Дом с последним жильцом

— Оставишь машину. Утром заберёшь.

Он говорил так просто, что Людмила на несколько секунд поверила: действительно можно оставить машину и утром забрать. Достаточно захотеть. Не нужно объяснять мужу, почему приехала на такси, где провела субботу, зачем прихватила помаду, которой давно не пользовалась.

— Игорь спросит.

— Скажи, плохо себя чувствовала. Не стала рисковать.

— Тогда он приедет за машиной сам.

Геннадий отпустил её руки.

— Люд, я предложил. Не хочешь — не пей.

Обиды он не показал, но воздух между ними изменился. Людмила расстегнула куртку. На горле остался след от шарфа, и она зачем-то провела пальцем по коже, стирая его.

Геннадий был высоким, не полным, с хорошими руками. Когда она впервые увидела его на курсах фотографии, заметила именно руки: большие ладони держали маленькую камеру осторожно, словно в ней была живая птица. Он не работал фотографом, занимался поставками оборудования. Сказал, что хочет научиться видеть что-нибудь, кроме накладных. Людмила засмеялась, хотя в шутке не было ничего особенного. Просто он смотрел на неё, ожидая ответа.

Она пришла на курсы после переезда. Старая жизнь разобралась по коробкам, новая ещё не сложилась. Игорь радовался светлой кухне и месту для машины, а ей почему-то всё казалось временным. Даже собственный муж в новой спальне выглядел человеком, которого положили на незнакомую подушку.

Геннадий говорил о свете. О том, как он ложится на лицо. О том, что у Людмилы хорошие скулы, хотя она считала, что лицо просто осунулось. При нём не хотелось рассказывать, что болит спина и заканчивается средство для мытья посуды. Ей было то двадцать пять, то тридцать семь, то снова сорок девять, но эти сорок девять неожиданно оказывались возрастом, в котором можно нравиться.

— Я принёс сыр, — сказал Геннадий. — Нож тут есть?

— Всё увезли.

— Чем-нибудь разломаем.

Они ели сыр руками, пили из стаканов. Людмила всё-таки выпила немного. Потом ещё немного, потому что Геннадий рассказывал историю о человеке, купившем неправильный станок, и изображал его голос так смешно, что она смеялась, закрывая рот ладонью. Давно не смеялась без оглядки на соседей. Соседей здесь больше не было — почти.

Снизу донёсся короткий удар. Геннадий остановился посреди фразы.

— Что это?

— Ковалёв. Может, складывает что-нибудь.

— У него что, выходного нет?

Людмила пожала плечами. Было начало восьмого. Михаил Аркадьевич вставал рано, ложился рано и терпеть не мог, когда другие жили иначе. Так ей казалось; теперь она понимала, что не знает, когда он ложится. Из квартиры слышны бывают чужие табуретки, кашель, телевизор, а человек между этими звуками остаётся невидим.

Геннадий поставил стакан и придвинулся к ней. Потом стало не до Ковалёва.

* * *

Собирались они быстро. Геннадий посмотрел на телефон, сказал, что ему нужно ехать, и принялся искать носок. Людмила сидела на краю дивана. Ей не нравилось, как легко он после близости возвращался к своим делам, но произнести это было невозможно: пришлось бы признать, что ждала чего-то ещё.

— Ты когда сможешь? — спросила она.

— Созвонимся.

— На неделе я работаю.

— Я помню.

— И квартиру скоро передавать.

Геннадий поднял на неё глаза.

— Когда?

— В пятницу, наверное. Игорь уже договорился. Надо диван вывезти.

Он выпрямился, держа носок в руке. Людмила ожидала, что он скажет: ничего, найдём другое место. Или позовёт к себе. Он давно говорил, что с женой они живут каждый сам по себе.

— Тогда надо до пятницы успеть, — сказал он.

Людмила отвернулась к окну.

Во дворе горел фонарь. У котельной стоял человек и разговаривал по телефону; лицо из окна не было видно. На первом этаже напротив отражались фары проезжавшей машины. Мир двигался дальше, и от этого не становилось легче.

Геннадий подошёл сзади, положил ладони ей на плечи.

— Ну что ты сразу? Я не так сказал.

— А как?

— Люд.

Она не обернулась. Он поцеловал её в шею, ниже уха. Когда-то Игорь делал точно так же, и это сходство вдруг рассердило её на обоих.

— Пойдём, — сказала она.

Свою куртку Геннадий застегнул в прихожей. Людмила потушила свет. Потом вернулась, потому что забыла шарф. Геннадий ждал на лестничной площадке, листал телефон. Где-то в подъезде разговаривал мужчина; слов было не разобрать.

— Там кто-то есть, — шепнула она.

— Ну и что?

— Подожди.

Геннадий посмотрел на неё с усталостью, которую даже не попытался скрыть.

— Мы что, крадёмся?

— Тише, пожалуйста.

Он убрал телефон. Они постояли у двери. Голос затих. Людмила слышала собственное дыхание и никак не могла сделать его тише. Потом хлопнуло, по перилам прошла короткая дрожь. Людмила выждала ещё немного.

— Всё? — спросил Геннадий.

Они спустились. На третьем этаже дверь двадцать девятой была закрыта. Из-под неё тянулся узкий светлый прямоугольник. Людмила спускалась боком, ставя туфли на край ступени. Геннадий уже был на пролёт ниже.

Внизу она вспомнила, что машина остаётся во дворе.

— Ты меня довезёшь?

— Я на такси.

— Ну вместе?

Он помедлил совсем немного. Ей хватило.

— Мне в другую сторону. Давай тебе вызову.

Людмила вышла из подъезда первой. На улице было холодно. От вина и духоты в комнате лицо горело. Геннадий встал рядом, заказал машину, сообщил ей номер. Около котельной уже никого не было.

До приезда такси оставалось четыре минуты. Они стояли в трёх шагах от её белой машины и разговаривали о том, что осень быстро наступила. Геннадий похвалил куртку. Она ответила, что куртка старая, он уже видел её в ней. Он сказал: «Значит, идёт». Людмила почувствовала, что устала так, словно целый день двигала мебель.

Когда такси приехало, Геннадий открыл ей дверь. На экране телефона высветилось время: двадцать тридцать пять. Людмила запомнила его, потому что пообещала Игорю быть к девяти и успевала. Это ещё можно было считать маленькой удачей.

— Напишу, — сказал Геннадий.

Она кивнула. Он захлопнул дверцу, и Людмила тут же потянулась к ремню, чтобы не видеть, как он уходит.

* * *

Утром во дворе Геннадий позвонил сам.

Людмила уже поговорила с полицейским, назвала фамилию, объяснила, что приехала за машиной. Белая дверь была покрыта мелкими каплями, хотя дождя ночью, кажется, не было. Она водила пальцем по стеклу, оставляя прозрачную полосу.

— Почему у тебя голос такой? — спросил Геннадий.

— Здесь человек умер.

— Где?

— В доме. Ковалёв. Тот, на третьем этаже.

На другом конце стало тихо.

— Утром?

— Нашли утром. Я не знаю, когда.

— Упал?

— Я не знаю, Гена.

— Пожилой?

— За семьдесят.

— Ну…

Он не закончил. Людмила прижала телефон плотнее к уху.

— А если там вчера кто-то был? Мы же слышали мужчину, когда выходили.

— Мы ничего не слышали.

— Я слышала.

— Люда, там дом. В доме люди разговаривают. Что ты сейчас хочешь?

Она посмотрела на полицейские машины. По двору шёл Руслан Быстров, сутулясь под рюкзаком. С ним рядом был незнакомый мужчина. Они отошли за машину. Раиса сидела на скамейке, уже с сыном.

— Спросят, где я была, — сказала Людмила.

— Ты вещи забирала.

— С вином?

— Господи, стаканы мы вымыли. Бутылку я забрал. Ты сама говорила, что в доме все должны съехать.

Людмила закрыла глаза. «Бутылку я забрал» прозвучало не как забота. Скорее как отчёт человека, проверившего, всё ли сделал перед уходом.

— Гена, ты можешь просто сказать, что был со мной?

Он ответил не сразу.

— Могу. Если действительно понадобится. Только зачем всем устраивать неприятности из-за того, что старик упал? Давай сначала выясним, о чём вообще речь.

— Ты уже решил, что упал.

— Я не решил. Давай подождём, что скажут.

Людмила ждала, что он спросит, не нужна ли ей помощь. Или предложит приехать. Геннадий молчал, и ей стало неловко за собственное ожидание: она опять просила у него больше, чем он собирался дать.

— Я тебе перезвоню, — сказала она.

— Не накручивай себя.

Она отключилась. Пальцем всё ещё водила по стеклу. На нём получился большой прозрачный круг, внутри которого отражалось её лицо.

— Людмила, — позвали сзади.

Евгения Жарова стояла в двух шагах. Не подошла вплотную, не пыталась заглянуть в телефон.

— Ты вчера видела Михаила Аркадьевича?

— Нет. То есть слышала.

— Давай расскажешь.

Людмила убрала телефон в карман. Ей хотелось сначала поправить волосы, застегнуть молнию, спросить, как поживает Тамара Львовна. Сделать что-нибудь, после чего можно разговаривать как знакомые.

— Я была в своей квартире, — сказала она. — До половины девятого. Мне нужно вещи собрать.

Жарова кивнула.

— Кто-нибудь был с тобой?

Людмила посмотрела на окно тридцать третьей. Шторы она сняла ещё в августе, и теперь стекло ничего не скрывало. Вчера вечером, когда они зажгли лампу, комната была видна со двора почти целиком.

— Да, — сказала она. — Был.

Глава 6. Тамарина дочь

Мать узнала о Ковалёве раньше, чем Евгения успела ей позвонить.

— Мне Раиса сказала, — объяснила она. — Не сама. Я позвонила спросить, как у них переезд.

Евгения стояла у автомата с кофе. На стакане, выданном автоматом, образовалась мягкая складка; она всё время поворачивала его, чтобы не держать пальцы на горячем.

— Ты с ней разговаривала после трёх?

— Не помню. После обеда.

— Я не для протокола, мам. Просто она очень устала сегодня.

— Я понимаю, когда человеку тяжело.

Тамара Львовна обиделась с той быстротой, которой дочь всегда завидовала: ей не требовалось время, чтобы решить, как относится к сказанному. Евгения попробовала кофе. Горький, безвкусный, горячий. Она покупала его уже который месяц и каждый раз удивлялась.

— Прости. Не хотела тебя учить.

Мать помолчала, принимая извинение.

— Ты сегодня заедешь?

— Не знаю пока.

— Я судака сделала.

— Откуда судак?

— В магазине покупают. Не сама ловила.

Евгения улыбнулась впервые за несколько часов.

— Если выберусь, позвоню.

— Не надо звонить. Он будет в холодильнике.

Это означало, что мать ждёт до любого времени. Евгения сказала, что постарается, хотя такие обещания следовало запретить выдавать людям её профессии. Она сама терпеть не могла, когда ей говорили «постараюсь» вместо ответа.

Шестаков нашёл её возле автомата.

— Людмила дала контакт мужчины. Геннадий Лямин. Они были вдвоём до половины девятого. Такси ей заказал Лямин, сведения о поездке проверяем. Ковалёва не видели, слышали мужской голос в подъезде, когда выходили. Слов не разобрала.

— Она сама назвала Лямина?

— После вопроса. Просит мужу не сообщать.

— Для начала поймём, относится ли муж к тому, что нам нужно проверять.

Шестаков кивнул.

— Дочь Ковалёва едет завтра. Ирина Михайловна. По её словам, документы на новую квартиру оформлены, осталась передача старой. Документы покажет. Удивилась, что отец собирался к Горбуновой.

— Не знала о них?

— Знала. Не знала, что переезд в понедельник.

Евгения смяла пустой стакан. За окно уже пришли ранние сумерки. День заканчивался, но бумаги, напротив, начинали прибывать: объяснения, фотографии, первые результаты осмотра, список квартир с разным правовым положением, номера телефонов людей, каждый из которых знал не то, что от него хотелось узнать.

Она спросила о доме. Выяснилось, что простое выражение «всех расселили» не подходило. Большинство уехало; часть квартир была передана, часть оставалась у собственников до завершения договорённостей. В одной ожидали вывоза крупной мебели, в другой спорили о сроке передачи. Коммуникации ещё не отключили полностью. Ковалёв был последним, кто постоянно и открыто там жил. Это не означало, что дом стал пустым.

— Они друг про друга знают, — сказал Шестаков. — Но каждый считает, что его собственное присутствие — исключение.

Евгения вернулась к столу. На фотографиях лежали коробки с надписями «НЕ БРОСАТЬ» и «ТОЖЕ». Она увеличила снимок кухни. Пятно у стола было снято с масштабной линейкой, отдельно — смазанная полоса. Пока не было лабораторного ответа, оставалось называть его пятном, каким бы очевидным оно ни казалось.

Телефон погибшего забрали для исследования. Сломанный экран не означал, что содержимое пропало; но и извлекать его мысленно, составляя в голове удобный разговор, было рано. Евгения записала на отдельном листе: последний известный звонок Раисе — восемнадцать ноль семь. Ждал человека. Имя, время и даже пол не установлены.

Рядом появился ещё один лист: Руслан, возврат восьми тысяч Надеждой в пятницу, подтверждение перевода. Получатель совпадает, поступление требует проверки. Вчерашние слова Ковалёва Руслан теперь пересказывал осторожнее. «Не собирался напоминать о деньгах», — это он помнил. «Пора отдавать долги» — тоже. Как соединить одно с другим, не знал.

Евгении нравились такие места в объяснениях меньше, чем откровенное враньё. Лжеца можно было поймать на противоречии. Человек, который ошибался сам, приносил свою уверенность в подарок и обижался, когда подарок не принимали.

Она посмотрела на записанную фамилию Кулигина. Подчеркнула не фамилию, а фразу «видел днём». Затем ещё раз: «по звонкам восстановлю». И отложила лист вместе с остальными.

* * *

Через Новый Волжский мост Евгения ехала уже в темноте. Внизу лежала река, широкая, почти без различимого течения. На другом берегу окна складывались в длинную неровную строку. За день Тверь успела стать осенней окончательно, будто утреннее белое небо ещё могло обещать другое время года, а теперь передумало.

Мать жила в доме с лифтом. Лифт пах луком, потому что кто-то вёз сетку и рассыпал шелуху у дверей. Евгения поддела ботинком красноватый лоскуток, застрявший в пазу, и вытащила его. Так получилось, что за весь день это было первое дело, которое удалось закончить сразу.

Тамара Львовна открыла в фартуке, хотя рыбу давно убрала в холодильник.

— Руки мой. Будешь салат?

— Буду всё.

— Не говори так. Потом оставишь.

Кухня была освещена слишком ярко. Мать недавно заменила лампу, потому что, по её словам, при прежней ничего нельзя было найти. Теперь находилось всё, включая мелкие трещинки на старых чашках. Евгения села на своё обычное место, спиной к окну.

Мать положила ей рыбу и картошку, затем всё-таки достала салат. Некоторое время они говорили о водяном счётчике, который кто-то обещал проверить, о соседке, купившей огромный цветок, о двоюродной сестре, приславшей фотографию моря. Тамара Львовна смотрела на эту фотографию с подозрением: в октябре вода не может быть такой синей, наверняка подкрасили.

— Это Сочи, мам. Там ещё тепло.

— Тепло и синий цвет — разные вещи.

Евгения засмеялась с набитым ртом. Мать строго посмотрела на неё и сама улыбнулась.

Потом разговор кончился. Рыба осталась на тарелке маленькой горкой белых волокон. Мать выключила вытяжку, и сразу стало слышно, как за окном тормозит автобус.

— Ты сегодня в нашем подъезде была, — сказала она.

— Была.

— Как там?

Евгения хотела сказать: пусто. Но это было уже неверно.

— Стены всё ещё зелёные. Дверь у нашей квартиры другая.

— Её давно поменяли. Ещё первые, кому продали.

— Ты заходила?

— Один раз. К Раисе.

Евгения не знала об этом визите. Удивилась, будто мать должна была получать разрешение посещать прежний дом.

— А Ковалёв? Ты с ним общалась потом?

Тамара Львовна посмотрела внимательно.

— Это уже по работе?

— Если о событиях последних дней — да. Если ты давно не общалась, то просто спрашиваю.

— Давно. На улице видела года три назад. Поздоровались. Спросил про тебя, я сказала, что работаешь здесь. Он почему-то решил, что ты адвокат.

— Все так решают.

— Ну, не все знают разницу.

Мать убрала со стола тарелку, хотя дочь ещё не закончила есть. Евгения не возразила. Тамара Львовна села напротив и разгладила ладонью клеёнку.

— Неприятный он бывал, — сказала она.

— Кто?

— Михаил. Ты спрашиваешь, я отвечаю.

— Я помню, он нам кран чинил.

— Чинил.

— И велосипед.

— Да. Это не мешало ему быть неприятным.

Евгения взяла чашку. Не хотела спорить о мёртвом, но вдруг обнаружила, что уже готовит возражения: бесплатно чинил, никогда ничего не просил, приносил конфеты на Новый год. Она знала о человеке несколько детских эпизодов и была готова защищать ими все остальные годы.

— Он мог помогать, — продолжила мать. — А потом при других объяснять, как тебе следовало жить, чтобы его помощь не понадобилась. Помнишь, у нас стиральная машина потекла?

Евгения помнила воду на полу, ведро, свои мокрые колготки. Мать отправила её к Раисе, где дали чай и пряники.

— Он потом неделю всем рассказывал, что я бельё неправильно закладываю. На скамейке рассказал. В магазине рассказал. Будто это самое интересное, что ему за неделю попалось. А у машины шланг лопнул, и всё.

— Ты ему сказала?

— Сказала. Он смеялся. «Тамара, не выдумывай, никто про тебя плохо не думает». Очень удобно.

Мать говорила без обиды, отстранённо, словно вспоминала плохую погоду на давней поездке. Евгения почему-то обиделась вместо неё.

— Я этого не знала.

— Тебе пятнадцать было. Тебе и не полагалось всю мою жизнь знать.

Пятнадцать лет. Девяносто восьмой. Значит, вода, ведро и мокрые колготки относились к другому случаю, более раннему. У них действительно что-то текло не один раз. Евгения поставила чашку. Память не любила, когда у неё просили документы.

— А почему мы уехали? — спросила она.

— В смысле?

— Ты всегда говорила, что мне удобнее будет учиться, к вокзалу ездить, всё это.

— И было удобнее.

— Только поэтому?

Тамара Львовна усмехнулась.

— Нет, Женя. Не только поэтому. Я хотела другую жизнь. С Сергеем. Ты же помнишь Сергея.

Конечно, она помнила. Он прожил с матерью семнадцать лет. Потом долго болел; Евгения возила его по врачам и терпеливо слушала его рассуждения о том, что молодые доктора ничего не знают. Но в её памяти сам переезд почему-то принадлежал ей — её экзаменам, её поступлению, началу её взрослой жизни. Мать и Сергей устроились как бы сбоку от этого большого события.

— Ты боялась мне сказать?

— Нет. Я тебе говорила. А ты, наверное, услышала то, что было про тебя.

Евгения посмотрела на мать. Та сидела в фартуке, положив локти на стол; справа от неё лежала газета с программой, которой давно никто не пользовался. Стало стыдно за вопрос, заданный тоном следователя: отчего же вы, Тамара Львовна, скрыли существенное обстоятельство своего переезда.

— Возможно, — сказала она.

Мать кивнула, принимая ответ без торжества.

— Раиса тоже жить хотела. А не только всем помогать. Очень надеюсь, Егор это успел понять.

Евгения вспомнила, как он держал сумку на коленях. Сказала:

— Думаю, да.

Уже в прихожей Тамара Львовна протянула дочери контейнер с рыбой. Евгения начала отказываться и тут же остановилась: сил готовить завтра всё равно не будет.

— Тот дом скоро снесут? — спросила мать.

— Не знаю точной даты. Пока не полностью передали.

— Хорошо бы всё же успеть.

— Куда?

Мать посмотрела на неё удивлённо.

— Посмотреть. Мне ведь тоже интересно, как там теперь.

Евгения чуть не сказала, что смотреть не на что. Вместо этого ответила, что сейчас часть дома закрыта для осмотра и просто так туда идти не нужно. Потом, когда будет можно, она узнает.

Тамара Львовна поправила на ней воротник — быстро, раньше, чем дочь успела увернуться, — и открыла дверь.

* * *

Дома Евгения положила рыбу в холодильник, но куртку снимать не стала. Достала рабочий блокнот и написала ещё одну строку: «Прежние знакомства — отдельно от проверяемых сведений». Посмотрела на неё и зачеркнула. Строка выглядела так, будто достаточно её написать и вопрос будет решён.

На чистом листе она составила список людей, которых сегодня узнала сама, до представления. Раиса, Людмила, Руслан, Антон. Рядом — что знала о каждом до вызова. Получилось неожиданно мало. Старые квартиры, род занятий родителей, одна история с велосипедом, обрывки разговоров взрослых.

О матери она бы вчера написала больше. И всё равно ошиблась бы.

Телефон зазвонил, когда она наконец сняла куртку. Олег Витальевич уточнял время, в которое завтра можно связаться по результатам исследования. Евгения ответила, записала. Спросила, есть ли сейчас что-то, что необходимо учесть немедленно.

— Дождись утра, — сказал он. — Но к одному падению я бы не привязывался.

После разговора она погасила свет в кухне. На стуле осталась сумка, в которой она привезла рыбу. Евгения снова зажгла свет, разобрала сумку, помыла вилку, убрала мелочь. Обычная работа руками помогала больше, чем второй кофе.

Легла она позже, чем собиралась. Перед сном ещё раз увидела в памяти открытую квартиру, коробки в прихожей и голую стену там, где прежде висели фотографии. Люди, которых увезли с этих стен, ничего не могли рассказать ей о последней ночи.

Глава 7. Рубашка для отца

В понедельник утром, когда у двора остановился грузовой фургон, Раиса уже знала, что никто не успел отменить машину.

Водитель позвонил ей без двадцати десять. Был недоволен, потому что Михаил Аркадьевич не брал трубку, а сам водитель ждать просто так не мог: следующая перевозка к двенадцати. Раиса объяснила, что произошло. Мужчина умолк. Потом спросил, кому вернуть задаток.

— Оставьте, — сказала она. — Вы приехали.

Он отказался. Она продиктовала номер, а после разговора долго смотрела на экран, где появилось уведомление о поступлении тысячи рублей. Это были чужие деньги, отправленные ей за несостоявшийся переезд. Раиса не знала, положить ли их в конверт для Ирины или пока ничего не делать.

Ирина ехала из Ярославля. Они разговаривали вечером, но коротко. Раиса сказала, что приедет, если понадобится помощь. Ирина ответила: «Спасибо, я позвоню». Ровным голосом, без тепла и без неприязни. Женщина, которой умерший приходился отцом, и женщина, которая собиралась делить с ним шкаф, ещё не решили, кем теперь приходятся друг другу.

* * *

Предварительные сведения Евгения получила в начале десятого. Медик говорил осторожно, но смысл уже не оставлял возможности ограничиться версией случайного падения. На шее обнаружены повреждения, требующие отдельной оценки; совокупность признаков указывала на сдавление. Повреждение головы само по себе не объясняло смерть. Окончательные выводы должны были войти в заключение после необходимых исследований.

Евгения слушала, делала записи, уточняла, что именно можно считать установленным на этом этапе. Он не называл минут и не обещал вычислить их позднее. Время оставалось интервалом, в который попадала значительная часть ночи.

После разговора она пошла к Прохорову. Обсудили возбуждение дела, первоочередные действия и состав группы. Она передала ему подготовленное сообщение о прежнем проживании в доме. Он прочёл его, спросил ещё о контактах с Ковалёвым и его семьёй.

— Дочь когда видела последний раз?

— Школьницей. Она старше меня. Разговора не помню.

— С остальными соседями какие отношения сейчас?

— До вчерашнего вызова никаких. С матерью они могут созваниваться, но о событии она ничего не знает.