Дом с последним жильцом

А.М. Сунгурский

Дом с последним жильцом

Глава 1. На две порции

Уже в автобусе Раиса вспомнила, что положила одну вилку.

Она полезла в сумку между коленями. Сверху лежала чистая рубашка, ниже, завёрнутый в полотенце, — контейнер с запеканкой. В боковом кармане прощупывались ключи, упаковка таблеток и вилка. Одна. Михаил свои приборы вчера упаковал, все до последней ложки: решил, что так легче будет собраться. Потом звонил и спрашивал, чем ему размешать сахар.

— Отвёрткой, — сказала она. — Помой только.

— Так и знал, что от тебя человеческого слова не услышишь.

Но засмеялся.

Теперь придётся есть по очереди. Она посмотрела в окно и представила, как он будет выбирать большую половину, уверяя, что режет поровну. В запеканке было больше кураги, чем он любил. Не из вредности — слишком поздно спохватилась. Можно было оставить пару кусочков на своей стороне.

Через проход девочка в белой шапке пыталась удержать ухо наушника: оно всё время выскакивало. Мать, не поворачиваясь к ней, поправляла застёжку на рюкзаке. В воскресенье утром люди ехали куда-то с такими серьёзными лицами, словно их там ждали с проверкой.

Раиса тоже волновалась. Хотя везла всего лишь завтрак.

Сын не одобрял завтрак, рубашку, переезд Михаила и особенно то, что она уступила ему под инструменты свой шкаф. Егор считал, что в шестьдесят семь лет мать наконец получила приличную квартиру и вправе жить спокойно. Он произносил это с нажимом: вправе. Разговаривать о том, что она вправе и не жить спокойно, Раиса перестала после второго раза. Сын обижался, а она начинала оправдываться, будто привела с улицы собаку.

Михаил собакой бывать не собирался. Шкаф осмотрел, сказал, что петля просела, и хотел приняться за неё немедленно. Она отобрала у него сумку.

— Это тебе место показали. Никто не просил отрабатывать.

— Петлю всё равно надо подтянуть.

Так у них и прошло первое знакомство с новой квартирой. Потом он целых три недели находил причины не переезжать. Ещё проверят воду. Надо дождаться человека с машиной. В новом доме, оказывается, плохо закрывается дверь в тамбур, а это, по мнению Михаила, делало переезд невозможным. Наконец в пятницу он сказал, что договорился на понедельник. Без нажима с её стороны. Сам.

На остановке Раиса пропустила вперёд девочку с наушниками и вышла следом. Дождя не было, но над Тверью висело низкое белёсое небо; к полудню оно могло сделаться любым. Она поправила сумку на плече. В старом дворе, в отличие от нового, автобус не было слышно. За поворотом он сразу пропадал, и начиналась дорога между гаражами, где до сих пор пахло железом и опавшими листьями.

В этом месте всегда собиралась лужа. Раиса наступила на плоский камень, потом на второй. Её давно никто не просил принести хлеба по пути или заглянуть к кому-нибудь на минуту. Дойти от остановки до дома стало возможно за шесть минут. Раньше уходило двадцать.

Дом показался из-за жёлтой стены бывшей котельной. Длинный, в пять этажей, он стоял боком к ветру. На первом этаже третьего подъезда два окна были зашиты светлыми щитами. Выше темнели стёкла. На одном ещё оставалась бумажная снежинка, которую никак не могло оторвать. Раиса помнила, кто её вырезал: внучка Носовой, хотя теперь эта внучка сама учила детей и наверняка считала, что никогда не занималась такой ерундой.

У крайних подъездов висели таблички о запрете посторонним входить. Кое-кто понимал слово «посторонние» по-своему. Раиса, например, не чувствовала себя посторонней. Четыре десятка лет здесь стирала, ругалась, провожала мужа на смену; последние девять прожила уже без него. Два месяца в другой квартире не успели это изменить.

На стоянке была белая машина с зелёным пятном на задней двери. Кажется, Судаковых. Раиса подошла ближе, но номера не рассмотрела: взгляд задержался на окнах Михаила. Шторы на кухне были раздвинуты. Стекло мутно отражало котельную; свет внутри она различить не могла.

Она позвонила.

Длинные гудки сменились короткими: Михаил не ответил. Раиса убрала телефон и нажала ручку подъездной двери. Та подалась сразу. На тугую пружину, из-за которой она прежде не могла пройти с полными сумками, Михаил ворчал тридцать лет. Теперь дверь закрывалась едва-едва. Вчера он говорил, что кто-то опять её подпёр.

Внизу пахло остывшим табаком.

— Миш, это я!

Она позвала скорее по привычке: с первого этажа на третий он всё равно бы не услышал. Потом поставила сумку на нижнюю ступеньку, щёлкнула выключателем возле почтовых ящиков и высвободила шарф из-под лямки. Когда подняла голову, лестницу уже освещала лампа.

На краю ступеньки лежала тапка. Клетчатая, с продавленной пяткой: Михаил надевал её не нагибаясь, как шлёпанец.

— Опять бросил, — сказала Раиса и подняла глаза.

Он лежал выше, на промежуточной площадке, плечом к стене. Одна рука была под ним, другая вытянута к перилам. На щеке темнело пятно. Подбородок упирался в ворот старой синей кофты — не той, которую она вчера просила надеть.

Раиса подхватила сумку и поднялась. Хотела поправить ему ворот: казалось, он просто не может повернуть голову из-за ткани. Опустилась на колени, взяла за кисть, чтобы убрать руку с дороги, и отпустила. Потом коснулась щеки.

— Миша.

Сумка съехала с плеча. Внутри стукнула вилка.

— Миша, я приехала.

Раиса отняла ладонь. Положила обе руки себе на колени. Она уже знала, что не станет трясти его за плечо, сердиться, требовать открыть глаза. Всё, что умела делать с живым Михаилом, вдруг оказалось непригодным.

Из кармана она достала телефон, вызвала помощь. Адрес назвала точно, потом повторила номер подъезда. На вопрос, кто ей этот человек, ответила:

— Мы завтра собирались переезжать.

Ей пришлось повторить, что он не отвечает, что рука холодная. Прижав аппарат к уху, она наклонилась к лицу Михаила. Ждала дыхания. В трубке отсчитывали секунды; шарф соскользнул ей на руки. Когда сказали, что машина направлена, услышала скрип наверху и подняла голову.

— Кто там?

Над ней сходились пустые пролёты. Раиса назвала Михаила ещё раз, хотя спрашивала не его.

Голос в телефоне спросил, смогут ли врачи попасть в подъезд. Она посмотрела вниз. Дверь, которая прежде захлопывалась с силой, сейчас еле держалась на пружине; всё-таки Раиса сняла шарф, спустилась к выходу и зажала его между полотном и коробкой. Руку с телефоном вытянула перед собой, словно ей могли помочь увидеть дорогу.

Наверху коротко ударило — окно или дверь. Она вернулась к Михаилу.

— Спуститесь, пожалуйста! — позвала в лестничный колодец. — Тут надо помочь.

Никто не отозвался. Раиса подождала, держась за перила, потом села рядом с сумкой. Контейнер мог открыться от удара; запеканка лежала под рубашкой, которую он уже не наденет.

Мысль была такая нелепая, что она всхлипнула. Не заплакала — только всхлипнула, как от попавшей в горло воды.

Зелёная краска на стене вздулась над плинтусом. Когда-то Раиса добивалась светло-бежевой; управляющая организация уверяла, что такой нет на складе. Михаил сказал, что всем придётся жить в огурце. Она тогда обиделась: сначала согласился помочь, а как дошло до дела — одни шутки.

Внизу качнулась дверь. Конец шарфа волочился по полу. Раиса видела его отсюда и следила, чтобы дверь оставалась открытой.

* * *

Сначала во дворе появилась скорая. Потом полицейская машина. Сотрудник в тёмной форме попросил Раису спуститься, и она неожиданно возразила:

— Он один останется.

— Там врачи.

— Я знаю. Но они же уедут.

Молодой сотрудник замолчал. Потом взял её сумку. Она позволила, придерживаясь за перила; на коленях остались белые полосы от пыли.

На улице оказалось светлее, чем она думала. Окно кухни Михаила уже не отражало стену. Теперь за стеклом можно было различить белый бок холодильника. Раиса смотрела на него, пока полицейский спрашивал её фамилию. Ей казалось, что она уже назвала. Может быть, врачу.

— Горбунова. Раиса Константиновна.

— Вы здесь проживаете?

— Жила.

Он поднял глаза от блокнота.

— Теперь в другом месте, — пояснила она. — Здесь он остался один.

В эту минуту открылась дверь первого подъезда. Вышел мужчина с рюкзаком, увидел машины и остановился на пороге. Раиса узнала Руслана Быстрова не сразу. Он отпустил бороду, а хорошая его куртка, в которой он обычно приезжал, была расстёгнута поверх растянутой футболки. Волосы с одного бока примялись.

— Что случилось? — спросил он.

Раиса ответила не ему, а полицейскому:

— Вообще-то один.

Руслан спустился на ступень ниже. Оглянулся назад, будто в пустом подъезде кто-то мог подсказать, куда теперь идти.

С другой стороны двора быстрым шагом приближалась Людмила Судакова. На ней была короткая светлая куртка, неподходящая к погоде. Она всё время трогала карманы: сначала правый, потом левый. Увидев Раису, сбавила шаг.

— Раечка…

Раиса повернулась к ней. Очень хотелось, чтобы кто-нибудь из знакомых сказал, что произошло. Назвал простую причину. Пожалел её так, чтобы можно было расплакаться. Но Людмила смотрела мимо, на открытую подъездную дверь, и её лицо делалось всё более внимательным.

— Это Михаил? — спросила она.

Раиса кивнула.

— Господи. А я вчера…

Людмила замолчала. Полицейский перевёл на неё взгляд.

За стеклом на втором этаже третьего подъезда шевельнулась занавеска. Раиса знала это окно: там Носовы складывали зимние одеяла в диван, а маленькая Вера ставила на подоконник пластмассовых зверей. Занавеску отодвинули рукой. Показалось лицо молодой женщины и тут же исчезло.

Руслан стоял на крыльце, не решаясь подойти. Людмила теребила незастёгнутую молнию. Теперь Раиса различила, что белая машина действительно принадлежала Судаковым: на бампере был тот самый старый скол.

Все приехали. Все зачем-то оказались здесь.

Раиса посмотрела на сумку у ног полицейского. Он держал её бережно, двумя пальцами за ручки, хотя там не было ничего, что могло разбиться. Только рубашка, таблетки, завтрак на двоих.

— Поставьте, — сказала она. — Тяжёлая.

Он поставил сумку на скамейку.

— Может, кому-нибудь позвонить?

Раиса покачала головой. Сын обязательно спросит, зачем она туда поехала. Она знала, что он не это будет иметь в виду, не это захочет сказать. И всё-таки именно это спросит.

Над крышей бывшей котельной появилась полоска голубого неба. Михаил всегда первым замечал, когда прояснялось. Мог прервать человека посреди фразы, показать пальцем: «Вот, смотри». Будто сделал сам.

Раиса отвернулась от неба и села рядом со своей сумкой.

Глава 2. Второй подъезд

Евгения узнала двор раньше, чем Шестаков повернул к нему машину. Между двумя гаражами когда-то стоял деревянный голубь. Какой-то мужчина прибил его к столбу, повернув клювом в стену: то ли так получилось, то ли мастер был на кого-то зол. Столб оставался. Голубя не было.

— Здесь направо, — сказала она.

— Вижу.

Шестаков притормозил перед лужей. Евгения вынула телефон и набрала Прохорова. Тот ответил сразу, хотя было воскресенье.

— Я по адресу подъезжаю. Нужно сообщить: это дом, где я выросла.

— Жильё ваше там есть?

— Нет. Продали в две тысячи первом. С тех пор не бываю.

— Погибшего знаете?

— Фамилия Ковалёв. Если двадцать девятая квартира — помню соседа. Последний раз разговаривала с ним, когда ещё школу заканчивала.

Она посмотрела через стекло. У скамейки сидела женщина с сумкой. Та самая Раиса, у которой когда-то можно было попросить соль, нитки и телефон. В детстве казалось, что все её вещи существовали для того, чтобы выдавать соседям. Теперь женщина прижимала ладони к коленям и смотрела на носки собственных ботинок.

— Родственных отношений нет, имущественных тоже, — добавила Евгения. — О событии ничего не знаю.

Прохоров выслушал. Сказал начинать необходимые действия, прежнее проживание отразить в служебном сообщении; дальнейшее распределение дела, если появятся основания, он решит после первичных материалов. Его тон не изменился. Евгения поблагодарила и убрала телефон.

— Двадцать четыре года, — сказал Шестаков. — Наверное, уже никого не помнишь.

Она чуть не ответила, что помнит всех.

Машина остановилась. Евгения вышла, застёгивая куртку, и увидела на пятом этаже своего подъезда спутниковую тарелку. Тарелка была ей незнакома. Дом успел прожить целую жизнь, пока она его помнила.

* * *

Раиса узнала её не сразу.

— Евгения Жарова, следователь, — представилась она.

Раиса подняла голову.

— Женя?

— Да.

— Тамарина?

Евгения кивнула. Сидевшая рядом Людмила Судакова ахнула. В отличие от Раисы, та узнала её мгновенно, как только услышала имя, и теперь осматривала: волосы, куртку, сумку на ремне. Потом взгляд дошёл до служебного удостоверения, и знакомое оживление пропало.

— Надо же, — сказала Людмила. — А я думала, ты в Москве.

Евгения не стала объяснять, что в Москве она училась, а потом давно вернулась в Тверь.

— Сейчас я поднимусь. Потом поговорим. Раиса Константиновна, вы сможете ещё немного подождать?

— Конечно. Куда я.

— Есть кто-нибудь, кто может приехать за вами?

— Сын.

— Позвоните ему, пожалуйста. Ждать здесь одной не нужно.

Раиса посмотрела на Людмилу, и Евгения поняла, что выбрала неудачное слово. Здесь были знакомые, их становилось больше. Но рядом с Раисой никто не сидел так, чтобы она могла опереться плечом.

На крыльце Евгению задержал участковый. Пересказал коротко: вызов в восемь сорок семь, обнаружила бывшая соседка, последний постоянно живущий мужчина, предположительно падение. Дверь в его квартиру наверху приоткрыта. Он сам туда не заходил, ждал группу. В подъезде успели побывать медики; остальным доступ перекрыли.

— Родственникам сообщили?

— Номер дочери у женщины спрашиваем. Она сейчас плохо соображает. Вроде бы Ярославль.

— Выясните. Только без «вроде бы» в сообщении.

Внутри было непривычно светло. Из подъезда вынесли всё, что прежде мешало пройти: велосипеды, ящики, раскладное кресло с продавленным сиденьем. Свету больше не за что было цепляться. На стене прямоугольником желтела краска там, где раньше висела доска объявлений.

Евгения помнила, как здесь тесно. Трое детей не могли разминуться с человеком, несущим ведро. Она боялась встречать соседку с третьего этажа: та обязательно спрашивала, почему идёшь одна, где мама и отчего шапка не надета. Теперь места хватило бы всем троим детям и ведру.

Елена Ардова уже снимала площадку. Она не стала здороваться за руку, только кивнула и показала, где Евгения может пройти. Олег Витальевич, наклонившись, осматривал голову погибшего.

Евгения узнала Ковалёва по уху. Странно было узнавать человека по такой малой подробности. Верхняя часть правого уха у него загибалась наружу, и в детстве мальчишки прозвали его Пельменем. Евгения тоже так говорила. Не при нём, конечно.

Лицо стало чужим — полнее, с глубокими складками по сторонам носа. Но ухо не изменилось.

Она заставила себя смотреть на площадку целиком. Положение тела. Лестница. Тапка ниже. Стена, перила, пятна. Ардова называла снятые участки, и её спокойный голос помогал видеть именно то, что лежало перед ними.

— Упал? — спросила Евгения у медика.

— Сейчас не скажу.

— Повреждения есть?

— Есть. Что при жизни, что после, чем причинено — после исследования. Мне положение головы и шея не нравятся. Но я тебе тут причину смерти не подпишу.

— Не прошу.

Олег Витальевич отстранился, чтобы Ардова могла снять ещё один ракурс. Евгения посмотрела вверх. От площадки до второго этажа поднимался короткий марш, затем лестница уходила обратно. Квартира Ковалёва была на третьем. Если он спускался и упал, ограничиваться осмотром этой площадки нельзя.

— Свет был включён, когда его нашли? — спросила она.

Участковый, стоявший у двери, ответил, что женщина сама нажала выключатель внизу. Сказала, вошла в полумрак. Евгения попросила уточнить последовательность. Он кивнул.

На втором этаже она остановилась перед дверью двадцать шестой. Новая железная дверь казалась слишком большой для проёма. Их прежняя была деревянной; с внутренней стороны мать клеила на неё календарь. Евгения почти ощутила под ногой сломанную плитку, о которую всегда спотыкалась. Плитку заделали. Она отступила, пропуская Ардову.

— Твоя? — тихо спросила та.

— Была.

— Если тяжело, скажи.

— Пока нормально.

Ардова не стала сочувственно заглядывать ей в лицо. За это Евгения была благодарна.

На третьем этаже дверь двадцать девятой приоткрывалась внутрь. Под ней лежал узкий коврик с коротким, истёртым до основы ворсом. Край загнулся; каблук мог зацепиться. Евгения заметила это, но ничего пока не сказала. В квартире горела лампа.

На подоконнике лестничной площадки стояла начатая бутылка воды. На донышке белело кольцо пыли, выше пластик был чистым. Ардова сняла её рядом с номером этажа, затем отдельно; бутылку упаковали вместе с другими предметами с площадки. Евгения посмотрела на чистую полосу под ней. В этой части подъезда давно никто не протирал подоконники.

На внешней стороне косяка Ардова заметила бурый след, похожий на мазок от ладони. Пока его снимали и изымали образец, Евгения оформила постановление о неотложном осмотре жилища: открытый вход требовал сохранить возможные следы события сейчас. Об уведомлении суда и прокурора напомнила себе записью в рабочем блокноте.

Вошли после фиксации входа. В прихожей стояли коробки, перевязанные шнуром. На одной аккуратными печатными буквами было написано: «НЕ БРОСАТЬ». На другой тем же почерком: «ТОЖЕ».

Ардова впервые за утро улыбнулась.

— Продолжение инструкции.

— Он всю жизнь так.

Евгения услышала себя и прикусила губу. Она понятия не имела, как он делал последние двадцать четыре года.

В комнате остались диван, шкаф без двух полок и стол, придвинутый к окну. На диване лежал клетчатый плед. В раскрытом шкафу висели пиджак и белая рубашка, почти невесомые среди голых плечиков. На стене прямоугольники обоев различались по цвету. Оттуда сняли фотографии или картины.

На кухне было теплее. Форточка закрыта, батарея чуть тёплая. На столе — чашка с подсохшим ободком внутри, хлеб в пакете, сахарница и перевёрнутый пластиковый стакан. Возле ножки стола растеклось тёмное пятно. Евгения сначала приняла его за тень. Потом увидела, что край пятна неровный и обрывается у половика.

— Лена.

— Вижу.

Ардова присела, не касаясь пола. Евгения отступила к двери. У холодильника стояла низкая табуретка. На полу рядом с ней белело прямоугольное место без пыли; что-то отсюда недавно убрали.

Слева от мойки висели два крючка. На одном — полотенце с петухами. Второй был пуст.

На подоконнике сохла тарелка, прислонённая ребром к старой хлебнице. Рядом лежал маленький огрызок карандаша. Евгения невольно вспомнила, как Ковалёв надписывал им наждачную бумагу. Он выдавал детям обрезки, когда те строгали деревянные мечи, но непременно считал, сколько выдал.

Телефон нашли в комнате, на полу между диваном и столом. Экран был разбит. Евгения попросила зафиксировать его прежде, чем поднимать. Ардова ответила, что, конечно, и так зафиксирует. В её тоне мелькнуло раздражение, вполне заслуженное: Евгения повторяла очевидное.

Она вернулась в прихожую и огляделась. В комнате собирались. На кухне ели. Внизу на лестнице лежал человек. Всё могло относиться к одному обычному вечеру, кончившемуся несчастным случаем. Пока нельзя было ни соединить это в готовую историю, ни разложить на две разные.

— Здесь что-то есть, — позвала Ардова из кухни.

Под краем половика темнел второй след. Ардова осветила его сбоку. На линолеуме рядом виднелась широкая смазанная полоса, будто по мокрому провели тканью.

Евгения достала телефон и снова позвонила руководителю.

* * *

Во дворе её ждал мужчина в тёмно-синей рабочей куртке. Держался чуть в стороне от остальных, не заговаривал с Раисой, только смотрел на подъезд. Услышав шаги, обернулся.

Евгения подумала: Антон. Потом стала проверять первое впечатление по лицу. Чёрные брови срослись сильнее, чем она помнила. На скуле появилась родинка. Но плечи он держал так же — одно чуть выше другого, словно собирался заслонить кого-нибудь от мяча.

— Жарова, — сказал он. — Вот уж не думал.

— Здравствуй.

— Люда позвонила. Я рядом был.

Он кивнул в сторону Судаковой. Та стояла возле белой машины, говорила по телефону и то и дело отворачивалась от двора. Раиса сидела одна. Руслана Евгения не увидела.

— Ты здесь бываешь? — спросила она.

— Мать кое-что оставила. Забираю потихоньку. А он… Правда?

— Да.

Антон выдохнул и посмотрел на ладони, будто собирался что-то уронить.

— Вчера видел. Нормальный был. Сказал, надоело тут за всех сторожить.

— Во сколько видел?

— Днём. После обеда. Я посмотрю, у меня клиент был, по звонкам могу восстановить.

— Хорошо. Павел, запиши, пожалуйста, контакты.

Шестаков подошёл, раскрыл блокнот. Антон продиктовал номер. Евгения записала для себя его фамилию: Кулигин. Она не забывала её, но теперь необходимо было записать.

Когда Антон отошёл, Шестаков спросил:

— Друг детства?

— Сосед. Младше меня.

— Он мне уже предложил рассказать, кто ещё приезжает. И у кого ключи остались.

Евгения посмотрела на двери трёх подъездов. Здесь не работал домофон, а половина бывших жильцов, вероятно, сохранила ключи от квартир. Некоторые квартиры ещё не передали, некоторые уже передали, но имущество вывезли не всё. Кто-то заходил законно, кто-то надеялся, что никто не заметит. Если начать с вопроса «У кого есть ключ?», ответ может занять весь день.

— Пусть назовёт тех, кого видел сам, — сказала она. — И когда видел.

Из первого подъезда вышел Руслан. Теперь на нём была застёгнутая куртка, волосы он пригладил водой. Рюкзак оставался за спиной. Он подошёл к Шестакову и остановился на расстоянии двух шагов.

— Мне надо с вами поговорить.

— Конечно.

— Только не здесь.

Евгения заметила, как Антон повернул голову. Ненадолго, как поворачивают на чужой голос. Людмила продолжала говорить по телефону. Раиса ничего не замечала.

Шестаков показал Руслану на машину.

— Пойдёмте.

— Я там ночевал, — сказал Руслан сразу. — Чтобы вы не подумали потом, что прятался.

Евгения проводила их взглядом. За ними отражались в мокром стекле пять этажей, с почти одинаковыми окнами. На втором этаже третьего подъезда занавеску снова отодвинули, и кто-то стал торопливо снимать с подоконника цветочный горшок.

Глава 3. Восемнадцатая

Руслан проснулся от того, что кто-то пытался завести машину под окном. Стартер крутил долго и неохотно. Потом замолчал. Руслан успел подумать, что сейчас попробуют снова, и опять провалился в сон.

Когда открыл глаза, во дворе уже стояла скорая.

Сначала он решил, что ему померещилось. Белая крыша была видна сквозь складки тюля, и только потом он разглядел красную полосу. На всякий случай пригнулся, хотя с улицы разглядеть его за пыльным стеклом было почти невозможно. В комнате на пятом этаже пахло старым матрасом, его носками и яблоком, которое он вчера так и не доел.

На полу у дивана стояла банка с водой. Надя всегда ругалась, когда он пил из банки: чашек, что ли, в доме нет. Теперь чашек действительно не было. Одну они разбили при переезде, остальные увезли к её сестре. Руслану дали пластиковый стаканчик, но тот смялся в рюкзаке.

Он посмотрел в телефон. От Нади пришли два сообщения. В первом она спрашивала, где лежат документы на старую стиральную машину. Во втором — не нужны ли ему тёплые вещи.