
Она постояла перед открытым ящиком, потом закрыла его так осторожно, словно внутри кто-то спал.
Егор спросил, не оставлял ли муж адреса заказа. Оказалось, у Усова была записная книжка, которую он носил при себе. В рабочей сумке лежали только инструменты, старые квитанции и обёрнутый в бумагу хлеб. Васса Петровна сама расстегнула застёжку и вынула хлеб. Он засох по краю, но внутри ещё поддавался пальцу.

