Дом с последним жильцом

Прохоров положил лист к остальным материалам. Сказал, что на сегодня оснований менять следователя не видит; если выяснится иное, Евгения должна сообщить сразу. Она кивнула. Вопрос был решён без торжественного доверия, и это устраивало её больше всего.

К двенадцати они с Шестаковым снова приехали к дому. Возле подъезда уже стоял мужчина с телефоном на короткой палке. За ним переминалась девушка в тонком пальто. Мужчина говорил в камеру, выбирая выражение лица, подходящее к пустым окнам.

— Последний жилец отказался уезжать, — донеслось до Евгении. — И вот его находят…

Девушка заметила подъехавшую машину и тронула мужчину за локоть. Он выключил запись.

Шестаков вышел первым. Обозначил, где нельзя находиться, предложил за официальной информацией обращаться в установленном порядке. Мужчина возразил, что двор общественный. Никто с ним о дворе не спорил. До подъездной двери он всё-таки больше не подошёл.

Евгения посмотрела на дом. Вчера ещё существовало восемь тысяч долга, чьё-то свидание, неубранный диван. Сегодня появлялась история о старике, который мешал сносу. Она была удобна всем, кто не собирался входить внутрь.

У ограждения стояла женщина лет сорока восьми с плотной дорожной сумкой. Взглянув на неё, Евгения поняла, что это дочь: Михаил Аркадьевич так же чуть поднимал подбородок, прежде чем заговорить с незнакомым человеком.

— Ирина Михайловна?

— Да.

— Евгения Жарова. Мы вчера говорили.

— Я вас помню, — сказала Ирина. — Ваша мама очень красивые платья носила.

Евгения растерялась. О материнских платьях она давно не думала. Хотела ответить что-нибудь человеческое и не нашла. Повторила соболезнование, объяснила, куда сейчас можно пройти.

Ирина приехала одна. Муж остался с младшим ребёнком, старшая дочь училась в Санкт-Петербурге. О ней Ирина сообщила почему-то сразу, словно оправдывала пустое место рядом с собой. Евгения не стала расспрашивать, почему семья не сопровождала её; предложила сесть в машину, пока уточняют дальнейший порядок.

Но Ирина осталась стоять.

— Я привезла одежду. У него своя есть, но вдруг там… нельзя брать.

— Разберёмся.

— Я не знаю размер воротника. Сорок второй? Он в последнее время похудел.

Евгения посмотрела на её сумку. Ирина держала обе ручки в одной руке, так крепко, что побелели пальцы.

— Ирина Михайловна, — сказала Евгения, — у нас есть основания думать, что на вашего отца напали. Не все повреждения объясняются падением. Мы ещё ждём заключений.

Ирина не сразу поняла. Евгения увидела, как меняется лицо, когда слова наконец соединяются.

— Его убили?

— Мы расследуем эту версию как основную. Подробности сейчас устанавливаем.

— Кто?

— Пока не знаем.

Ирина оглянулась на человека с телефоном. Тот стоял достаточно далеко, чтобы не слышать, но достаточно близко, чтобы видеть их лица. Она повернулась спиной к нему.

— Пойдёмте, пожалуйста, куда-нибудь отсюда.

* * *

В квартире пахло так же, как вчера. Только запах казался более неподвижным, будто ночь была проведена здесь всеми вещами одновременно. Вход и маршрут, по которому можно пройти, определили заранее; то, что требовало сохранения, оставалось недоступно. Ардова была с ними. Ирине объяснили, что именно сейчас можно взять, остальное попросили не трогать.

Она остановилась у коробки с надписью «ТОЖЕ».

— Ну конечно, — сказала тихо.

Не улыбнулась. Просто узнала отца.

Из шкафа выбрали пиджак и брюки. Ирина держала их на вытянутых руках, проверяла карманы. Ардова попросила оставить это ей, спокойно, без окрика. Женщина извинилась и отошла к окну.

— Он мне говорил, что ещё ничего не упаковал, — сказала она. — В пятницу звонил, жаловался, сколько всего надо перебрать. Я предлагала приехать в выходные. Сказал, не нужно.

— А то, что в понедельник переезжает, не говорил?

— Нет. У него всё было «на неделе». Я уже не верила, если честно.

Евгения спросила о новой квартире. Ирина принесла документы в отдельной папке. Объяснила, чем закончились споры, почему они затянулись. Сначала отец не принимал предложенное, потом спорил об условиях, затем сам менял мнение. Было и упрямство, и вещи, которые его действительно не устраивали. Дочь говорила без желания кого-либо оправдать: ей приходилось ездить с ним и разбираться, поэтому она знала больше тех, кто видел только человека на скамейке.

— В сентябре всё основное уладили, — сказала она. — Я думала, теперь-то успокоится. А он начал про инструменты. Куда я верстак поставлю, куда станочек. Какой станочек? Он маленький, настольный, папа. Поставишь на стол. Нет, всё не так.

— Вещи хотел везти к Раисе Константиновне?

Ирина поджала губы. Евгения подождала.

— Да, я поняла уже. Вчера.

— Вы были против?

— Нет.

Ответ получился слишком быстрым. Ирина вздохнула и поправила себя:

— Мне не нравилось, что он всё решает, а потом ставит в известность. Не то чтобы я могла запретить. Просто… у мамы тоже вещи были. Тут. Фотографии. Куда они теперь?

Евгения посмотрела на голую стену. Ардова стояла у шкафа и не вмешивалась.

— Возможно, среди собранного. Когда разрешат разбирать эти вещи, сможете поискать.

— Раиса их не выбросила бы, — сказала Ирина, будто возражала не Евгении, а себе. — Я понимаю. Она не такая. Это он мог сунуть куда-нибудь, а потом не помнить.

На полке в прозрачной упаковке лежала серая пижама. Ирина увидела её и протянула руку, но остановилась, вспомнив просьбу ничего не трогать.

— Новая.

— Он покупал перед переездом, — ответила Евгения.

— Он?

Удивление было таким неподдельным, что Евгения поневоле улыбнулась.

— По словам Раисы Константиновны.

Ирина опустилась на стул, стоявший в разрешённой для прохода части комнаты. Сумку поставила рядом.

— Он мне всё говорил: куда мне уже. В моём возрасте. Зачем мне это. Я привыкла. А он пижаму покупал.

Она потёрла ладонями лицо. Плакать не стала, только долго не убирала рук.

Евгения знала, что нужно выяснить последние разговоры, конфликты, деньги, возможные визиты. Но сейчас вопросы лежали в блокноте, и он оставался закрытым. Ардова молча положила вещи в чистый пакет.

Через минуту Ирина сама спросила:

— Вы Раисе сказали? Про то, что не падение?

— Ещё нет. Я с ней свяжусь.

— Я сначала могу ей позвонить? Не рассказывать подробности. Просто…

Она не закончила. Евгения сказала, что, конечно, может.

* * *

Внизу журналиста уже не было. Зато у котельной стояли двое мужчин, обсуждали трубы. Один показывал на край крыши, другой смотрел в телефон. Дом оставался местом, где кому-нибудь обязательно нужно было выполнить работу, даже если внутри недавно убили человека.

Ирина вышла с двумя пакетами и своей дорожной сумкой. У машины её ждала Раиса. Пришла сама, без Егора, в другой куртке. В руках держала плотный конверт и рубашку на плечиках, накрытую прозрачным чехлом.

Они остановились друг перед другом. Раиса начала первой:

— Я вчера ему несла. Постирала. Она хорошая ещё.

Ирина посмотрела на рубашку.

— Спасибо. Я тоже привезла, но у меня, наверное, воротник не тот.

— У него сорок третий. Эта свободная.

Раиса протянула плечики. Ирина перехватила пакеты и взяла рубашку, чуть приподняв, чтобы не волочить чехол по земле. Они обе занялись ею слишком внимательно: разгладили, поправили плечо, проверили пуговицу у манжеты. Так проще было стоять рядом.