Чужая анатомия

— Я спросил у Софьи, можно ли вернуть тело, — признался он.

— Что она ответила?

— Что не знает. Здесь выращивают по готовым путям, а наш путь повреждён. На Земле есть образцы, генетика, архивы. Должно быть больше возможностей.

Вера села на низкую опору. Некоторое время поправляла одну из мягких лент, хотя та лежала ровно.

— Ты хочешь?

— А ты нет?

Слова вышли быстрее, чем он успел подумать. Вера посмотрела на него прямо. Он узнал взгляд: раньше он появлялся, когда Роман отвечал за них обоих в разговоре с людьми.

— Нет, — сказала она. — Не хочу обратно в то тело.

За окном кто-то пролетел так близко, что на полу скользнула большая тень. Роман проследил за ней, обрадовавшись возможности отвести глаза.

— Я не про сейчас. Когда можно будет нормально. Без того, что было с коленом. Без...

— Рома, я услышала. Я не хочу. Мне хорошо здесь, в этом теле. Я утром просыпаюсь и хочу двигаться. Не сначала понять, что сегодня болит, не придумать, как добраться до ванной. Просто двигаться.

— Ты раньше не говорила, что всё так плохо.

Вера положила ладони на колени.

— Не всё было плохо. Мы были. Работа была. Я могла радоваться дню. Но ты спросил про тело.

Он вдруг очень ясно увидел их старую квартиру. Вера сидит у двери, завязывает ботинок, морщится, потом поднимает голову и улыбается ему. Он помнил улыбку. Морщину боли тоже помнил, но до сих пор она была маленькой деталью возле главного — у них нормальное утро, они выходят из дома. Оказалось, что для Веры деталь занимала больше места.

— Я бы помог, если бы знал.

— Ты помогал. Покупал лекарства, возил на процедуры, чинил всё, что попадалось по дороге. Не надо сейчас выяснять, достаточно ли ты был хорошим. Я тебе не претензию предъявляю.

Он кивнул и сразу пожалел: жест внутри воды получился слишком большим, будто он отмахнулся всем телом. Вера заметила, но промолчала.

— А я не хочу так, — сказал Роман. — Мне страшно открыть дверь. Надо сначала узнать, что по ту сторону воздух. Всё время проверять, течёт ли через меня вода. Я даже повернуться не могу, как хочу.

Вера встала, подошла к капсуле и опустилась рядом.

— Я знаю.

— Не знаешь.

Она убрала ладонь со стекла. Роман увидел, как меняется её лицо, и понял, что ударил по самому простому желанию быть рядом.

— Прости. Я не это...

— Это. И ты прав. Я не знаю, как тебе. Но я не могу сделать вид, что мне так же плохо, чтобы тебе было легче со мной разговаривать.

Он замолчал. Вода тихо проходила через заднюю коробку. Чужой день за окном ещё был светлым, а ему казалось, что они уже очень долго сидят в ночи.

— Ты поедешь домой? — спросил он.

— Я хочу увидеть маму. Я хочу, чтобы ты доехал. И капитан, и остальные. Я поеду с вами, когда будет на чём и когда мы поймём, как там жить. Но я не обещаю, что захочу остаться на Земле навсегда.

— А со мной?

Вера не ответила сразу. Роман уже собрался сказать, что не надо отвечать, но она поднесла руку к боковой манжете.

— Дай ладонь.

Он просунул руку. Она взяла её, провела пальцами по перепонке под перчаткой и остановилась у широкого основания большого пальца.

— С тобой я хочу попробовать. Вот с этим тобой. Который спрашивает и сердится. Не с фотографией, которую мне показывали, когда я проснулась.

У Романа заболело горло, хотя горло теперь работало совсем иначе. Он сжал её ладонь чуть сильнее, чем позволял себе на причале, и Вера не отдёрнула руку.

— Я тоже, — сказал он.

Она некоторое время молчала, потом улыбнулась.

— Только больше не спрашивай сразу про «навсегда». Я восемьдесят три дня как умею летать и всё ещё иногда врезаюсь в собственную дверь.

Роман засмеялся. Посмотрел на окно без стекла и впервые представил её в нём — не падающей, а возвращающейся.

* * *

Позднее они разбирали сообщения, которые Вера успела собрать на Арде.

Омар жил в соседнем дворе и обещал прийти утром. Зоя Шустова с Семёном находились на верхней площадке у местных восстановителей; мать ещё училась ходить, сын уже пытался уйти от сопровождающих и смотреть мир самостоятельно. Однажды его нашли на крыше грузовой башни. Вера не стала говорить Роману, что помогла ему спуститься, — не из секретности, просто рассказ о мальчике сразу превращался бы в разбор опасного поступка, а сейчас ей хотелось сказать, что он живой и упрямый.

Про Антона, его отца, никаких сведений не было.

— Зоя спрашивает каждый день, — сказала Вера. — Ей отвечают, что ищут подходящую форму. Омар считает, что это значит «не знают, куда положили». Я не уверена.

Роман открыл капитанскую копию общего отчёта.

— Тут написано, что незавершённых нет.

— А нам говорят ждать.

Они посмотрели друг на друга. Вера забрала пластину, сравнила дату с последним ответом Зое и сохранила обе строки рядом.

Роман попросил отправить копию капитану. Вера передала её через дворовую сеть, потом погасила прибор. Не хотелось, чтобы первая их встреча целиком превратилась в поиск пропавших.

— Ты помнишь последнее? — спросила она. — На корабле?

— Ты спросила, иду ли я. Я сказал, что иду. Лестница.

Вера кивнула.

— У меня ещё немного после. Я слышала, как закрывается твой ящик с инструментами. Решила, что ты даже сейчас сначала уложишь всё по местам. Очень разозлилась. Хотела сказать что-нибудь ужасное, но не успела.

Роман вспомнил ящик. Он действительно закрыл его. Не ради порядка: в коридоре уже менялась тяжесть, инструмент мог разлететься. Вера не могла знать, что он видел у себя.

— Я бы дошёл, — сказал он.

— Знаю. Я тогда не знала.

Вечером Вера принесла еду. Для себя — сухие тёмные кусочки в широкой миске, для него — питательную массу, которую хозяйка приготовила по присланным условиям. Софья проверила запись состава и разрешила сначала малую порцию. Вера сидела на краю его капсулы, поставив миску на колени, и они ужинали так, словно каждый когда-то и придумал именно такое место.

— Если всё-таки вырастет новый человеческий я, — сказал Роман, — не корми его этим.

— Старого тоже было трудно накормить. Он всегда находил, что ещё нужно починить.

Он улыбнулся и доел положенную порцию. За окном шумел ветер. Вера больше не прятала от него движение крыльев.

Глава 11. Выше причала

Омар принёс в мастерскую человеческую клавиатуру и попросил, чтобы никто над ней не смеялся.

Клавиатуру он сделал сам. Кнопки вырезал из лёгкой белой пластины, буквы выжег местным нагревателем, внутренние контакты собрал из тонких чувствительных нитей. На левом краю не хватало места для трёх знаков, поэтому они жили на отдельной маленькой планке, привязанной шнуром.