Чужой кадр

Виктор вернул снимок на стол. Его телефон зазвонил в кармане, и Надя увидела на экране имя Артёма, когда он достал аппарат. Отец отключил звук.

— У меня часть архива уже перевезли, — сказал он. — Надо смотреть. На память я вам ничего сейчас не скажу.

— Перевезли куда? — спросила Надя.

— В гараж. Рамы, коробки. То, что в ателье мешало. Артём организовал.

— Ты мне говорил, что там только старое оборудование.

— И коробки. Они там не пропадут. У меня сухо.

Надя знала этот гараж с детства. Машина давно не помещалась в нём: вдоль стен стояли разобранные стойки, деревянные задники, рулоны фона, ящики с проводами. Последний раз она была там весной, когда отец попросил найти ножную педаль от старого прибора, которого уже не было. Педаль нашлась; зачем понадобилась, он так и не объяснил.

— Плёнки тоже увезли?

— Я сказал: надо смотреть.

— Я сегодня посмотрю.

Он хотел возразить, но Лариса уже поднялась.

— Я оставлю вам номер. И завтра позвоню.

— Мы сами свяжемся, — сказал Виктор.

— Я завтра позвоню, — повторила она.

Она продиктовала Наде номер и дождалась короткого проверочного звонка. Потом убрала настоящий портрет Даши в тетрадь, а ложный снимок снова вложила в прозрачный карман.

— Мне нужен его скан, — сказала Надя.

— Сделайте.

Виктор молчал, пока они проходили к сканеру. Лариса сама вынула фотографию и передала Наде. Та положила её на стекло, закрыла крышку и посмотрела на предварительное изображение на мониторе. Девочка у стены стала крупнее, но лицо не появилось. Тёмное место под волосами осталось тёмным местом. Надя убрала автоматическое усиление цвета, которое программа включала по умолчанию, и сохранила изображение таким, каким оно получилось со сканера.

— Пришлите и мне, пожалуйста, — попросила Лариса. — Только не обрезайте края.

Надя отправила файл на продиктованный адрес, затем сняла фотографию со стекла и вернула хозяйке. В папке на компьютере появился одинокий файл с сегодняшней датой. Она переименовала его, добавив фамилию Лукиной.

Уходя, Лариса остановилась возле свадебного альбома.

— Сколько будет стоить такой, как мы говорили? На винтах.

Надя назвала предварительную цену и объяснила, от чего она зависит. Ей хотелось предложить сделать бесплатно, но это прозвучало бы так, словно она уже расплачивается за отца.

Лариса выслушала и сказала, что подумает о ткани.

— Только без золотых букв, — напомнила она.

— Я записала.

Когда за ней закрылась дверь, отец надел шапку и потянул её вниз, прикрыв оттопыренные волосы.

— Ты понимаешь, в каком она состоянии? — спросил он.

— Понимаю, в каком я.

— Я не об этом.

— А я об этом. Ты сначала сказал «похоже». Потом — «вероятно, я». А теперь собираешься говорить о её состоянии.

Он сжал губы. Надя знала этот жест и приготовилась к упрёку в грубости, но отец вдруг устало опустился на освободившийся стул.

— Не надо делать из меня врага, Надя. Я ничего плохого тебе не сделал.

Она посмотрела на компьютер, где на экране оставалась увеличенная фотография.

— Расскажи, что это за заказ.

Виктор снял шапку снова. Он держал её на коленях, точно не мог решить, остаётся или уходит.

— Был человек. Сергей Терехов. Он занимался оборудованием, возил запчасти. Мы работали иногда вместе. Мог попросить сделать образец для рекламы. Если это он, спросить уже не у кого. Он умер давно.

— Ты помнишь, что попросил именно он?

— Я пытаюсь вспомнить, а ты хочешь, чтобы я тебе сейчас протокол выдал. Дай мне хотя бы день.

Надя вспомнила, как он по телефону сказал: «Ничего не обещай». До того, как посмотрел фотографию. Она хотела спросить об этом, но в дверь постучали.

За книгой пришёл заказчик — пожилой мужчина в куртке с высоким воротником. Он поздоровался с Виктором, узнал его и стал рассказывать, как отец снимал выпуск их училища. Виктор поднялся, уже улыбаясь, спросил год и фамилию мастера. Имя он вспомнил сразу. У Нади от этого свело челюсти.

Пока они разговаривали, она завернула книгу в бумагу. Мужчина прижал её к груди, проверяя, надёжно ли сидит переплёт, расплатился и ещё немного постоял у двери. С отцом он попрощался дважды.

Виктор вышел следом, обернувшись только для того, чтобы сказать:

— В гараж без Артёма не ходи. Там навалено, ещё уронишь на себя что-нибудь.

Надя ответила, что позвонит брату. Отец кивнул, будто они снова договорились о простом и разумном деле.

Когда его машина отъехала, она открыла выставочную коробку. Сверху лежали школьные группы, перевязанные широкой хлопковой тесьмой. На каждом снимке кто-нибудь стоял с закрытыми глазами. Отец всегда оставлял несколько вариантов, чтобы у родителей был выбор, и Надя в детстве считала это высшей справедливостью: если ты моргнул, не обязательно оставаться таким навсегда.

Она сняла первую пачку, потом вторую. Семейные фотографии были сложены отдельно, в бумажный пакет из магазина обуви. Его она принесла сюда неделю назад, отсканировала часть снимков и больше не открывала.

Тот, который попал на афишу, нашёлся быстро. Надя сидела на перевёрнутом деревянном ящике и держала пирожное двумя руками. Платье оказалось не белым, как ей показалось на маленьком скане, а очень светлым, с едва различимыми полосками. Один рукав был подогнут выше другого. Лицо было видно целиком: острый подбородок, прищур, кончик языка у верхней губы. Она старалась не уронить крем.

Надя положила отпечаток рядом с распечатанной копией снимка Лукиной. Дощатая стена на обоих уходила вбок; на одной доске виднелась вытянутая светлая заплата. Она находилась чуть выше детского плеча. На семейном кадре её край закрывала поднятая рука с пирожным.

Никакого лица из тени извлекать не пришлось. Отец уже снял её лицо в тот день — просто для другой фотографии.

Надя перевернула семейный снимок. На обороте было написано: «Надюшка. Девять лет».

Почерк был мамин.

Глава 3. Ненужные вещи

Артём согласился приехать к гаражу в три и сразу предупредил, что у него будет сорок минут.

— Если отец опять ищет педаль, она у него дома, — сказал он. — В прихожей, под тумбой. Сам туда положил.

Надя объяснила, что ищет старые негативы.

— Для выставки?

— И для неё тоже.

— Давай конкретно. У меня сегодня человек холодильный шкаф принимает, мне надо быть на месте.

Она рассказала про Ларису. Сначала коротко, потом ещё раз — Артём перебил и попросил вернуться к тому, откуда взялся снимок. Когда Надя дошла до отцовского ответа, брат выругался, но не так, как она ожидала.

— Он мне ни слова. Звонил, сказал, ты хочешь архив перебрать. Я ещё спросил, обязательно сегодня? Он: обязательно. Отлично.

— Ты знаешь что-нибудь про эту съёмку?

— Про какую? Мне пятнадцать было. Я тогда знал, у кого кассеты можно переписать и кто на дискотеку идёт. Ты хочешь, чтобы я сейчас вспомнил твой гардероб?

— Не гардероб. Поездку.

— Покажешь на месте. Не лезь туда одна, я подъеду.

Надя закрыла мастерскую, оставив на двери записку с номером телефона. Свадебный альбом остался под лёгким грузом, а обе копии фотографий она положила в жёсткую папку. Семейный оригинал с маминым почерком взяла отдельно, в чистом конверте. Она уже собиралась выйти, когда заметила карточку заказа на большой альбом для преподавательницы музыки: обещала отправить варианты ткани до вечера. Надя сфотографировала образцы, подписала номера и нажала «отправить», не дожидаясь, пока исчезнет чувство, что всё это теперь лишнее.

Гараж отца находился в длинном ряду кирпичных боксов за железнодорожными путями. Когда-то каждый хозяин красил ворота в свой цвет, и Надя легко находила нужные — светло-синие, с белым пятном возле замка. Теперь краска облезла, рядом появился высокий серый забор, а несколько ворот заменили одинаковыми коричневыми. Она проехала мимо, вернулась и только тогда увидела отцовский номер, выведенный трафаретом над притолокой.

Артём уже стоял возле машины и разговаривал по телефону. Он поднял ладонь, показывая, что видит сестру, но не стал заканчивать разговор быстрее. Надя припарковалась за ним, поставила папку на сиденье и вышла. На земле лежала мокрая фанера; брат носком ботинка отодвинул её от ворот, чтобы она не скользнула под ногами.

— Не включайте пока, — сказал он в телефон. — Он стоял на боку. Я вам утром писал. Пусть постоит… Потому что я потом не хочу объяснять, почему компрессор шумит. Да. Я буду.

Он убрал телефон и достал ключи.

— Давай покажи, из-за чего сыр-бор.

Надя вынула распечатки. Артём посмотрел на первую, потом на вторую и задержался на фотографии с пирожным.

— Тебя всегда кормили вне очереди.

— Артём.

— Я вижу. Это ты. Дальше что?

— Дальше этот снимок отправили людям, у которых пропал ребёнок.

Он снова перевёл взгляд на девочку у стены. На лице у него пропало то выражение старшего брата, с которым он обычно выслушивал Надины тревоги: полусерьёзное, заранее обещающее привести всё в порядок.

— Отец точно это видел?

— Сегодня у меня в мастерской.

— И что?

— Сказал, мог быть заказ. Может быть, от Сергея Терехова.

Артём повернул ключ в замке и толкнул створку.

— От Ромкиного отца?

— Наверное. Я не помню.

— Конечно, от его. Ты Рому-то помнишь?

Надя кивнула. Роман Терехов в её детстве принадлежал к тем взрослым мальчикам, которым позволяли приходить к отцу без звонка и брать со стола печенье. Он был старше Артёма и однажды показал ей, как спрятать монету между пальцами. У неё не получилось, потому что пальцы были слишком короткие. Позднее она встречала его в ателье, уже совсем взрослого, с тяжёлыми ключами на карабине и привычкой звонить по телефону, не выходя из чужого разговора.

— Он же возил отцу рамы на прошлой неделе, — сказал Артём. — Я с ним договаривался.

— Из этого гаража?

— Сначала сюда, потом часть отвёз в помещение под выставку. У него фургон. Нам что, на крыше твоей машины возить?

Надя не ответила. Она смотрела в открывшийся проход между ящиками.

В гараже действительно было суше, чем на улице. Пахло пылью, резиной и старым деревом. Вдоль левой стены стояли металлические стойки, обмотанные проводами, а справа до самого потолка возвышались коробки. Отцовский автомобиль не заезжал сюда уже много лет, и пространство, когда-то оставленное для него, занял длинный стол с рулонами фона. Под столом лежал ковёр, который Надя помнила по детским домашним фотографиям. На нём была светлая полоса: шкаф стоял на этом месте, закрывая ткань от солнца.

Артём поднял выключатель возле двери. Загорелись две длинные лампы под потолком; одна несколько раз мигнула и перестала.

— Вот поэтому я говорю, надо разбирать, — сказал он. — Мы храним то, что уже никто никогда не включит. Он мне каждый раз: пригодится. Кому пригодится проявочная машина без половины деталей?

— Не всё надо выбрасывать.

— Я пока ничего не выбросил. Я даже не могу продать пустой ящик, потому что он специально вырезан под какой-то прибор. Прибора нет, ящик священный.

Надя провела пальцем по краю стола и сразу пожалела: на коже осталась тёмная липкая пыль. В сумке нашлась салфетка. Артём снял куртку, повесил на гвоздь и стал переставлять верхние коробки с правого стеллажа.

— Здесь то, что из ателье. Дальше пока не лезь, там стекло.

Он подал ей коробку из-под бумаги для принтера. На крышке было написано «СЕМ». Отец всегда сокращал названия так, будто экономил место в секретной переписке. «ШК» означало школьные съёмки, «ДОК» — документы, а «РАЗ» могло относиться к чему угодно.

Надя поставила коробку на свободный угол стола. Внутри лежали конверты с негативами, несколько старых индексных отпечатков и пожелтевшие листки с фамилиями заказчиков. Она достала первый конверт. На нём была чужая фамилия и дата, которую удалось прочитать только по месяцу. Надя вернула его точно на прежнее место.

— Надо не все вытаскивать, — сказала она. — Сначала посмотреть, как он складывал.

— Он складывал как придётся.

— Ты не знаешь.

— Я знаю, как он складывал квитанции. Одни под сахарницей, другие в паспорте, третьи в коробке «квитанции», но там они за девяносто восьмой год.

— С плёнками у него аккуратнее.

Артём поднял ещё одну коробку, на дне которой что-то с сухим стуком перекатилось из угла в угол.

— Вот, например, часы. В плёнках. Для порядка.

Надя улыбнулась против воли. Брат тоже улыбнулся, и на мгновение им снова стало просто: папа хранил невозможное количество вещей, а они вдвоём пытались договориться с его миром, не разрушив его окончательно.

В коробке «СЕМ» не было ни одной плёнки, которую Надя могла бы уверенно отнести к нужной поездке. Она увидела фотографии Артёмова выпускного, себя возле моря, маму с короткой стрижкой, которой та осталась недовольна. На маленьких изображениях индексного листа всё смешивалось в полоски и пятна; Надя поднесла его к свету и поняла, что надо смотреть дома или в мастерской, а не на весу над пыльным столом.

— Я возьму эту коробку, — сказала она.

— Спроси отца.

— Он сам сказал посмотреть архив.

— Посмотреть и увезти — у него разные вещи. Ты знаешь.

Она достала телефон. Виктор ответил быстро, будто ждал звонка.

— Нашли?

— Здесь семейные негативы. Я хочу забрать одну коробку в мастерскую и посмотреть нормально.

— Какую?

— Из-под бумаги. Написано «СЕМ».

— Там разное. Не перепутай конверты.

— Не перепутаю. Можно?

— Бери. Потом верни на место. И не давай никому оригиналы, пока не поймёшь, что это.

Надя посмотрела на Артёма. Тот сделал жест: вот, договорились.

— Я не собираюсь ничего раздавать, — сказала она.

— Надя, ты слишком доверчивая. Пришла женщина, рассказала тебе…

— Она показала фотографию.

Отец помолчал.

— Смотри аккуратно, — произнёс он и отключился.

Пока Надя закрывала коробку, Артём достал с нижней полки тяжёлую папку на металлическом зажиме. Между бумагами виднелись старые накладные и инструкции, многие на английском языке. Он пролистал несколько страниц и остановился.

— Терехов, — сказал он. — Сергей Владимирович. Здесь расписки какие-то. За комплектующие.

Надя подошла ближе. На листе в клетку было написано отцовской рукой, что Сергей получил деньги за доставку оборудования. Подпись внизу принадлежала другому человеку. Дата относилась к девяносто девятому году.

— Видишь, они работали, — сказал Артём. — Отец мог правда сделать ему рекламную съёмку. Не надо сразу самое плохое.

Надя узнала собственные слова, только сказанные другим голосом.

— Я и не хочу самого плохого. Я хочу, чтобы он нормально вспомнил заказ.

— Он старый.

— Выпуск училища сегодня вспомнил до фамилии мастера.

— Потому что это ему приятно помнить. А тут какая-то мерзость. Ты думаешь, человек вспоминает по кнопке?

Надя могла бы согласиться. Ей очень хотелось согласиться, и именно поэтому она попросила брата оставить папку на столе.

— Давай я сфотографирую эту расписку. Не для публикации. Чтобы фамилия и отчество были правильно.

— Фотографируй. Только ты мне говори, что делаешь. Не хочу потом узнавать из звонка отца, что мы с тобой на него дело собрали.

Она сняла лист целиком, затем отдельно дату и подпись. Артём не торопил. Он стоял рядом, держа раскрытую папку, и следил, чтобы Надя не упёрлась локтем в стеклянную пластину, торчавшую из соседнего ящика.

— Ты тогда совсем ничего не помнишь? — спросила она. — Осень две тысячи первого. Я в этом платье.

Артём посмотрел на распечатку, которую она положила поверх коробки.

— Помню, что у нас был скандал из-за денег. Не из-за платья.

— Какой скандал?

— Обычный. Мама говорила, что он опять всё вложил в железки. Я слушал музыку в комнате и делал вид, что не слышу. Ты маленькая была. Тебя отправляли к бабушке.

— И что потом?

— Потом перестали ругаться. Как обычно. Ты правда хочешь, чтобы я сейчас восстановил, кто сколько потратил двадцать пять лет назад?

Надя покачала головой. Они поставили папку обратно, а коробку с семейными плёнками Артём вынес к её машине. Он закрыл гараж и дважды потянул за створку.

— У тебя один комплект ключей? — спросила Надя.

— У меня, у него. И у Ромки сейчас ещё один, под перевозку. Отец сам сделал. А что?

— Просто хочу понимать, кто здесь бывает.

Артём посмотрел на неё без улыбки.

— Здесь бывает человек семь, если всех считать. Игорь Денисов раньше половину места занимал, пока свою мастерскую не освободил. Сосед иногда за инструментом заходит. Рома привозит. Отец сам открывает кому угодно, а потом говорит, никто ничего не трогал. Это не хранилище с пропусками.

— Я не обвиняю Романа.

— Я и не защищаю его от обвинения, которого нет.

Он помог поставить коробку на переднее сиденье. Надя пристегнула её ремнём, и брат, уже садясь в машину, усмехнулся:

— Меня бы ты так пристёгивала в детстве, я бы сейчас был гораздо целее.

— Ты бы вылез.

— Это да.

Он уехал первым. Надя проверила время: до половины шестого оставалось больше часа. Она могла вернуться в мастерскую, но решила сначала позвонить Ларисе. Та ответила после нескольких гудков.

— Я нашла семейный отпечаток, — сказала Надя. — Не только скан с афиши. С подписью мамы. Мне там девять.

Лариса ничего не сказала.

— И коробку с плёнками. Но нужную пока не нашла. Я обещала сообщить.

— Приходите завтра, — произнесла Лариса. — Игрушку посмотрим. Я не хочу нести её через весь город. Это глупо, наверное, но мне так спокойнее.

— Не глупо. Я приду.

— В одиннадцать сможете?

Надя открыла календарь. В это время должна была прийти заказчица выбирать ткань для альбома. Можно было предложить ей полдень, но Надя уже один раз переносила встречу.

— Лучше после часа. Я до половины первого работаю.

— После часа хорошо.

Лариса продиктовала адрес и попросила не приносить отца.

— Я не собиралась, — сказала Надя.

— Я всё равно попросила.

Закончив разговор, Надя некоторое время сидела в машине, не заводя двигатель. На ладонях ещё оставалась гаражная пыль, хотя она дважды протёрла их салфеткой. Ей хотелось посмотреть один из негативов прямо сейчас, на свет через лобовое стекло, но она удержалась. Надо было забрать дочь.

Таня вышла из художественной школы с большой зелёной папкой. Надя уже ждала у входа. Дочь уселась на заднее сиденье, аккуратно поставив папку поперёк коленей, и сразу увидела коробку впереди.

— Ты опять дедушкино везёшь?

— Да.

— А моё можно домой положить так, чтобы никто не двигал?

— Можно. Что у тебя?

— Работа. На выставку.

Надя посмотрела на неё в зеркало.

— Ты говорила, что не решила, будешь ли участвовать.

— Я решила.

— Покажешь?

— Дома. Только не фотографируй сразу. Я хочу сначала сама показать.

Надя кивнула и тронулась с места. На первом светофоре она поймала себя на том, что пытается вспомнить, когда Таня последний раз говорила ей про эту выставку. В памяти была только собственная просьба подождать минуту, пока она закончит письмо дизайнеру отцовской афиши.

— Я не буду фотографировать, — сказала она.

Таня посмотрела на неё поверх края папки и чуть ослабила пальцы, которыми держала картон.

Глава 4. Сухарь

Дома Надя не открыла коробку сразу. Она поставила её в комнате на свободный стул, вымыла руки и попросила Таню показать работу.

Дочь разложила на столе несколько листов. На первом была нарисована остановка: люди стояли под навесом, а дождь за его краем падал косо, длинными серыми штрихами. Надя узнала место, хотя Таня не подписала название. На втором листе под тем же навесом оставалась одна женщина с большой сумкой. Третий был почти пустой: только мокрая скамейка и собака, заглядывающая под неё.

— Это три разных времени? — спросила Надя.

— Это один автобус уехал. Потом второй. А она ждала не автобус.

— Кого?

Таня пожала плечами.

— Я пока не решила.

Надя провела пальцем по белому краю бумаги, не касаясь рисунка. Ей хотелось сказать, что женщина похожа на кого-то знакомого, но она остановилась. Таня смотрела на неё слишком внимательно.

— Мне нравится, что на последнем листе её уже нет, — сказала Надя. — Я теперь тоже хочу знать, кого она дождалась.

Дочь чуть улыбнулась и достала ещё один лист, которого сначала не собиралась показывать. Там та же женщина сидела в автобусе возле окна, а на коленях у неё лежала собака.

— Это я, может быть, уберу, — предупредила Таня. — Там всё слишком понятно.

Они поговорили о рисунках до прихода Ильи. Надя не фотографировала их и не звала отца оценить, как правильно передан дождь. Когда дочь убрала листы, оказалось, что за окном совсем стемнело.

Коробку они с Ильёй открыли уже после ужина. Он слушал, пока Надя рассказывала о Ларисе, и не торопился задавать вопросы. Показав обе фотографии, она несколько раз повторила, что отец мог не знать назначения заказа. На третий раз Илья положил снимки на стол.

— Ты мне это говоришь или себе?

Надя посмотрела на него.

— Я не знаю.

— Тогда давай сегодня просто найдём, что здесь есть. А решать, что он мог, будем, когда он расскажет.

Они разложили на чистой простыне конверты из коробки. Надя записывала надписи в том порядке, в каком доставала, а Илья придерживал листки, которые норовили свернуться. Работы оказалось много. Некоторые конверты были пустыми, в других лежало по несколько полосок плёнки, снятых явно в разное время. Надя узнала мамино летнее платье на одном из маленьких индексных изображений и надолго задержалась на нём.

— Это она тебя ждёт? — спросил Илья.

— Наверное. Или папу. Он любил, чтобы смотрели не в камеру.

— Профессионально удобно. Не видно, как люди на тебя сердятся.

Надя рассмеялась, и смех почти сразу оборвался. Илья не стал делать вид, что не заметил.

Нужной полосы они не нашли. Ближе к полуночи Надя поняла, что смотрит на одни и те же конверты по второму разу. Она сложила всё обратно, сохранив порядок, а список оставила сверху. В телефоне было сообщение от отца: «Завтра принеси семейный пакет. Надо ещё несколько снимков выбрать». Надя написала, что пакет пока нужен ей, и долго смотрела на отправленную фразу.

Утром отец не ответил.

К Ларисе она приехала после часа, закончив встречу с заказчицей. Та выбрала ткань цвета незрелой сливы и попросила оставить внутри место для будущих фотографий. Надя показала, как устроены винты, повторив почти те же слова, что вчера. На этот раз они не скрывали ничего особенного.

Лариса жила в обычной пятиэтажке. У подъезда кто-то выставил на выброс детский велосипед без переднего колеса. Надя поднялась на третий этаж и ещё не успела позвонить, как услышала за дверью шаги.

— Я из окна увидела, — объяснила Лариса. — Проходите. Только обувь не снимайте, у меня всё равно сегодня мыть.

Надя сняла: на подошвах была мокрая земля. Лариса не спорила и подала ей старые войлочные тапочки, такие большие, что приходилось чуть поджимать пальцы, чтобы не потерять их на ходу.

В квартире пахло тушёной капустой. На кухне стояла кастрюля, а возле мойки лежал один вымытый нож. Надя заметила над столом календарь на текущий год, исписанный мелкими заметками, и несколько открыток на холодильнике. Ничто здесь не напоминало комнату, остановившуюся в день исчезновения ребёнка. Даже дверь в бывшую детскую была открыта: за ней виднелись раскладной диван, книжный шкаф и складная сушилка с бельём.