Чужой кадр

А.М. Сунгурский

Чужой кадр

Глава 1. Без золотых букв

У свадебного альбома расходился корешок. Молодые продержались вместе тридцать семь лет, а картон, клей и марля не выдержали: стоило Наде приподнять верхнюю крышку, как между блоком и переплётом открывалась узкая тёмная щель.

Она положила альбом на стол и подложила под крышку два обрезка пенокартона. Жених на первом снимке стоял боком, с руками по швам, точно его собирались обыскать. Невеста, напротив, держалась вольно и даже чуть подавалась к фотографу, будто собиралась что-то ему возразить. За годы её фата пожелтела вместе с бумагой, а лицо осталось удивительно живым.

— Видишь, как надо? — сказала Надя мужу. — Она ещё тогда всё поняла.

Илья сидел на полу у входа в мастерскую и затягивал винт в новой дверной ручке. Старая ручка три дня оставалась в руках у посетителей. Те извинялись, хотя виноваты не были, и Наде приходилось отбирать у них деталь, открывать дверь локтем и обещать, что сегодня точно починят.

— Что поняла?

— Что он будет стоять, а она — говорить.

— Может, у него просто ботинки жмут.

Он проверил ручку, притворил и снова открыл дверь мастерской. Через короткий общий коридор была видна улица: наружную дверь Илья оставил распахнутой, пока носил инструменты. Сырой воздух шёл по полу, шевеля полоску упаковочной бумаги возле Надиных ног.

— Теперь до серебряной свадьбы выдержит, — сказал Илья.

— У них уже прошла.

— Тогда до золотой. Только не вешай на ручку сумки. Я на неё не рассчитывал как на семейную опору.

Надя хотела попросить его заодно посмотреть свет над рабочим столом, но он уже складывал отвёртки. На рукаве куртки белела засохшая капля краски. Илья должен был успеть в мастерскую за готовыми буквами для вывески, а после обеда ехал с напарником на монтаж. Он обещал заглянуть на десять минут и просидел сорок.

— Таню сегодня я, — сказала Надя прежде, чем он успел напомнить.

— В половине шестого. Не в шесть.

— Я записала.

— И она с папкой, не влезет на заднее сиденье, если ты опять возьмёшь все эти…

Он посмотрел на перевязанные бечёвкой пачки картона у окна.

— Все эти, — согласилась Надя. — Оставлю здесь.

Илья провёл ладонью по её затылку, задев металлическую заколку, и спросил, не колется ли эта штука, когда она лежит. Надя сказала, что обычно снимает. Он с сомнением посмотрел на неё: вчера она уснула с карандашом в волосах, а потом оба искали его в постели.

В открытую им дверь вошла женщина с синей сумкой через плечо. Илья придержал створку, пропуская её, и Надя ещё слышала его шаги за стеклом, когда посетительница положила на прилавок толстую папку.

— Вы книги чините?

— Чиним. Покажете?

Женщина не стала открывать папку. Сначала провела пальцем по краю свадебного альбома, который Надя оставила на рабочем столе, а потом убрала руку.

— Мне нужен новый. Такого размера. Только без золотых букв.

— Можно совсем без надписи. Для фотографий?

— Для фотографий тоже.

Она была в коротком сером пальто с застёжкой у горла. Подол спереди намок, словно женщина долго держала на коленях мокрую сумку. Волосы, почти совсем седые, были подстрижены до подбородка и заправлены за уши. Надя сперва приняла её за одну из библиотекарей, приносивших книги целыми стопками: так же осторожно она поставила сумку на чистую половину прилавка и так же внимательно посмотрела, куда можно положить перчатки.

— Садитесь, пожалуйста.

Женщина села на стул для заказчиков, но папку подтянула к себе, не оставив её Наде.

— Мне надо, чтобы листы можно было добавлять. И убирать, если понадобится. Чтобы не выдирать.

— Тогда лучше на винтах. Я покажу образец.

Надя достала с полки небольшой альбом в тканевой обложке. Посетительница открыла его, попробовала повернуть лист и остановилась, когда почувствовала сопротивление.

— Здесь пока затянуто, — объяснила Надя. — Чтобы добавить лист, винты откручивают. А потом снова собирают.

— Я смогу сама?

— Конечно. Только не сразу пятьдесят дополнительных. У винтов есть длина.

Женщина впервые улыбнулась.

— Пятьдесят мне уже, наверное, не понадобится.

Она сказала это без вздоха, почти деловито, и Надя не стала выбирать сочувственный ответ. В мастерскую приходили с фотографиями умерших и с фотографиями людей, которых ещё не умели считать умершими для себя. Однажды мужчина попросил вырезать из свадебного альбома жену, а через две недели вернулся и спросил, не сохранила ли Надя обрезки. После этого она всегда объясняла заказчикам, что именно невозможно будет вернуть.

— Сколько листов сейчас?

— Я не считала.

Посетительница расстегнула молнию на папке. Внутри лежали прозрачные файлы, конверты, тетрадь в коричневой обложке и несколько вырезок, сложенных так давно, что сгибы стали белыми. На верхнем конверте виднелось имя, написанное синим шариковым стержнем. Надя успела прочитать «Ларисе Андреевне», прежде чем женщина перевернула его адресом вниз.

— Тут сначала надо понять, что оставлять, — сказала она. — Сын предлагает всё отсканировать. Чтобы не возить бумагу.

— Отсканировать полезно. Но одно другому не мешает.

— Он говорит, у меня каждый лист в трёх экземплярах.

— Бывает и такое.

— Бывает. Только иногда на одном написано то, чего нет на другом.

Она посмотрела на Надю, словно проверяя, не собирается ли та спорить за незнакомого сына. Надя достала чистый лист и карандаш.

— Давайте начнём с размеров. Что точно должно войти?

Женщина вынула из папки фотографию в прозрачном кармане. Снимок был небольшой, с узкой белой каймой. Его положили на стол лицом вверх, и Надя сначала увидела только светлое платье, деревянную стену и руку ребёнка, поднятую к лицу.

Потом она заметила манжету.

Внизу рукава шла тёмная поперечная полоска. Второй рукав был длиннее и заканчивался у самых пальцев. Надя наклонилась, не притрагиваясь к фотографии.

— Можно вынуть?

— Да. За края.

Посетительница сказала это раньше, чем Надя успела подцепить пластик. Надя кивнула и освободила снимок.

Девочка стояла возле серой дощатой стены. Голова была повёрнута от камеры; волосы падали на щёку и скрывали лицо. В левой руке она держала мягкую игрушку, которую прижимала к груди так высоко, что почти не было видно подбородка. Одежда сидела неловко: узкие плечи терялись в светлом платье, один рукав был подогнут и подшит тёмной ниткой. На ногах — туфли с ремешками.

Надя помнила эти туфли. Пряжка на левой застёгивалась легче, а правая царапала большой палец, если браться за неё ногтем. Отец всегда ругался, когда она наступала на задники. Один раз он сам попытался надеть ей правую туфлю, не расстегнув ремешка, и она торжествующе сказала, что теперь можно и ей.

Она отодвинула снимок от себя. В мастерской громко щёлкнул термостат электрического обогревателя.

— Откуда у вас это?

Женщина не потянулась за фотографией.

— Вы узнали?

— У папы была такая съёмка. Я не помню… — Надя снова посмотрела на платье. — Это я.

— Вы уверены?

Теперь вопрос прозвучал жёстче, чем все предыдущие. Надя подняла глаза. Женщина сидела очень прямо, держась обеими руками за края папки, и на большом пальце у неё белела полоска там, где ноготь давил на кожу.

— По лицу не скажешь, — произнесла Надя. — Но рукав… Мама подшила один, а потом ей позвонили. Второй я завернула сама. Он всё время разворачивался. Папа говорил, не трогай, как-нибудь будет.

Ей вспомнилось, как ткань тянула кисть вниз. Платье пахло чужим шкафом, чем-то сладким и старым, и ей хотелось скорее переодеться. Эту часть она помнила отчётливо. Почему они снимали возле деревянной стены, она уже не знала. У отца было столько задумок: лестница, коряга, перевёрнутая лодка, коробка с маленькой прорезью, в которую нужно заглянуть, будто там что-то удивительное. На некоторых фотографиях из её детства она выглядела очень занятой. Обычно в это время она скучала.

— Фамилия ваша тогда была Зорина? — спросила женщина.

Надя осторожно опустила фотографию на стол.

— Да. А сейчас Лаврова. Вы папина знакомая?

— Я Лариса Лукина.

Надя ждала продолжения. Фамилия ничего ей не объясняла.

— У меня пропала дочь. Даша. В две тысячи первом году.

За стеклом остановилась машина. Кто-то дважды посигналил, и Надя машинально посмотрела на дверь, будто это мог быть Илья, забывший инструмент. На улице мужчина в расстёгнутой куртке махал кому-то со второго этажа. Он не имел к ним отношения.

— Простите, — сказала Надя. — Я не понимаю.

Лариса открыла коричневую тетрадь. Между страницами лежала ещё одна фотография — цветная, заметно лучше сохранившаяся. Девочка с короткими волосами сидела на подоконнике и показывала в камеру ладонь. На ладони лежал крошечный бумажный кораблик, слишком маленький, чтобы он мог держаться на воде. Девочка смеялась, рот был приоткрыт, и на месте одного верхнего зуба виднелся неровный белый край нового.

Надя никогда не видела этого ребёнка.

— Вот Даша, — сказала Лариса. — А тот снимок нам прислали через несколько дней после того, как её забрали.

Она не стала передвигать фотографии ближе друг к другу. Между ними оставался Надин карандаш.

— Похитители? — спросила Надя.

Лариса кивнула.

Надя снова взяла первый снимок, хотя ещё мгновение назад ей не хотелось к нему прикасаться. Девочка возле стены держала игрушку левой рукой. На среднем пальце правой, опущенной вдоль платья, могло быть чернильное пятно, но на такой маленькой фотографии этого нельзя было разобрать. Надя смотрела, стараясь увидеть что-нибудь, что позволило бы положить снимок на стол и сказать, что ошиблась.

— Я не была… — начала она и замолчала.

— Я понимаю.

— Я жила дома. С родителями. Никто меня не похищал.

— Я понимаю, Надежда.

Лариса произнесла её имя так спокойно, словно давно готовилась к этому разговору и всё равно боялась его испортить.

Надя встала. На пол упал карандаш, и она нагнулась за ним, но не сразу нашла: он закатился под край картона. Пришлось отодвинуть целую пачку. Это заняло несколько секунд, за которые можно было бы придумать объяснение. Старый снимок попал не в тот конверт. Кто-то взял фотографию из выставочного каталога. Отец снимал похожих детей, снимал целые классы, иногда одну девочку действительно было трудно отличить от другой, особенно если не видно лица.

Но короткий рукав она помнила. И туфли. И как отец позволил ей после съёмки выбрать пирожное, хотя до обеда оставалось совсем немного.

— Почему вы пришли ко мне сейчас?

Лариса вынула телефон. В толстом прозрачном чехле пожелтели края, а у отверстия для зарядки пластик отогнулся. Она открыла сохранённую картинку и повернула экран к Наде.

Это была одна из афиш отцовской будущей выставки. Надя сама отправила дизайнеру фотографии неделю назад. На афише стоял предварительный заголовок: «Виктор Зорин. Частная жизнь города». В нижнем углу поместили три небольших семейных кадра. На одном Надя лет десяти сидела на ящике возле деревянной стены, задрав голову к отцу. В руке у неё была бумажная салфетка с пирожным.

Тот же неровный край подогнутого рукава.

— Мне переслали, — сказала Лариса. — Я позвонила по номеру выставки. Там сказали, архивом занимается дочь. И дали ваш рабочий телефон. Я решила сначала прийти.

— Этот снимок никогда не выставлялся.

— Теперь выставился.

Надя слышала в её голосе усталость, но не упрёк. От этого было хуже. Если бы женщина обвиняла её, можно было бы хотя бы защищаться.

— Вы тогда думали, что на фотографии Даша?

Лариса убрала телефон и некоторое время смотрела на свадебный альбом. Невеста на первой странице по-прежнему собиралась возразить фотографу.

— Я думала, что это не она. Потом думала, что я просто хочу ошибиться. Или не хочу. Даша иначе причёсывалась, но на такой фотографии попробуй разбери. Платье не её, но платье можно надеть любое. Игрушка наша. Я её сама зашивала. Когда тебе не дают услышать голос, начинаешь разглядывать всё подряд. Даже то, чего там нет.

— А милиция?

— Они тоже разглядывали. Снимок был в деле. Я не держала его под подушкой вместо того, чтобы показать следователю.

Надя почувствовала, что покраснела.

— Простите. Я не это имела в виду.

— Знаю. Все сначала спрашивают именно это.

Лариса сложила ладони на папке. Теперь, когда она отпустила её края, Надя увидела, что кожа возле ногтя надорвана до крови.

— Ваш отец жив?

— Да.

— Он в городе?

— Да.

— Я хочу с ним поговорить. Но сначала мне надо было знать, что я не увидела опять то, чего нет.

Надя посмотрела на афишу в телефоне, который Лариса снова положила между ними. Подпись отца была сделана широким размашистым почерком; дизайнер вырезал её из отсканированного письма. Надя ещё попросила сделать росчерк поменьше, иначе он залезал на фотографию мальчика с велосипедом.

— Я ему позвоню, — сказала она.

Лариса задержала её руку возле телефона.

Прикосновение было коротким и сухим. Надя сразу замерла.

— Не говорите, что я всё знаю, — попросила Лариса. — Я ничего ещё не знаю. Спросите, где он вас снимал. Просто спросите.

Наде не понравилась эта просьба. Она слишком походила на маленькую хитрость против отца, который мог вообще не иметь отношения к тому, как чужие люди распорядились его работой.

— Он мог дать снимок кому-нибудь. Для оформления. Или у него взяли без спроса.

Лариса отняла руку.

— Мог.

Она согласилась так быстро, что Надя поняла: женщина уже много раз слышала подобные слова и не собирается тратить остаток сил на спор с каждым.

За стеной включили дрель. В соседней комнате, у портнихи Марины, меняли проводку; хозяин обещал закончить ещё в августе. Надя подождала, пока сверление стихнет, и набрала отца.

Он ответил не сразу.

— Надюш, ты очень вовремя. Скажи своему дизайнеру, что я не фотографировал частную жизнь города. Я фотографировал людей. Что это вообще за частная жизнь у города?

Надя посмотрела на Ларису. Та сидела неподвижно, чуть отвернувшись, словно давала дочери возможность побыть с отцом наедине.

— Заголовок пока рабочий, пап. Я хотела спросить про одну фотографию.

— Там велосипед перевёрнут. Я тебе говорил. Нельзя было зеркалить.

— Не про велосипед. Про меня. Где я у деревянной стены, в светлом платье, с пирожным.

Отец что-то положил рядом с телефоном. Раздался отчётливый звон стекла о стекло.

— Ну?

— Где это было?

— Какая стена?

— Из досок. Ты мне тогда купил пирожное. У платья один рукав подшит, а другой нет.

— Надя, я тебе столько пирожных покупал, что мне теперь из-за каждого выговор можно объявить.

Она почти улыбнулась. Привычка оказалась быстрее всего остального.

— Посмотри афишу. Нижняя фотография справа.

— Сейчас мне неудобно. Я руки вымою и посмотрю. К чему такая срочность?

— Женщина принесла снимок. Там тоже я, у этой стены.

— Какая женщина?

Надя сжала телефон. Лариса не подняла головы, но пальцы у неё снова легли на края папки.

— Заказчица. Лариса Андреевна Лукина.

На этот раз отец не ответил. Надя слышала воду: короткий сильный шум, потом более слабый, будто он повернул кран. Она ждала, пока он вытрет руки.

— Пап?

— Я сейчас приеду, — сказал он.

— Ты вспомнил?

— Ничего не обещай. Я сам с ней поговорю.

Он отключился прежде, чем Надя успела спросить, что именно она могла пообещать.

Лариса закрыла папку, оставив обе фотографии на столе.

— Я подожду, — сказала она. — Если вам не помешаю.

Надя взяла со стола чистый картон и накрыла свадебный альбом, чтобы на него не попала пыль из соседнего помещения. Потом поставила перед Ларисой стакан воды. Заказ на новый переплёт они так и не записали.

Глава 2. Частный заказ

Пока они ждали, Лариса достала из сумки небольшой пластмассовый контейнер. В нём лежали два бутерброда, завёрнутые в салфетку. Один она предложила Наде.

— Спасибо, я не хочу.

— Тогда я поем. С утра только чай.

Она развернула салфетку на коленях, придерживая край пальто, и откусила хлеб. В бутерброде были сыр и тонко нарезанный солёный огурец. Надя смотрела на этот огурец с неожиданным облегчением: перед ней сидела женщина, которая утром открыла банку, достала нож, подумала, что до дома ещё далеко. Последние полчаса складывались у Нади в нечто отдельное от обычной жизни, а Лариса просто ела и стряхивала крошки в салфетку.

— Мне можно посмотреть остальное? — спросила Надя, кивнув на папку.

— Что именно?

— Не знаю. Про Дашу.

Лариса прожевала и закрыла контейнер.

— Можно. Но сначала скажите, вы собираетесь помогать мне или вашему отцу?

Надя отступила к рабочему столу.

— Я пока не вижу, почему надо выбирать.

— Хорошо. Было бы хорошо.

Она не открыла папку. Надя рассердилась: её втянули в чужое несчастье, показали страшную вещь, а теперь уже требовали присяги. Она подумала, что Илья сумел бы сказать это спокойно, без обиды. И почти сразу поняла, что не стала бы просить его говорить за себя.

— Я не обещала вам расследовать похищение, — произнесла она. — Я узнала фотографию. И позвонила папе. Это всё, что я пока могу.

— Я слышала.

— Тогда зачем вы так спрашиваете?

Лариса задвинула контейнер в сумку и вернула руку на папку.

— Потому что вы ещё до звонка начали объяснять, как он мог быть ни при чём. А я за эти годы объяснений наслушалась. Иногда от людей, которые потом действительно оказывались ни при чём. Я не умею сразу отличать.

Надя опустила голову. В словах женщины не было утешения, но хотя бы не было и того обвинения, против которого она уже приготовилась защищаться.

— Я найду исходную фотографию с афиши, — сказала она. — Бумажную. Она у меня здесь, в коробке для выставки. И покажу вам.

— Спасибо.

— Только я не знаю, сколько займёт поиск. Я их разбирала по темам, не по годам.

Лариса кивнула. Одна из тех крошек, которые она старалась удержать в салфетке, осталась на пальто. Надя заметила её и не стала указывать.

Отец приехал без четверти час. Надя запомнила время, потому что как раз посмотрела на телефон: заказчик обещал забрать отремонтированную книгу до обеда, а она ещё не упаковала её. За стеклом возник Виктор в своей старой кожаной куртке и вязаной шапке. Он сначала потянул дверь, хотя её надо было толкать, потом увидел Надю и досадливо махнул рукой, словно дверь нарочно подвела его перед дочерью.

Войдя, он снял шапку. Волосы на затылке встали дыбом. Надя всегда приглаживала их, прежде чем он выходил из дома, и теперь тоже чуть не подняла руку.

— Здравствуйте, — сказал Виктор. — Вы Лариса Андреевна?

— Да. Мы встречались. Давно.

— Возможно. Извините, у меня столько лиц…

— В вашем ателье. Мы делали фотографии на заграничные паспорта. Я, муж и дети. Это было ещё до того, как Даша пропала.

Виктор кивнул с той профессиональной серьёзностью, с какой признавал любое чужое воспоминание о себе. Надя видела это много раз. Человек говорил: «Вы снимали меня в третьем классе», — и отец немедленно принимал его в свой огромный, плохо поддающийся учёту круг. Он мог не помнить лица, но помнил, как третьеклассники прятали руки в рукава и толкались возле стула, и этого хватало, чтобы разговор состоялся.

Сейчас он не спросил ни школу, ни год.

— Покажите, — сказал он.

Лариса пододвинула к нему снимок у стены. Настоящий портрет Даши оставила возле себя.

Отец вынул очки из нагрудного кармана, подышал на стёкла и протёр их краем шарфа. Надя смотрела на его руки. Широкий обручальный след на безымянном пальце уже почти исчез; кольцо он снял два года назад, когда опух сустав, и с тех пор держал в коробке с мамиными серьгами.

Он посмотрел на фотографию, не прикасаясь к ней.

— Где вы её взяли?

— Нам прислали. В две тысячи первом. Когда требовали деньги.

— Это оригинал?

— Это один из отпечатков, которые тогда сделали для меня. Присланный экземпляр я передала следователю.

— С пересъёмки?

— Я не помню, как именно его делали. Мне вернули несколько таких. Что это меняет?

Виктор пожал плечами и всё-таки взял снимок. Держал он его правильно, за края, но Лариса проводила движение глазами.

— Вы снимали эту девочку?

— Похоже на мою дочь.

— Пап, это я, — сказала Надя.

— Ты сейчас не перебивай. Мы пытаемся разобраться.

Её сразу отбросило назад, к школьным собраниям, где отец подробно объяснял учительнице, почему Надя не могла нагрубить, и при этом не давал самой Наде сказать ни слова. Она положила ладони на край стола.

— Именно поэтому я буду говорить. Я помню съёмку.

Виктор сдвинул очки к кончику носа и посмотрел на неё поверх оправы.

— Что ты помнишь?

— Платье. Что мама не успела подшить второй рукав. Туфли. Пирожное потом.

— Всё это у тебя было много раз.

— Платье было чужое.

— У меня половина костюмов в ателье были чужие. Девочки в коронах снимались. Мальчики в бескозырках. Ты предлагаешь каждую корону теперь разыскивать?

— Я предлагаю разыскать мою дочь, — сказала Лариса.

Она произнесла это негромко. Виктор опустил фотографию.

Из соседнего помещения снова ударила дрель. На этот раз сверлили долго, с нажимом, и все трое молча ждали, пока звук кончится. Надя почти хотела, чтобы он не кончался. Можно было бы сослаться на шум, выйти на улицу, купить кофе, сделать всё, что люди обычно делали, когда работать становилось невозможно.

— Это мог быть частный заказ, — сказал отец, когда за стеной стихло. — Для оформления. Для печати.

— Чей заказ?

— Двадцать пять лет прошло, Лариса Андреевна.

— Мне не надо напоминать.

Он кивнул, приняв замечание, и впервые посмотрел на портрет Даши.

— Я не знал, что фотографию используют таким образом.

Надя почувствовала, как её тело почти целиком подалось к этой фразе. Вот оно, объяснение, с которым можно было жить: кто-то распорядился отцовской работой, отец не имел отношения к происходившему после съёмки. Она даже открыла рот, чтобы спросить, можно ли найти заказчика, но Лариса опередила её.

— Значит, снимали вы?

Отец задержал взгляд на дочери.

— Вероятно, я.

— А передали кому?

— Я попробую вспомнить.

— Снимок где-то публиковался? До того, как его нам прислали?

— Не знаю. Не всё публиковали. Иногда делали пробу, а потом отказывались. Это обычная работа.

— Игрушка на снимке — Дашина. Ей её подарила моя сестра. У игрушки была порвана лапа, я зашивала. Вы помните, кто её принёс?

Виктор посмотрел на фотографию внимательнее. Теперь он поднёс её к свету, падавшему из окна.

— Здесь лапы не видно.

— Мне прислали не только фотографию. Игрушку тоже вернули. В другом пакете.

Надя резко подняла голову. Об этом Лариса ещё не говорила.

— Она у вас сохранилась?

— Да.

— Я могу посмотреть?

Лариса не ответила сразу. Надя ждала отказа, но женщина только спросила:

— Зачем?

Надя посмотрела на отца.

— Хочу вспомнить, что я держала.

— На фотографии это могла быть похожая игрушка, — сказал Виктор.

— Могла, — согласилась Лариса. — Я поэтому и пришла. Я не хочу опять тратить год на то, что просто похоже.