Чужой кадр

— Там Кирилл ночует, когда приезжает из Ярославля, — сказала Лариса, заметив её взгляд. — Дашину кровать я отдала давно. Плохо, наверное.

— Почему плохо?

— Мне один человек объяснял, что мать бы не отдала.

Она сняла с сушилки полотенце, отнесла его в ванную и вернулась.

— Чай будете? Я всё равно буду.

Надя согласилась. Лариса поставила перед ней чашку с тонким сколом на ручке, а себе взяла другую. Потом переменила их местами.

— Эта не режется. Но всё равно.

Игрушка лежала в картонной коробке на комоде. Лариса вынула её вместе с белой тканью, в которую она была завёрнута, и положила перед Надей.

Это был серый плюшевый ослик. Одно ухо загибалось вперёд, другое торчало в сторону. Мех на животе вытерся, а тёмная нить на задней лапе была заметна сразу: шили старательно, но не пытались сделать шов невидимым.

— Сухарь, — сказала Лариса.

Надя подняла глаза.

— Его так звали. Сестра моя привезла. Хотела, чтобы Даша сказала «спасибо», а та сказала, что осёл похож на сухарь с ушами. Так и осталось.

Она подправила ткань под игрушкой. Надя потянулась, но прежде спросила разрешения.

— Можно. Его столько рук трогало, — ответила Лариса. — Это уже не тот предмет, который никому нельзя давать.

Осёл оказался легче, чем Надя ожидала. Она положила его себе на ладонь, потом повернула боком. Ей хотелось сразу почувствовать что-нибудь — прежний вес, грубый мех возле подбородка, запах, — но она чувствовала только ткань, долго пролежавшую в коробке.

— Не помню, — сказала она.

— Совсем?

Надя ещё раз посмотрела на уши.

— Я помню, что держала игрушку. Не свою. Папа просил выше поднять. Но что именно — не помню. Если сейчас скажу, что это был ослик, я уже буду вспоминать то, что вижу у вас.

Лариса наклонила голову. Надя испугалась, что разочаровала её, но женщина только подвинула чашку, освобождая место для коробки.

— Хорошо, — сказала она. — Не будем заставлять вас помнить.

Надя вернула игрушку. Некоторое время обе молчали. Из открытой форточки доносился скрип качелей: во дворе ребёнок раскачивался так сильно, что цепи взвизгивали при каждом движении назад.

— Вы сказали, его вернули отдельно.

— Да. Когда муж уже отдал деньги. В пакете. Сказали, дочь тоже скоро будет дома.

— По телефону?

— В записке. Телефонные разговоры были раньше. Со мной говорили один раз, потом с Геной. Он не хотел, чтобы я…

Она остановилась, допила чай и поставила чашку в блюдце.

— Он думал, что справится лучше. А потом мы ругались, потому что ничего не получилось. Как будто если найти того, кто хуже справился, можно было вернуть Дашу.

Надя вынула семейный отпечаток. Лариса надела очки и рассматривала его долго, переворачивая то к свету, то обратно. Мамин почерк она прочитала вслух, очень тихо.

— «Надюшка. Девять лет».

— Я сфотографировала и оборот, — сказала Надя. — Могу прислать. Сам отпечаток пока хочу оставить у себя.

— Конечно. Это ваш снимок.

Лариса положила его рядом с осликом и вдруг спросила, есть ли у Нади дети.

— Дочь. Двенадцать.

— Как зовут?

— Таня.

Лариса кивнула и больше ничего не спросила. Надя была благодарна ей за это, хотя не могла бы объяснить, какого именно продолжения испугалась.

На кухне зазвонил телефон. Лариса посмотрела на экран и ответила не сразу.

— Да, Кирилл. Нет, я дома. У меня человек… Нет. Не он. Женщина пришла.

Она слушала, отвернувшись к окну. Надя стала складывать свою папку, давая понять, что может уйти.

— Я тебе уже сказала, что узнала её. Не просто похожа. Есть другой снимок… Я не говорю, что это Даша! Кирилл, прекрати.

Голос у неё изменился. Вчерашняя сдержанность исчезла; теперь Надя слышала мать, которую давно не слушает взрослый сын.

— Нет, денег она не просит. Она переплётчица. Я сама к ней пришла. Не нужно приезжать и разбираться. Я ещё умею…

Лариса оборвала себя, подождала и уже тише произнесла:

— Ладно. Вечером поговорим.

Она положила телефон экраном вниз.

— Простите.

— Не надо извиняться.

— Он думает, я опять нашла человека, который мне что-нибудь пообещает. У него основания есть.

Надя не спросила какие. Лариса сама открыла нижний ящик комода и достала тонкий конверт.

— Пять лет назад была женщина. По фотографии определяла, где Даша. Я ей заплатила. Немного, но заплатила. Кирилл потом приехал, устроил скандал. Был прав, конечно. Только с тех пор он считает, что право у него постоянное.

В конверте лежала фотография девушки лет тридцати, распечатанная на обычной бумаге. Надя видела, что изображение взято из интернета: внизу остался обрезанный край страницы.

— А это совсем другая история. Мне её прислали зимой. Живёт в другом городе. Возраст примерно подходил. Я написала. Она ответила, показала детские фотографии, родители у неё живы. Извинилась передо мной.

— За что?

— За то, что не моя дочь.

Лариса убрала лист обратно в конверт. Надя почувствовала, как ей становится тесно в слишком больших тапочках.

— Я ничего такого не обещаю, — сказала она.

— Знаю. Поэтому вы сейчас здесь.

Они вернулись к папке. Лариса показала Наде газетную вырезку: короткая заметка о пропаже девятилетней Дарьи Лукиной. Дата исчезновения была указана точно — четырнадцатое сентября две тысячи первого года. Ребёнок не вернулся после занятий. На снимке в газете Даша смотрела прямо, серьёзно и несколько обиженно; Надя подумала, что ей, вероятно, велели не улыбаться.

— В пятницу, — сказала Лариса. — Я с тех пор все эти пятницы помню.

— Где были занятия?

— В небольшой студии. Танцы, ритмика. Не спортивные, для себя. Она сперва любила, потом ей наскучило. В тот день я работала дольше, должна была встретить её у дома. Ей идти было недалеко. Она ходила так не первый раз.

Лариса произнесла последние две фразы быстро, одну за другой. Надя удержалась от вопроса, который уже стоял у неё на языке. Женщина не должна была снова оправдывать каждую минуту того дня перед случайным посетителем.

— Из студии она вышла? — спросила Надя вместо этого.

— Вышла. С несколькими детьми. Потом они разошлись. Кто-то говорил, видел её с женщиной. Кто-то — возле машины. За первые дни столько всего было сказано, что я потом не могла понять, где чужие слова, а где действительно кто-то что-то видел.

— Кто вёл занятия?

— Валентина Терехова.

Надя невольно посмотрела на фотографию с пирожным. Лариса заметила это движение.

— Вы знаете её?

— Я знаю фамилию. Папа вчера назвал Сергея Терехова. Сказал, он мог заказать съёмку. Уже после того, как вы ушли.

Лариса некоторое время сидела неподвижно. Потом сняла очки и аккуратно положила их на закрытую тетрадь.

— Муж Валентины, — сказала она. — Он умер.

— Да, папа сказал.

— А когда он это вспомнил?

— Вчера. При мне.

— Почему при мне не вспомнил?

Надя не стала придумывать ответ. Лариса поднялась, подошла к комоду и взяла телефон.

— Я вчера позвонила насчёт нового материала. Мне объяснили, куда обратиться. Сейчас надо добавить фамилию.

— Вы собираетесь в полицию?

— Я собираюсь туда, где могут проверить старое дело. Не только мы с вами на кухне. У меня встреча в пятницу, но я не хочу ждать с этим до пятницы.

Надя посмотрела на календарь: вторник, тринадцатое октября. Лариса уже искала в телефоне нужную запись.

— Я могу сама рассказать, что папа сказал, — произнесла Надя.

Лариса подняла на неё глаза.

— Можете. Только именно то, что сказал. Не больше.

Она не стала звонить при Наде. Сначала записала фамилию, имя и отчество Сергея, попросив свериться с фотографией расписки, а потом снова завернула ослика в ткань.

— Валентина тогда нам очень помогала, — сказала она. — Детей собирала, спрашивала, кто что видел. Потом продукты приносила, потому что я не могла выйти. Это ничего не доказывает, я понимаю. И то, что муж её знал вашего отца, само по себе тоже.

Надя видела, сколько усилий требовалось Ларисе на эти последние слова. Женщина хотела схватиться за фамилию, как за ручку закрытой двери, и заставляла себя сначала проверить, туда ли она ведёт.

— Вы с ней общаетесь сейчас?

— Иногда. Она тоже уже не молодая. Сын у неё взрослый. Я его учила английскому, когда он был маленький.

— Роман?

— Да. Вы и его знаете?

— Он помогает нам с перевозкой рам для выставки.

Лариса коротко кивнула. Наде показалось, что она хочет спросить ещё что-то, но передумала.

На прощание Лариса проводила её до двери и вернула семейный снимок в чистый конверт. Надя уже обулась, когда женщина попросила:

— Не говорите вашему отцу, что я собираюсь к Валентине.

— Вы собираетесь?

— Хочу с ней поговорить. Мы давно знакомы. Я не поеду её ловить или обвинять. Мне нужно услышать, что она скажет про заказ мужа.

— Вы только что сказали, что надо дать проверить специалистам.

Лариса посмотрела на неё устало, без прежней жёсткости.

— А вы вчера сразу позвонили отцу.

Надя осталась стоять с рукой на дверной ручке. Ответ был справедливым, и всё-таки ей не нравилось отпускать женщину на такой разговор одну.

— Я буду у себя в мастерской, — сказала она. — Если захотите позвонить.

— Хорошо. И про ткань я решила. Тёмно-синюю. Чтобы не как дело в канцелярии.

— Сделаю образец.

Лариса улыбнулась, но на лестницу не вышла. Дверь закрылась тихо, без обычного звука задвигаемого засова.

Надя спустилась к машине и прежде, чем завести её, отправила Ларисе фотографию расписки целиком. Потом написала отцу: «Ты вчера вспомнил Сергея Терехова. Почему не сказал при Лукиной?»

Сообщение было прочитано почти сразу.

Ответ пришёл, когда Надя уже выехала со двора.

«Не стройте на этом догадок. Я ещё сам проверяю».

Глава 5. Для печати

В среду отец прислал фотографию конверта. На нём было написано: «Сент. 01». Ниже стояли две буквы — «С. Т.», а ещё ниже мелко: «Для печати». Бумага по краю потемнела, и один угол был загнут внутрь.

«Нашёл. Приезжай в ателье», — написал Виктор.

Надя прочитала сообщение перед открытием мастерской. Накануне вечером они с Ильёй перебрали оставшиеся конверты из семейной коробки и снова ничего не нашли. Теперь нужная вещь возникла так быстро, что вместо облегчения она почувствовала досаду. Отец мог искать всё это время. Мог с самого начала знать, где лежит. По фотографии конверта нельзя было отличить одно от другого.

Она ответила, что будет к одиннадцати, и предупредила заказчиков, с которыми договорилась на утро. Отменять весь день ей не хотелось. В мастерской стоял недоделанный тёмно-синий образец для Ларисы; Надя взяла его с собой, чтобы после ателье заехать к ней, если получится.

Отец встретил её возле входа. На стеклянной двери ещё оставалась старая надпись «Фото на документы», хотя теперь он снимал редко и принимал только по договорённости. Нижний угол одной буквы отклеился и завернулся наружу. Илья предлагал заменить всю надпись, но Виктор сказал, что она прослужила двадцать лет и ещё послужит.

— Ты одна? — спросил он.

Надя остановилась на пороге.

— А с кем я должна была приехать?

— Ни с кем. Я просто спросил.

В ателье было тепло. На крючке возле двери висели две одинаковые детские куртки, приготовленные для съёмки школьной постановки: отец согласился помочь знакомой учительнице с афишей. Надя посмотрела на них дольше, чем требовалось. Виктор проследил за её взглядом и отвернулся.

На столе возле компьютера лежал тот самый конверт. Надя не стала сразу его брать.

— Где нашёл?

— В рабочих. Не в семейных. Я же говорил, частный заказ.

— Ты вчера искал?

— Искал. Или ты думаешь, я сижу и жду, когда ты мне следующий вопрос придумаешь?

Он вынул из конверта прозрачный рукав с полоской плёнки и положил на небольшой световой стол. Надя помнила этот стол с детства: ей нравилось прикрывать ладонью белое стекло и смотреть, как пальцы по краям становятся красными.

На полосе было четыре кадра. В первых двух девочка стояла возле стены с игрушкой; на третьем повернула голову, а на четвёртом уже сидела на ящике. Надя наклонилась. В негативном изображении тёмное становилось светлым, лицо казалось непривычным, но позы узнавались сразу.

— Не прижимай пальцем, — сказал отец.

— Я не прижимаю.

— Вижу. Я предупреждаю.

Он поставил рядом лупу, но Надя попросила показать кадры на экране. Виктор достал держатель для сканера. Делал он это неторопливо и уверенно, как делал любую привычную работу, и Надя поймала себя на том, что от этих движений ей спокойнее. Даже теперь отец знал, куда что поставить и какой стороной повернуть.

Пока сканер работал, она рассматривала конверт.

— «С. Т.» — это Сергей Терехов?

— Да.

Впервые он ответил без оговорки.

— Значит, вспомнил.

— Нашёл запись.

— И что он заказывал?

— Пробные фотографии. Говорил, для какой-то печатной продукции. Для рекламы, кажется. Я не веду протокол каждого разговора, Надя.

— Почему на двух кадрах лица почти не видно?

— Потому что так просили снять.

Она подняла глаза. Виктор уже смотрел в монитор, где появлялось предварительное изображение.

— Кто просил?

— Серёжа. А кто ещё? Ты видишь буквы на конверте.

— И игрушку он принёс?

— Реквизит был его.

Это слово оказалось удобнее ослика. Реквизит не лежал двадцать пять лет в коробке у женщины, которая помнила, как зашивала лапу. Он мог быть чьим угодно и предназначаться для чего угодно.

— Где вы снимали?

Отец подвинул мышь, увеличивая изображение.

— У Игоря. Тогда у него была мастерская, во дворе сарай. Терехов там что-то держал из оборудования. Мы туда заехали. Свет был хороший, стена подходила.

— У Игоря Денисова?

— Да. Ты его не помнишь, наверное.

— Артём позавчера говорил, он у тебя в гараже место занимал.

— Потом. Это потом было. Я не про этот гараж.

Надя достала блокнот.

— Адрес помнишь?

— Там всё перестроили. Я покажу, если поедем. Сейчас адреса не скажу.

Он повернул к ней монитор. Девочка возле стены стала обычной, не негативной. На одном кадре волосы скрывали почти всё лицо, на другом была видна часть щеки и ресницы. Третий снимок показал Надю целиком: она обернулась, приоткрыв рот, как будто отец окликнул её в тот момент, когда она смотрела в сторону.

Она вспомнила, как чесалась шея под воротником. Воспоминание пришло резко, с неприятным желанием просунуть палец под ткань. Надя положила ладонь на собственное горло и сразу убрала, чтобы отец не заметил.

— Вот, — сказал Виктор. — Никаких чудес. Обычная съёмка.

Надя посмотрела на первый кадр, затем на третий.

— Я не говорила про чудеса.

— Ты вчера разговаривала так, будто я должен тебе объяснить что-то невозможное. Вот плёнка. Вот ты. Я снял, отдал пробу. Что с ней делали потом, не ко мне вопрос.

Он откинулся на спинку стула. Надя поняла, что именно ради этого её позвали: он хотел показать ей отсутствие тайны в самом изображении. Настоящий ребёнок, настоящая стена, знакомая работа. Она всё видит своими глазами и теперь должна успокоиться.

— Ларисе сначала прислали снимок, — сказала Надя. — Потом вернули игрушку. Ты мне сейчас показал, что реквизит тебе привёз Терехов. Я могу ей это сказать?

— Скажи, что я не знал про её дочь.

— А остальное?

Он снял очки, но на этот раз не стал протирать.

— Ты уже всё говоришь без моего разрешения. Зачем спрашивать?

Надя подождала. Отец посмотрел на неё, потом на светящийся экран и снова надел очки.

— Скажи. Только не добавляй от себя. У вас у всех сейчас одно желание — найти, на кого это повесить.

Надя села на свободный стул. Ей хотелось встать и уйти, но на экране оставались четыре кадра, ради которых она приехала.

— Сделай мне копии. Всех четырёх. И конверта.

— Я тебе отправлю.

— Сейчас, пожалуйста.

Виктор набрал имя папки и стал сохранять файлы. Он назвал её «Надя_архив», точно все эти изображения принадлежали только их семье.

В дверь постучали, и почти сразу вошёл Роман Терехов с двумя рамами под мышкой. Он был в тёмной куртке, расстёгнутой поверх серого свитера. Надя узнала его раньше, чем он заговорил: по прямой спине и той же привычке сначала оглядеть помещение, а уже потом здороваться.

— Виктор Павлович, эти не подходят. У них угол разошёлся. Я оставлю, пусть ваши посмотрят.

Он поставил рамы возле стены и повернулся к Наде.

— Привет. Давно не виделись.

— Привет.

— Артём сказал, ты теперь целиком переплётами занимаешься. Хорошо идёт?

— По-разному.

— У меня знакомая фотокниги делает. Может, вам надо познакомиться. У неё заказы есть, а с обложками всё время сроки плывут.

Надя сказала, что можно прислать рабочий контакт. Роман достал телефон и сразу отправил ей визитку, не растягивая предложение в обещание большого будущего. Потом посмотрел на монитор.

— Это к выставке?

Отец успел ответить раньше Нади:

— Семейное смотрим.

Роман кивнул, но Надя заметила, что он рассмотрел изображение, а не просто скользнул по нему глазами.

— Это снимали по заказу твоего отца, — сказала она.

Виктор резко выпрямился.

Роман повернулся к ней.

— Моего?

— Сергея Владимировича. В две тысячи первом.

— Мне тогда семнадцать было. Я в его работе почти ничего не понимал.

— Ты не помнишь такую съёмку?

Он подошёл на шаг ближе к экрану, не наклоняясь над Надей.

— Нет. А что с ней?

Надя посмотрела на отца. Виктор делал вид, что проверяет кабель за компьютером, хотя минуту назад всё работало.

— Копию одного кадра получила семья пропавшей Даши Лукиной. Как будто на нём она.

Роман медленно перевёл взгляд на Виктора.

— Это Лариса Андреевна принесла?

— Да. Ты знаешь?

— Она вчера у матери была. Мама сказала, какие-то старые фотографии нашлись. Я не понял, что речь об этом.

Он снова посмотрел на снимок.

— А здесь ты?

— Я.

Роман провёл ладонью по затылку и отошёл к рамам.

— Странно, — сказал он. — Очень странно.

— У твоей матери что-нибудь осталось от работы Сергея? — спросила Надя. — Бумаги, письма? Может быть, он записывал заказы.

— Он ремонтировал и возил. Не знаю, какие заказы он записывал. Есть коробки. Мама кое-что хранила.

— Можно посмотреть?

— Это у неё спрашивай. Я не буду за неё разрешать. Если ей надо будет привезти, я привезу.

Он говорил ровно, без заметного раздражения, и Надя не могла понять, почему отец всё ещё не поворачивается от компьютера.

— Я спрошу, — сказала она.

Роман взял со стола рулетку, измерил одну из рам и записал размер в телефон. Потом предупредил Виктора, что в пятницу сможет забрать остальное только после обеда.

— Артём хотел с утра, — сказал отец.

— У меня доставка с утра. Если он сам вытащит к воротам, я потом заберу. Мне не надо там полчаса коробки двигать.

— Договоритесь между собой.

Роман попрощался. Когда дверь закрылась, Виктор долго смотрел на оставленные рамы.

— Зачем ты ему рассказала?

— Потому что ты сам назвал его отца.

— Я назвал тебе.

— Папа, это фотография из дела о похищении. Я не могу обращаться с ней как с твоим неудачным портретом, который надо тихо убрать из подборки.

Он повернулся к ней с таким выражением, будто она сказала нечто непозволительно личное. Надя действительно видела, как он убирает неудачные портреты. Никогда прежде ей не приходило в голову считать это недостатком.

Файлы пришли на её почту. Она открыла письмо на телефоне и проверила, что вложения загрузились. На маленьком экране её детское лицо было совсем живым и очень чужим сегодняшнему дню.

— Плёнку я пока оставлю здесь, — сказал Виктор. — Если понадобится официально, пусть берут официально. Мне не нравится, что всё это таскают из рук в руки.

— Я скажу, где она.

— Скажи.

Он убрал полоску в рукав, затем в конверт. Надя сфотографировала конверт на столе, прежде чем он закрыл ящик. Отец видел, что она делает, и не остановил.

На улице она позвонила Ларисе. Та ответила быстро, словно держала телефон в руке.

— Нашёлся негатив, — сказала Надя. — Там четыре кадра. На одном лицо видно. Это точно я.

— Вы его забрали?

— Нет. Отец оставил у себя. Я получила сканы. Он согласен показать, если запросят. И назвал место съёмки. У Игоря Денисова, в старой мастерской. Не в нынешнем гараже.

Лариса попросила повторить фамилию. Надя повторила и добавила, что точного адреса пока нет.

— Вы были у Валентины? — спросила она.

— Была. Вчера вечером.

— Что она сказала?

— Что её муж не мог такого заказать. Что он мог доставить что-то, передать, но не мог знать про снимок для нас. А ваш отец говорит обратное?

— Он говорит, что не знал назначения. И что заказ был от Сергея.

— Значит, оба пока ничего не знали, — сказала Лариса.

Надя не стала возражать. За её спиной отец открыл дверь ателье и вынес к крыльцу мусорный пакет. Он увидел, что она разговаривает, и не подошёл.

— Я отправлю вам всё, что получила, — сказала Надя. — И в пятницу могу пойти с вами. Рассказать сама.

— Можете?

В голосе Ларисы впервые за этот разговор появилось что-то, кроме усталой сосредоточенности.

— Да. Я перенесу работу.

— Тогда я вечером уточню время. И не выбрасывайте свой снимок. Тот, с пирожным.

— Почему я должна его выбрасывать?

Лариса помолчала.

— Не знаю. Я бы, может быть, захотела.

Надя посмотрела на конверт в своей сумке. Мамины буквы оставались на обороте, а на лицевой стороне она всё ещё старалась удержать пирожное обеими руками.

— Я оставлю, — сказала она.

Отец стоял возле мусорного бака и ждал, пока она закончит разговор.

Глава 6. Синие ворота

В четверг Надя закончила образец переплёта для Ларисы. Тёмно-синяя ткань на большом куске выглядела почти чёрной, но возле окна в ней проступал мягкий холодный оттенок. Надя поставила рядом образец с надписью, подумала и убрала его. Лариса просила без букв; незачем было снова предлагать ей чужое представление о красивом.

Они созвонились после обеда. Встречу на пятницу назначили на десять, и Надя записала адрес, который продиктовала Лариса.

— Не перепутайте вход, — сказала та. — Там с другой стороны. Я сама в первый раз перепутала.

— Мы можем вместе подъехать.

— Давайте я вас возле дома подожду. Без десяти девять не надо, слишком рано. В половине десятого хватит.

— В половине десятого.

Надя хотела рассказать про ткань, но Лариса извинилась: ей надо было выходить.

— Вечером посмотрю фотографию. Вы пришлите. И ещё…

Она замолчала. На заднем плане послышался металлический звон, будто в подъезде закрыли дверь.

— Что?

— Ничего. Вечером. Я хочу ещё одну вещь уточнить, потом скажу нормально. Не люблю по кускам.

— Хорошо.

Лариса попрощалась. Надя отправила ей снимок образца, а следом написала: «Без надписи, как договаривались». Сообщение было доставлено, но прочитанным не стало.

Вечером Илья приехал с дочерью за ней в мастерскую. Надя ещё не закончила работу: на одном из заказов ткань легла неровно, пришлось переделывать крышку. Таня уселась на стул для посетителей, где в понедельник сидела Лариса, и достала из рюкзака тетрадь. Илья сходил за пирожками. Пока они ели, Надя поймала себя на том, что смотрит на дочь, сидящую боком к окну, и мысленно видит её на старом снимке возле стены.