
Полная версия:
Глухая линия

А.М. Сунгурский
Глухая линия
Глава 1. Снятая ветвь
Аппарат застучал, когда Егор уже снял со стены первый фарфоровый ролик.
Он придерживал провод левой рукой, чтобы тот не упал Усову на голову, и потому не сразу повернулся. Внизу, у грязного внутреннего окна, стоял письменный стол. На нём лежали пустая папка, обломок сургуча и телеграфный прибор, который по сегодняшнему наряду следовало перенести в кладовую. Прибор был накрыт серой тряпкой. Под тряпкой кто-то торопливо постучал двумя пальцами и замолчал.
— Семён Тимофеевич.
— Слышу.
— Вы включали?
— Слезай сперва. На кого-нибудь наступишь.
Егор посмотрел под ноги. Усов сидел на корточках возле нижнего ящика и придерживал выдвинутую крышку. На его лысине прилипла белая известковая крошка. Усов не стряхивал её: обе руки были заняты, а от дождя, который всю дорогу норовил пробраться за воротник, хотелось поскорее оказаться в сухой конторе с чаем.
Здесь чая не было. Полтора года назад хозяин перевёл товарную контору в передний корпус, и старое помещение за это время успело приобрести особенный запах оставленной работы. Сырые бумаги давно унесли, но их запах держался в стенных шкафах, смешиваясь с олифой. В одном углу росла кучка песка из прохудившегося мешка. На подоконнике стояла чёрная бутылка, в которую кто-то вместо пробки засунул свёрнутый счёт.
Егор положил ролик в карман фартука, закрепил освобождённый провод и спустился. Последнюю ступень он прошёл боком, не сгибая левой ноги. Усов подождал, пока обе его подошвы встанут на пол, и только тогда отпустил крышку.
— По наряду всё снято ещё в марте, — сказал Егор.
— По наряду ты нынче с утра у Адриана Лазаревича на крыше. А стоишь возле меня.
— Там кровельщики.
— Вот и здесь, может, свои кровельщики.
Усов поднялся, кряхтя не столько от усилия, сколько по привычке оповещать окружающих, что уже немолод. Егор за полтора месяца успел заметить: если мастеру действительно становилось тяжело, он ничего не говорил и принимался медленно складывать инструмент. Сейчас Усов вытер ладони о штаны и посмотрел на закрытую дверь в коридор.
Аппарат молчал.
Егор откинул тряпку. Под ней оказался обыкновенный пишущий прибор Морзе, потемневший, но не разобранный. Бумажная лента тянулась с катушки к прижимному колесику; свободный конец был обрезан ровно, без бахромы. На краю деревянного основания пыль оставалась, а возле заводной головки её стёрли.
Он посмотрел на Усова.
— В кладовую так и несут? С бумагой?
— Бумага весу много не прибавит.
— И с заправленной лентой?
Усов наклонился к прибору, не касаясь его. Взгляд у него сделался сердитым, хотя сердиться было пока не на кого.
— Не трогай ключ.
Егор и не собирался передавать. Ему прежде нужно было понять, какую работу они делают. Большаков выдал наряд на освободившееся помещение: снять старую внутреннюю ветвь, собрать годную арматуру, прибор отнести в кладовую. Завтра сюда придут плотники. Через неделю у передней стены поставят стеллажи для электрических принадлежностей, и ходить придётся уже между ящиками, а не по голому полу. Всё было обыкновенно и понятно, включая хозяйскую торопливость: помещение пустовало, но арендную плату за него, как сообщил утром Большаков, с них брали исправно.
Под внутренним окном щёлкнуло снова.
На этот раз приёмный рычажок двигался долго, неровными группами. Усов завёл механизм и пустил ленту. Она поползла через колёсики, и Егор нагнулся над нею. Первые знаки он пропустил, различив только конец слова; дальше пошли цифры, затем обычное «повторяю».
За полгода дома он почти отвык от этого звука. На службе его иной раз слышали даже сквозь разговор: чья-то речь ещё продолжалась, а рука уже искала карандаш. Сейчас он машинально пошарил по груди. Карандаш лежал не в нагрудном кармане, которого у рабочего передника не было, а в сумке возле лестницы.
— Дайте чем записать.
Усов достал из жилета короткий огрызок.
— Ты ленту видишь.
— Пока вижу.
Он взял чистую оборотную сторону наряда, но Усов тут же подложил другой лист.
— Этот сдать надо.
Егор записал: «...тридцать шесть ящиков. Не с общим грузом. Военная приёмка окончена. До вечернего...» Последнее слово он не разобрал. Прибор остановился, затем выстучал несколько знаков вызова. Кто-то на другом конце ждал ответа.
Усов стоял очень близко. От него пахло мокрой шерстью и табаком; Егор чувствовал это яснее, чем хотелось, и отодвинул локоть, освобождая место у стола.
— Вы знаете, куда она идёт?
— На склад ходила.
— Который?
— Задний. Через двор. Не на главную же станцию.
Егор выпрямился. За задним корпусом был ещё один двор, узкий, почти весь занятый навесом, и большие ворота к проезду. Отсюда их не было видно. Во время первого осмотра Большаков показал ему только переднюю мастерскую, кладовую и комнату, где надо было обедать, чтобы не пачкать столы. Во второй двор за крупными вещами посылали других.
— А на складе знают, что мы снимаем?
— Я им не докладывал.
Усов произнёс это резко, точно Егор задал ненужный вопрос при посторонних. Посторонних в комнате не было. Из коридора доносились удары: грузчик выбивал из рамы старый гвоздь, которым кто-то когда-то подпер дверь. Через двор ехала телега. Лошадь всхрапнула, и возчик ответил ей человеческим словом, не предназначенным для разговора с животным.
Вызов повторился.
Егор посмотрел на ключ. Одного короткого ответа хватило бы, чтобы неизвестный человек продолжил сообщение. Отказать себе в этом было неожиданно трудно. Хотелось, чтобы из короткого обрывка получилось целое, как хотелось подтянуть ослабший винт до надёжного упора. Но тогда на другом конце узнали бы, что здесь кто-то есть.
— Большакова позвать, — сказал он.
— Погоди.
— Чего ждать?
Усов не ответил сразу. Он сунул большой палец за пройму жилета, потом вытащил и провёл по подбородку. Крошка извести наконец свалилась с его головы на плечо.
— Пока договорят. Позовём — примется сейчас рубить. Потом ищи, кто чего перепутал.
— Вы же сказали не трогать.
— И не трогай. Слушать тебе кто запретил?
Егор снова наклонился к ленте. На неё легли ещё несколько коротких групп, потом рычажок застыл. Он подождал. В тишине стал слышен стук дождя о наружный подоконник. В начале пути он думал, что дождь кончился; теперь стало ясно, что он только переменил направление.
— Бумагу отрежем? — спросил Егор.
Усов посмотрел на него с таким недовольством, будто предложение исходило от мальчишки.
— А потом скажешь: тут было написано, я сам видел?
Егор оставил ножницы в сумке. Он записал время по своим часам — без четверти одиннадцать — и рядом поставил вопрос против неразобранного слова. Начало сообщения осталось за краем его понимания, конец тоже. По середине можно было заключить только, что кто-то вёл хозяйственный разговор по линии, которую велели разобрать. Ящики и военная приёмка в Петрограде шестнадцатого года не были редкостью. Даже в их маленькой мастерской наряду с дверными звонками и конторскими телефонами иногда появлялось имущество, которое требовали чинить без разговоров о заказчике.
Он сложил лист один раз, записью внутрь, и положил на свободное место стола.
— Я за Михаилом Фомичом.
— Стой. Я сам.
Усов потянулся за пальто. Оно висело у двери, рукава вывернулись, подкладка одного вылезла наружу. Егор помог ему попасть рукой, и эта обыкновенная неловкость немного ослабила напряжение. Усов подёргал воротник, проверил карманы.
— Оставь пока как есть, — сказал он. — Походи здесь. Тебе сидеть всё равно не полезно.
— Нога моя, Семён Тимофеевич.
— Вот и береги. На лестницу больше не лезь.
Он ушёл, не взяв рабочей сумки. Егор остался возле аппарата. У окна, за старой разводкой, белело место от недавно снятой дощечки. Вокруг него лежала сероватая пыль, а на стене остались две чистые полоски. Он хотел рассмотреть их ближе, но остановился. Подбирать за чужой работой мелкие недоделки было безопасным занятием, пока он не знал о передаче. Теперь любая передвинутая вещь могла оказаться той, о которой его потом спросят.
Он сел на край подоконника, вытянув левую ногу. Вода под стеклом образовала маленькую лужу. Егор поставил каблук на сухое место и стал ждать.
* * *Большаков пришёл без Усова.
На нём был фартук с прожжённым углом. По пути он успел испачкать сажей щёку, а в пальцах держал винт, о котором забыл, когда его позвали. Сначала он оглядел стену, увидел снятый ролик и неодобрительно качнул головой.
— Так и бросили?
Егор показал на стол.
— Пошла передача. Семён Тимофеевич за вами.
— Он мне сказал. Провод где освободил?
— Вон один. Дальше не снимал.
Большаков подошёл к прибору. Посмотрел на ленту, но читать её не стал. Взял со стола наряд, поднёс к окну и провёл пальцем вдоль строки.
— Старая ветвь, — прочитал он. — Всё верно. Старая.
— Работает.
— Я вижу, что не новая.
— Михаил Фомич, вы говорили, она с марта снята.
Большаков положил наряд. Пальцы его оставили на бумаге две тёмные отметки.
— Мне её с марта снимать велят. Потом велят не снимать. Потом опять велят. Ты думаешь, я тут нарочно себе работу сочиняю?
— Я ничего не думаю. Мне нужно знать, оставлять или разбирать.
— Сегодня оставлять.
Ответ был настолько прост, что Егор почувствовал неловкость. Он поднял сложенный лист.
— Тут про военную приёмку. Я записал, что прочёл.
Большаков взял бумагу, развернул. Теперь прочитал внимательно, шевеля губами. На слове «ящиков» оглянулся на прибор.
— Это всё?
— Начало не видел. И последнее слово не разобрал. Там вопрос стоит.
— А Усов?
— Со мной был.
— Он у меня подождёт, — сказал Большаков, хотя Егор не спрашивал, где тот теперь. — Ты пока в переднюю иди. У Зотова комната без звонка. Обещали ещё в субботу, у него жена лежачая, он к ней каждые пять минут бегает. Сделай сначала это.
— Аппарат кому оставлю?
— Мне.
Егор посмотрел на ленту. Свободный конец загибался на стол, последние знаки были видны без всякого труда. Большаков заметил его взгляд.
— Я не съем, Егор Филиппович.
Он редко называл рабочих по отчеству. Обычно это значило, что разговор окончен. Егор принял протянутый наряд, положил его в папку с остальными бумагами и стал собирать инструмент. Из фартука вынул фарфоровый ролик, осторожно положил возле стены.
— Этот снят. Остальное нет.
— Вижу.
— Ленту оставил, как была.
Большаков вздохнул.
— Я у тебя её не принимал под опись.
Егор хотел ответить, но в дверях появился молодой человек с небольшим деревянным ящиком. Он не вошёл, только поставил ногу на порог, удерживая дверь от сквозняка. На его тёмном пальто блестели дождевые капли. Лицо было незнакомое, гладкое, с узким ртом, похожим на поспешно проведённую карандашную черту.
— Михаил Фомич, этот сюда?
Большаков повернулся так быстро, что забытый винт упал у него из пальцев.
— На склад. Кто сказал сюда?
— У ворот велели.
— Ну так у ворот и спрашивай. Здесь работа.
Молодой человек перевёл взгляд на Егора, на открытую сумку и на ролик возле стены. Потом перехватил ящик поудобнее и отошёл. Егор успел заметить на крышке только след от сорванного ярлыка: бумагу отдирали мокрой, и белые волокна остались между досками.
Большаков нагнулся за винтом.
— За каждым надо ходить, — сказал он. — Будто я их всех родил.
На этот раз в его голосе было знакомое раздражение, не требовавшее объяснений. Егор застегнул сумку и пошёл к выходу. Из коридора он увидел, что старший мастер снял фартук и аккуратно положил его под свободный конец ленты, чтобы не испачкать бумагу столешницей.
Во дворе дождь почти кончился. С крыши всё ещё капало на бочку, и у каждой капли получался свой низкий звук. Молодого человека с ящиком нигде не было. По навесу пробежала кошка, спрыгнула на край телеги и принялась обнюхивать мешок.
Егор остановился под воротами, вынул из кармана часы и завёл их. Только потом вспомнил, что заводил утром. Пружина пошла туже, и он вовремя отпустил головку.
До Зотова было недалеко. Егор мог бы зайти сперва в переднюю контору, найти Усова и спросить, почему тот остался у Большакова. Но сумка оттягивала руку, левая голень ныла после лестницы, а дома Шура утром обещала испечь пирог с капустой, если он наконец придёт вовремя.
Он спрятал часы и повернул к улице. Старую ветвь оставили старшему мастеру. Звонок у лежачей женщины не работал с субботы.
Глава 2. Чужое место за столом
У Зотовых оказалось два звонка. Один, дверной, работал так усердно, что Егор услышал его ещё на лестнице, когда задел кнопку локтем. Другой молчал. Его шнур был протянут от кровати через спинку стула к стене, и на шнуре висел маленький узелок красной шерсти.
— Она за него берётся, — объяснил Зотов. — Пальцы плохо слушаются, гладкое выскальзывает.
Женщина на кровати открыла глаза.
— Я сама могу сказать, Иван.
— Я мастеру объясняю.
— Он меня ещё не спрашивал.
Егор представился. Зотова назвала себя Евдокией Сергеевной и попросила закрыть дверь в коридор: оттуда тянуло. Муж немедленно пошёл закрывать, хотя стоял дальше всех, и по дороге задел боком стол. Блюдечко с чайной ложкой съехало на скатерти. Он подхватил его, долго прилаживал к прежнему месту и только потом исполнил просьбу.
В комнате было жарко. У печи сушились детские чулки, но детей не было видно. На стене возле изголовья висела фотография мужчины в университетской форме. Егор принял его за сына, пока Евдокия Сергеевна не заметила его взгляда.
— Иван до женитьбы. Хорош, правда?
Зотов оглянулся от двери.
— Зачем человека отвлекаешь?
— Он ещё не начал.
Егор улыбнулся и попросил разрешения осмотреть шнур. Евдокия Сергеевна положила ладонь на одеяло. Красный узелок лёг рядом с её пальцами, словно ей нечаянно отдали вещь, которой она уже не может воспользоваться.
Зотов отправился за табуретом. Он принёс два, потом предложил подушку, а когда Егор сказал, что удобнее будет работать стоя, обиделся за свои напрасные хлопоты и принялся объяснять устройство звонка.
— Его делали ещё при прежней прислуге. Потом провод продлили. Я тогда говорил, что нельзя так тянуть через весь коридор, но меня, конечно...
— Иван, у тебя гостиная закрыта, — сказала жена.
— Я знаю.
— Ты сегодня хотел разобрать книги.
— Успею.
— Ты с субботы успеваешь.
Он посмотрел на неё и ушёл. Егор слышал, как открылась дверь через коридор, как Зотов загремел ключами и кашлянул там, где его уже никто не видел.
— Ему стыдно отходить, — сказала Евдокия Сергеевна. — А мне стыдно звать, когда он наконец отошёл. Вот мы и сидим.
— Сейчас постараемся исправить.
— Звонок исправьте. Нас не надо.
Она сказала это без резкости, даже с некоторой благодарностью за то, что он ещё ничего не предложил. Егор поставил сумку у стены. Работа оказалась небольшой: нарушилось соединение возле кровати, а сам провод вдоль стены был цел. Он возился дольше, чем следовало, потому что следил, чтобы не рассыпать мелкие винты на одеяло. Евдокия Сергеевна смотрела на его руки. Из соседней комнаты доносился шелест бумаг. Несколько раз Зотов подходил к двери, но не входил.
Егор проверил звонок сам, затем передал шнур хозяйке. Она взяла красный узелок двумя пальцами. Звук раздался в коридоре, слишком резкий для такой тихой комнаты.
Зотов появился сразу.
— Что?
Жена посмотрела на него, потом на Егора, и оба засмеялись.
— Работает, Иван.
— Я слышу, что работает.
— Тогда пойди обратно.
Зотов остался стоять. Егор предложил отрегулировать звонок потише, но Евдокия Сергеевна попросила оставить. Ей понравилось, что муж действительно услышал.
При расчёте Зотов долго искал очки, висевшие на шнурке у него на груди. Егор не стал указывать. Подождал, пока хозяин сам нащупает оправу, развернул наряд и показал место, где следовало подтвердить исполненную работу. Зотов расписался крупно, почти не глядя, потом отодвинул бумагу обратно.
— Вы у Белявского давно?
— С августа.
— А прежде?
Егор не любил этого вопроса именно в такой форме. В нём ещё не было сочувствия, но уже оставалось место для последующего.
— До войны у другого хозяина. Потом служил.
— А сейчас вас...
— Уволили. По здоровью.
Зотов посмотрел на его ногу и поспешно отвёл глаза. Разговор можно было закончить, но он вместо этого принялся рассказывать о племяннике, которого недавно привезли в Петроград с повреждённым плечом. Племянник рвался обратно, врачи не пускали, сестра плакала, а сам Зотов не знал, какую сторону принять. Егор слушал и кивал. Он не знал этого племянника, не видел плеча и не мог дать совет, который не оказался бы случайным.
Из комнаты позвонили.
Зотов прервал себя на полуслове. Егор сложил наряд, поднял сумку и уже у наружной двери услышал голос Евдокии Сергеевны:
— Проводи человека. Я только попробовала ещё раз.
* * *В мастерской его задержали до вечера.
Большаков сначала спросил, всё ли сделано у Зотовых, потом положил перед ним два разобранных комнатных звонка и попросил из двух негодных получить один приличный. Оба принадлежали самому хозяину фирмы; чужой заказ почему-то всегда можно было отложить до завтра, а хозяйский откладывать не полагалось.
Егор работал у окна. По ту сторону стекла грузили длинные ящики, и каждый раз, когда их поворачивали, в комнате становилось темнее. В одном ящике что-то перекатывалось. Рабочие ругались на того, кто паковал, но снова поднимали ношу, не открыв крышки.
— Семён Тимофеевич ушёл? — спросил Егор.
Большаков перебирал мелкие детали в плоской жестяной коробке.
— По делу послал.
— Надолго?
— Не девица. К сроку вернётся.
Егор посмотрел на пустое место Усова. Там стоял стакан с заваркой на дне; старик всегда оставлял немного, чтобы следующий чай казался крепче. На крючке висела рабочая кепка. Утром он пришёл в другой, мягкой, на дождь. Его сумки возле стола не было, но Егор помнил, что она осталась в старой конторе.
— Ветвь так и оставляем?
— На сегодня — да.
— А что передавали, выяснили?
Большаков поднял голову.
— Ты мне записку принёс?
— Принёс.
— Я её хозяину передал. Что ещё я должен сделать прежде, чем два его звонка заработают?
Егор опустил глаза на снятую крышку. Большаков не кричал. Именно это и затрудняло ответ: с криком можно было спорить, а здесь ему предлагали заняться оплачиваемой работой, и он не находил причины отказаться.
Позже в мастерскую заглянула женщина в тёмном пальто. Она спросила старшего мастера и, увидев Егора у окна, слегка кивнула ему, как уже знакомому человеку. Егор её прежде не встречал.
— Расходные вы не оставляли? — спросила она Большакова.
— У вас всё.
— За субботу нет.
— Значит, у хозяина.
— У хозяина я была.
Большаков вздохнул и стал искать среди бумаг на полке. Женщина ждала, не помогая ему. На руках у неё были перчатки, а в левой ладони — тонкая папка, которую она прижимала к боку, как будто в мастерской было теснее, чем на самом деле. Егор видел её в отражении стекла. Она тоже смотрела на него — не пристально, а так, как смотрят на человека, чьё имя только что встретили в бумагах.
Большаков наконец достал два листа.
— Вот. Забыл.
Она просмотрела их и вернула один.
— Этот уже проведён.
— Тогда этот.
— Я и взяла этот, Михаил Фомич.
Когда она ушла, Большаков обнаружил у себя в руке возвращённый лист и с раздражением сунул его обратно на полку.
— Кто это? — спросил Егор.
— Надежда Антоновна. Счетовод у поставщиков. И у нас заодно. Всем считает, никому не верит.
Он посмотрел на почти собранный звонок.
— Своё время береги, Егор. Она за лишний час тебе не допишет.
Егор хотел сказать, что не просил дописывать, но промолчал. За окном стало заметно темнее. По краю подоконника текла вода, и он вспомнил пирог, который Шура обещала испечь. Взял инструмент быстрее, потом сам себя остановил: от спешки исправная деталь легко становилась третьей негодной.
* * *Пирог лежал на буфете под полотенцем. На обеденном столе, где Егор ожидал увидеть две тарелки, была разложена серая ткань, а на его стуле сидела незнакомая девушка и распарывала шов.
Она вскочила так быстро, что ножницы упали на пол.
— Здравствуйте.
Егор поставил сумку.
— Здравствуйте. Я могу пока на лестнице постоять.
Девушка посмотрела на Шуру, не понимая, серьёзно ли он. Жена сидела у машины, придерживая материю обеими руками. Ногу с педали она сняла не сразу.
— Это мой муж, — сказала она. — Он иногда так здоровается. Нюра, подними ножницы и закончи боковой шов. Егор, с тебя течёт.
Он посмотрел вниз. С пальто действительно натекло несколько капель. Раньше возле двери лежала тряпка, теперь её не было.
— Куда повесить?
— На крючок. Тряпка под умывальником.
Он всё сделал сам, хотя Шура уже поднялась. Ему хотелось показать, что он не требует ухода после каждого рабочего дня. От этого желание сесть и вытянуть ногу становилось каким-то постыдным.
Нюра подобрала ножницы и вернулась к ткани. Девушке было лет семнадцать. Она держала спину прямо, почти неподвижно, а пальцы у неё двигались быстро и неуверенно. По тому, как она то и дело смотрела на Шуру, Егор понял: учится.
— Сегодня вторник? — спросил он.
— Понедельник.
— Ты говорила, она по вторникам.
— И по четвергам. Сегодня её отпустили с другого места раньше, я разрешила прийти.
Шура сказала это ровно, но добавлять ничего не стала. Егор сам услышал, как прозвучал его вопрос. Он разулся, прошёл к окну и сел на маленькую скамью. Отсюда можно было видеть двор: на верёвке под навесом висела рубаха, которую всё не снимали, хотя дождь шёл с утра. В соседнем окне кто-то зажёг лампу.
На столе стояла чашка с булавками. Рядом лежала школьная тетрадь со вложенными листами выкроек. Егор взял её, полистал, но Шура попросила не трогать: листы ещё не были сложены по порядку, и она боялась перепутать размеры. Он положил тетрадь на прежнее место. Не знал, куда девать руки, и стал раскладывать на подоконнике оставшиеся в кармане мелочи: ключ, обёртку от куска хлеба, короткий конец бечёвки.
— Ключ-то зачем? — спросила Шура.
— Домой пришёл.
Она посмотрела на него и улыбнулась. Егор улыбнулся в ответ. Они умели рассмешить друг друга, даже когда всё остальное выходило неловко, и он держался за эту способность крепче, чем показывал.
Нюра вскоре закончила. Шура проверила шов, распорола два стежка и предложила девушке самой найти, где ткань потянуло. Та нашла не сразу. Егор слушал их разговор, сначала с раздражением от собственной ненужности, потом с интересом. Шура не забирала работу из чужих рук, хотя сделала бы быстрее. Она сидела рядом, ждала и только иногда показывала ногтем на место, которое следовало посмотреть ещё раз.
Когда Нюра ушла, в комнате внезапно стало просторно. Жена собрала ткань на край стола, достала тарелки и сняла полотенце с пирога.
— Совсем остыл, — сказала она.
— Я виноват.
— Пирог от этого не согреется. Руки вымыл?
Он вымыл и помог поставить чай. Пирог оказался хорошим, с мягкой серединой и подгоревшим краем, который он любил. Шура отрезала ему этот край, не спрашивая. Егор ел, поглядывая на неё поверх чашки. У жены на переносице оставалась маленькая складка от долгой работы, а у виска выбилась прядь, которую она всё время заправляла и никак не могла удержать.

