Дом с последним жильцом

Руслан написал: «Всё нормально». Подержал палец над отправкой и стёр. Отвечать на вопрос о вещах сообщением «всё нормально» было подозрительно. Он отправил: «Синяя папка в нижнем ящике. Уточню по машине». Потом дописал: «Куртка есть».

Жена прочла почти сразу, но ничего не ответила.

К скорой подъехала полиция.

Руслан встал. Стопа попала на холодный линолеум, и он начал искать второй носок, хотя тот уже был на ноге. В пятницу забрался сюда после девяти вечера. Субботу провёл на ногах, заезжал в три сервиса по поводу работы, в последнем ему сказали прийти в понедельник. За смену обещали немного, но наличными. Опытом интересовались меньше, чем тем, сможет ли он работать без выходных.

Потом Руслан зашёл в магазин и купил кефир, хлеб и яблоки. Яблоки выбирал долго, словно именно на них можно было сэкономить сумму, которой ему не хватало. Вышло девяносто шесть рублей разницы. На обратном пути он ел одно и чувствовал себя человеком, который не умеет пользоваться собственной жизнью: сорок шесть лет, а рад, что яблоки дешёвые.

У подъезда сидел Ковалёв.

Руслан вспомнил это и замер с курткой в руках.

— Ты сюда поселился? — спросил вчера Михаил Аркадьевич.

— Вещи разбираю.

— По ночам?

Руслан ответил грубо. Теперь с точностью до слова не мог вспомнить, как именно. Кажется, предложил следить за своей квартирой и не совать нос в чужую. Ковалёв тоже не смолчал. Сказал, что пора отдавать долги, а не изображать из себя хозяина всей улицы. Руслан подошёл вплотную. Он не ударил его, даже не толкнул, но подошёл слишком близко, и Михаил Аркадьевич встал со скамейки.

Из третьего подъезда кто-то вышел. Ковалёв сказал тише:

— Я тебе про деньги не собирался напоминать. Сам начал.

— Вы про всё собираетесь, — ответил Руслан.

Он ушёл наверх, по дороге зацепился рюкзаком за дверную ручку и рванул так, что едва не порвал лямку. Стыдно было не перед Ковалёвым. Стыдно, что обыкновенная ручка способна его остановить.

Теперь во дворе спрашивали что-то у Раисы. Она сидела очень прямо. Людмила Судакова приехала или пришла; её машину Руслан заметил ещё вчера. Ковалёва не было.

Он застегнул куртку, потом расстегнул. Рядом с диваном лежал пакет с едой. Руслан затолкал его за спинку, словно продукты могли выдать его лучше, чем матрас и одеяло. Потом вынул обратно.

Прятать кефир от полиции было уже совсем ни к чему.

* * *

В машине Шестаков предложил ему сесть вперёд. Руслан выбрал заднее сиденье. Ему казалось, если сесть рядом, придётся всё время поворачиваться лицом к этому молодому человеку. Сзади можно смотреть в окно.

— Давайте сначала имя, отчество, — сказал Шестаков.

Он говорил без нажима, но Руслан слышал нажим в любом вопросе. Паспорт оказался в наружном кармане рюкзака, где он хранил его с тех пор, как начал ездить по собеседованиям. Протянул документ и вдруг испугался, что его сейчас заберут насовсем.

Шестаков переписал данные и вернул.

— Вы говорите, ночевали в доме. В какой квартире?

— Восемнадцатой.

— Она вам принадлежит?

— Принадлежала. Там вещи остались.

— Сейчас кому принадлежит?

Руслан объяснил. Документы о передаче они с Надей подписали летом, деньги получили. Купили бы что-нибудь, если бы он не решил, что правильнее сначала закрыть одно обязательство, потом второе, а оставшееся подержать в деле. Об этом он говорил коротко, без суммы. Шестаков не стал изображать, будто всё понял, уточнил, имел ли Руслан разрешение оставаться.

— Нет. Не имел.

Произнести это оказалось легче, чем «негде жить».

— Сколько ночей?

— Две. До этого иногда заходил. Не жил постоянно.

Шестаков записывал. Руслан видел в зеркале только его брови.

— Кроме вас кто-нибудь ночевал?

— В моей квартире — нет.

— В других?

Руслан хотел ответить, что понятия не имеет. Но потом вспомнил свет в окне третьего подъезда, который горел, когда он шёл от магазина. Помнил и звук воды за стеной, только где именно слышал, сейчас не смог бы определить. Здесь вода всегда говорила громче людей. На пятом этаже по стояку узнавали, когда на первом начинают стирать.

— Я видел свет. В третьем. Вечером.

— Какое окно?

Руслан посмотрел на дом. Вчера он стоял ближе, голова была запрокинута иначе. Теперь этажи сдвигались, и то, в чём он минуту назад был уверен, не желало становиться номером квартиры.

— Не скажу. Выше второго. Но я мог ошибиться.

Шестаков вышел с ним из машины и дал посмотреть с дорожки, по которой Руслан возвращался. Никто не торопил. Это почему-то разозлило сильнее, чем окрик: приходилось самому отвечать за сказанное.

— Там, — показал он. — Кажется. Я не буду врать, что точно.

— Хорошо. А с Михаилом Аркадьевичем вчера виделись?

Руслан почувствовал, что опять хочет сунуть руки в карманы. Там лежали ключи. Острые зубцы давили в ладонь.

— Да.

— Разговаривали?

— Разговаривали.

Шестаков ждал. Руслан смотрел на скамейку, где сейчас сидела Раиса. Та самая скамейка. На ней никак не могло помещаться столько всего: вчерашняя ссора, сегодняшнее горе, его собственное утро, которое несколько часов назад ещё можно было прожить иначе.

— Поссорились, — сказал он.

* * *

О ссоре Евгении рассказал уже Шестаков. Она вышла из подъезда, согревая руки в карманах: перчатки, в которых работали внутри, сняла, а обычные остались в сумке. Руслан ждал возле машины.

— Сам сообщил? — уточнила она.

— Сам. Говорит, долг. Условия пока не выяснил подробно. Предлагает показать квартиру.

— Сначала оформим, как положено.

Евгения подошла к Руслану. Он тут же выпрямился. В её памяти он остался тощим мальчишкой на четыре года старше, который однажды на спор проехал по двору на велосипеде задом наперёд. Настоящий Руслан был тяжёлый, с красными веками и невыбритой шеей. Детская картинка совершенно не помогала разговаривать с ним.

— Мне нужно понять ваш вчерашний вечер, — сказала она. — Не только ссору.

— Я его не трогал.

— Я услышала.

— Не «услышала». Не трогал.

Она не стала спорить о слове. Спросила, когда он пришёл. Руслан показал чек из магазина: семнадцать сорок восемь. Время на чеке само по себе не говорило, когда он вошёл во двор, но давало точку, от которой можно было идти дальше. Руслан сказал, что после покупки никуда не заходил.

— Зачем вы принесли чек? — спросила Евгения.

Он удивился.

— У меня все теперь в карманах. Считаю, куда деньги ушли.

На бумаге были кефир, яблоки, хлеб и сырный продукт со скидкой. Евгения положила чек на чистый лист, чтобы не держать пальцами за влажный угол. Руслан отвёл глаза.

Долг составлял восемь тысяч. Весной Ковалёв одолжил их до конца месяца. Конец месяца давно прошёл. Михаил Аркадьевич несколько раз напоминал, Руслан обещал отдать и не отдавал. Вчера речь зашла не столько о деньгах, сколько о ночлеге. Ковалёв сказал, что не желает отвечать за человека в пустой квартире. Руслан ответил, что его никто и не назначал ответственным.

— Вы угрожали ему?

— Я сказал, чтобы отстал.

— Какие слова?

Руслан потёр лоб.

— Не помню точно. Что-то вроде: «Ещё раз полезете — пожалеете». Вы это и запишите. Я сейчас начну красивее придумывать, потом кто-нибудь слышал, и будет хуже.

Евгения подняла глаза. Он смотрел на землю. Никакой особенной честности на его лице не было: страх, усталость и раздражение от того, что приходится самому подкладывать себе неприятности.

— После этого?

— Поднялся. Сидел дома. То есть там.

— До утра никуда не выходили?

Он помолчал.

— Выходил.

— Куда?

— Во двор. Курить. В комнате нельзя, Надя по запаху потом…

Он оборвал фразу. Запрет, похоже, пережил саму квартиру. Евгения подождала, но он больше ничего не добавил.

— Во сколько выходили?

— После девяти. Может, в половине десятого. Телефон был на зарядке, я без него спустился.

— Кого видели?

— Никого. Честно.

— У Ковалёва свет горел?

Руслан посмотрел на третий этаж второго подъезда.

— На кухне, кажется. Я не считал окна.

Евгения обозначила ему, какие сведения ещё понадобится уточнить, и попросила оставаться на связи. Он кивнул, потом спросил, можно ли позвонить жене.

— Конечно.

— Только она не знает, что я тут.

Это прозвучало как просьба разрешить ему и дальше не говорить. Евгения не ответила на то, чего он не спросил вслух. Руслан отошёл за машину.

* * *

Надя сняла трубку со словами:

— Нашла папку. Спасибо.

Руслан зажмурился.

Он приготовился к долгому объяснению, а она поблагодарила его за папку. На заднем плане работал телевизор, сестра что-то говорила из кухни. У Нади было воскресенье, в котором можно найти бумажную гарантию и вычеркнуть один небольшой вопрос.

— Ты можешь выйти куда-нибудь?

— Зачем?

— Поговорить.

Она помолчала, потом послышались шаги и скрип двери. Сестра ещё что-то спросила, Надя ответила: «Сейчас». Шум телевизора стал тише.

— Что случилось?

— Ковалёв умер.

— Михаил Аркадьевич?

— Да.

— Когда?

— Утром нашли.

Надя ничего не сказала. Руслан слышал, как она дышит, и впервые за эти дни почувствовал, что разговаривает с женой, а не с человеком, которому должен еженедельно докладывать об успехах.

— Я здесь, — сказал он.

— В нашем доме?

— Да.

— Руслан. Ты ведь у Виктора.

Он смотрел на разбитый асфальт. Между двумя плитами росла молодая трава, очень зелёная для октября.

— Я не у Виктора.

Надя долго молчала. Потом спросила, сколько он там живёт. Не закричала, не стала перечислять, что предлагала. От этого ему сделалось совсем плохо.

— Вторую ночь. Не хотел…

— Не говори, чего ты не хотел. Где спишь?

— На диване.

— Там же пружина.

— Я матрас положил.

Он услышал, как она выдохнула, и представил её у сестры на балконе: в чужом тёплом халате, с телефоном у уха. Они оба были не дома. Просто он почему-то решил, что один из них обязан выглядеть устроенным.

— Тебе нужны вещи? — повторила она утренний вопрос.

— Нужны.

— Хорошо. Я соберу.

— Надь.

— Что?

Руслан хотел сказать, что его пока ни в чём не обвиняют. Но это было бы странное начало разговора, и он выбрал другое:

— Я вчера с ним ругался.

На этот раз Надя спросила сразу:

— Из-за восьми тысяч?

Он отнял телефон от уха и посмотрел на экран, словно по нему можно было понять, откуда она знает.

— Да, — сказал он. — И из-за этого тоже.

— Я ему в пятницу перевела.

Руслан почувствовал, как холодеют пальцы на руке, которой держал телефон.

— Все?

— Все восемь. Он сказал, что получил. Я хотела тебе вечером сказать, но ты опять написал, что занят.

За машиной кто-то засмеялся коротко, нервно, и тут же замолчал. Руслан смотрел на двор. Ковалёв стоял перед ним в памяти, близко, сердито: «Пора отдавать долги». Именно так сказал. Или Руслан сам услышал про деньги, потому что ничего другого уже не мог услышать?

— Надя, — произнёс он. — Ты можешь прислать, что переводила?

— Могу. А что там у вас происходит?

Руслан увидел Евгению у крыльца. Она разговаривала с женщиной в перчатках, которая только что вышла из подъезда с чёрным чемоданчиком. Ему опять придётся подойти к следователю. Самому.

— Пока не знаю, — сказал он жене.

Глава 4. Незанятый шкаф

Егор приехал в серой куртке, которую Раиса не любила. От этой куртки он казался старше, чем был, — каким-то начальником, застигнутым вне кабинета. Он выскочил из машины, оставив дверцу открытой, и подошёл так быстро, что она не успела придумать, как с ним разговаривать.

— Мам.

Она поднялась. Егор обнял её и держал, не давая отстраниться. Раиса ткнулась лбом в холодную молнию.

— Ну, хватит, — сказала она наконец. — Я целая.

— Я вижу.

Он не спросил, зачем она поехала. Вообще ни о чём не спросил, только поднял сумку и сообщил, что отвезёт мать домой. Раиса возразила: нужно дождаться следователя. Он ответил, что подождут вместе, и сел на скамейку, положив сумку себе на колени.

Она заметила у него седую щетину. Когда сын успел поседеть на подбородке? На голове ещё ничего, а тут уже серебро, совсем как у отца. Егор поймал её взгляд.

— Не брился.

— Я не об этом.

Он слегка улыбнулся. Потом увидел Людмилу, кивнул, повернулся обратно. В детстве он называл её тётей Людой. Теперь просто кивал. Люди вырастали так далеко друг от друга, даже если знали один другого с горшка.

Евгения вышла к ним ближе к одиннадцати. Раисе казалось, прошёл целый день. Оказалось, прошло меньше трёх часов.

Разговаривали в машине Егора: там было тепло, а Раиса начала дрожать. Евгения села впереди боком к заднему сиденью и попросила рассказывать последовательно. Сумку Раиса оставила у ног. Егор предложил выйти, но мать удержала его за рукав.

Сначала она ещё раз описала, как вошла. Где увидела тапку. Что коснулась руки, потом щеки. Что сумку поставила не сразу, а уронила. Раиса боялась, что этим сумела что-нибудь испортить, но Евгения не ругала её. Спрашивала о звонке, о свете, просила вернуться к тому, как Раиса вошла. Раиса вспомнила: выключатель нажала ещё внизу, когда поправляла шарф. Значит, на площадке не было темно. Просто ей теперь казалось, что было.

— Наверху кто-то ходил? — спросила Евгения.

— Я слышала.

— Что именно?

— Скрип. Потом стук. Я позвала, но никто не ответил.

— Голос, шаги?

— Шагов не было. Я сказала «кто-то ходил»? Тогда неправильно. Был звук. Может, дверь.

Евгения исправила запись. Раиса посмотрела на её руку. У Тамары дочка писала точно так же — почти не наклоняя букв, строчка быстро уходила вправо. Когда-то приносила Раисе квитанцию, просила подсказать, где расписаться матери. Девчонка с ободранными ногтями, вечно куда-то спешит. Теперь сидит в машине и спрашивает, прикасались ли они к телу.

— Вы мне скажите, — попросила Раиса. — Он долго там лежал?

— Это будут устанавливать. Я сейчас точного времени не знаю.

— Но не с утра ведь?

Евгения чуть помедлила.

— Состояние тела требует исследования. Я не хочу вас обмануть догадкой.

Раиса кивнула. Она не нуждалась в правильных словах, но поняла, что других ей сейчас не дадут.

О Михаиле она сначала рассказывала как о соседе. В двадцать девятой жил больше сорока лет, работал на заводе, потом брал кое-какие заказы, чинил дома всё подряд. Жену похоронил десять лет назад. Дочь уехала в Ярославль, у неё семья. Не бросила отца, звонила, приезжала, но на пенсию вместе с ним не вышла. Раиса сказала это заранее, хотя никто не спрашивал, бросила ли дочь отца.

— Вы когда с ним разговаривали в последний раз?

— Вчера. По телефону. В шесть примерно. Нет, я посмотрю.

В журнале вызовов значилось восемнадцать ноль семь. Разговор шёл две минуты с небольшим. После него она ещё чистила картошку, которую сын привёз в мешке, и выкинула половину: клубни промёрзли или лежали неправильно. Об этом Михаилу хотела рассказать сегодня.

— Что он говорил?

— Все приборы сложил, не оставил себе ложки. Спросил, чем сахар размешать. Я пошутила.

Раиса пересказала про отвёртку. Егор отвернулся к окну. Она знала этот поворот головы: сыну становилось неловко слышать, как она разговаривала с Михаилом. Но сейчас, может быть, он отворачивался совсем по другой причине.

— А потом?

— Сказал, что ждёт человека. Я спросила, грузчика? Он сказал: «Нет, другой». Потом сказал: «Завтра объясню, не бери в голову». Я не взяла.

В машине стало очень тихо. Работала печка, и пахло пылью от обивки.

— Он сказал, когда должен прийти этот человек?

— Нет.

— Имя не назвал?

— Нет, Женя. Если бы назвал, я бы сказала.

Евгения кивнула.

— Должен был быть мужчина?

Раиса задумалась. Слово «человек» теперь казалось ей совсем неясным. Мишка мог так назвать и женщину, если речь шла о деле. «Приходил человек из расчётного центра», — говорил, а потом выяснялось, что приходила девушка, которая годилась ему во внучки.

— Он сказал «человека». Больше не знаю.

Разговор о переезде оказался труднее. Раиса не ожидала: вот уж что было совершенно ясным. Грузовой фургон должен приехать в понедельник. У Михаила оставалось мало мебели, в основном инструменты и книги. Холодильник собирались отдать знакомому. В новую квартиру, полученную им после долгих споров, он пока собирался отвезти только диван и стол. Основные вещи — к ней. Даже пижаму к переезду купил новую.

— К вам? — переспросила Евгения.

Раиса посмотрела на сына.

— Да. Мы решили вместе жить.

Егор не шевельнулся. Только перестал теребить шов на рукаве.

— Давно решили?

— Летом. Он всё тянул. То одно, то другое. В пятницу сам позвонил водителю. При мне.

— С кем-нибудь ссорился из-за этого решения?

Раиса ощутила, как горячо стало лицу. Егор поднял глаза.

— Я спорил, — сказал он. — Если вы об этом. Но не с ним. С матерью.

— Егор, не надо.

— Мам, спросили — я ответил.

Евгения записала номер Егора и спросила, как связаться с водителем. Раиса нашла в переписке сообщение Михаила, где он переслал телефон и дописал: «Этот не пропадёт». Теперь короткие слова выглядели на экране грубо, почти насмешливо. Она отвернулась.

Евгения не торопила.

Когда разговор закончился, Раисе позволили ехать. Сказали, с ней ещё свяжутся, а к квартире Михаила пока не приближаться. Вопросы о его вещах будут решаться отдельно. Раиса не спорила. Вдруг ей стало страшно подняться туда и увидеть собранные ею в пятницу коробки, связанные книги, пустую хлебницу.

На прощание Евгения спросила, была ли у Ковалёва привычка спускаться ночью.

— У него сон плохой, — ответила Раиса. — Мог выйти подышать. Только он бы ботинки надел.

— В тапках не выходил?

— По лестнице мог. На улицу — нет. Но я не все его ночи знаю.

Евгения поблагодарила. Раиса вдруг захотела погладить её по плечу, как в детстве. Не погладила: на плечо уже лёг ремень тяжёлой рабочей сумки.

* * *

Дома Егор первым делом включил чайник. Он плохо знал её новую кухню, открыл три ящика, прежде чем нашёл ложки. Раиса стояла у двери и наблюдала, не подсказывая. В старой квартире он всё доставал автоматически. Здесь ему тоже предстояло учиться.

В прихожей висели два крючка на свежей рейке. Егор прибил её неделю назад. Под одним Раиса поставила свои ботинки. Второй оставался свободным.

Она прошла в комнату.

Левую половину шкафа освободила ещё в августе. Полотенца сложила в комод, зимнюю куртку сдала в химчистку и так долго не забирала, что ей позвонили. На нижнюю полку постелила старую клеёнку, чтобы Михаил своими железками не исцарапал дерево. Он настоял на том, что железки будут в коробках. Клеёнку она всё равно постелила.

Теперь открыла шкаф и увидела на пустой полке отвёртку. Михаил оставил её, когда осматривал петлю. Чёрная ручка с жёлтым кольцом.

Раиса взяла отвёртку, покрутила в пальцах. Смешно было держать её после того вчерашнего разговора. Наверное, нужно положить к его вещам. Каким? Где теперь его вещи? В двадцать девятой, в новой квартире, у неё? Она запуталась в трёх адресах.

— Мам, чай готов.

— Сейчас.

Она вернула отвёртку на полку, закрыла дверь. Петля скрипнула. Исправить он не успел.

На кухне Егор раскладывал запеканку по двум тарелкам.

— Не трогай, — сказала Раиса резче, чем хотела.

Сын остановился с ножом в руке.

— Она же уже остыла. Я разогрею.

— Не надо.

Он положил нож. Раиса увидела на столе рубашку, которую он вынул из сумки, чтобы добраться до контейнера. Светлая, с мелкой полоской, на вороте знакомое пятно от утюга: Раиса однажды слишком долго держала его на одном месте. Михаил говорил, что никто не увидит. Потом всякий раз показывал пальцем на пятно, когда она начинала учить его аккуратности.

— Убери рубашку, — попросила она.

Егор сложил её и отнёс в комнату. Вернувшись, сел, не трогая тарелки.

— Я не знал, что уже в понедельник, — сказал он.

— Я говорила.

— Ты говорила, что договорились. Ты и раньше говорила.

Раиса посмотрела в окно. Отсюда был виден кусок соседнего дома и парковка. Никакой скамейки, никого знакомого. Когда она только приехала, этот вид ей нравился: можно было выйти, не объясняя, куда пошла и почему нарядная.

— Он купил новую пижаму, — сказала она.

Егор молчал.

— Специально. Чтобы у меня не спать в старых штанах. Выбирал сам, я только размер сказала. Взял серую и сердился, когда ему предложили подарочную упаковку.

Сын отвёл взгляд к холодильнику. На дверце висела магнитная доска со списком: лампочка, пакетики для льда, хлеб. Раиса вчера дописала крупно: «НЕ ЗАБЫТЬ КЛЮЧ».

— Я не против него был, — произнёс Егор.

— Знаю.

— Ты не знаешь. Ты думаешь, я хотел, чтобы ты одна сидела.

— Я уже ни о чём не думаю, Егор.

Он замолчал. Потом подвинул к ней чашку, повернув ручкой вправо. Делал это с детства — замечал, какой рукой ей удобно взять. От этого маленького движения Раиса наконец заплакала.

Егор пересел рядом. Не говорил, что всё будет хорошо. Не напоминал, сколько ей лет, сколько лет было Михаилу и чего следует ожидать в таком возрасте. Сидел, положив ей руку на спину.

За окном кто-то несколько раз нажал на автомобильный сигнал. В соседней квартире громыхнула вода. По лестнице пробежал ребёнок, и мать крикнула ему, чтобы не прыгал. Дом был полон звуков, к которым Раиса ещё не привыкла.

— Запеканку можно есть, — сказала она, когда сумела говорить. — Чего ей пропадать.

Егор потянулся за вилкой. Потом встал, открыл правильный ящик и достал вторую.

Глава 5. Квартира без фотографий

Накануне вечером Людмила трижды переставляла машину. Сначала поставила под своими окнами. Потом решила, что оттуда её видно Михаилу Аркадьевичу, и переехала к котельной. Возле котельной лежали обломки кирпича: кто-нибудь заденет крыло, разворачиваясь. В конце концов вернулась к дому. Человек, собирающийся скрывать свою жизнь, потратил на это двадцать минут и привлёк внимание каждого, кто мог выглянуть во двор.

Геннадий ждал её в тридцать третьей. Ключ у него был свой — точнее, её запасной. На протяжении трёх недель она приучала себя думать, что это не так страшно. Не дубликат от их нынешнего семейного жилья. Просто железка от места, где уже почти ничего нет.

Он открыл дверь раньше, чем она достала связку.

— Замёрзла?

— Нет. Я же на машине.

— Всё равно холодные руки.

Геннадий обхватил её ладони. Этот жест у него всегда получался точно — не слишком быстро и не слишком настойчиво. Людмила не услышала, как внизу закрылась подъездная дверь.

В комнате стоял раскладной диван, который Игорь собирался отвезти на дачу. Пока не договорился с машиной. У стены — коробки с ненужными, но ещё не выброшенными вещами, на подоконнике — бутылка вина и два стакана. Фотографий здесь больше не было. Ни Игоря на лыжах, ни их дочери в первом классе, ни цветного коллажа к Людмилиному сорокалетию. Комната выглядела моложе без семейных фотографий. Будто всё, что здесь происходило, ещё не успели назвать.

— Ты опять вино принёс, — сказала она.

— Немного.

— Я за рулём.