Чужая анатомия

А.М. Сунгурский

Чужая анатомия

Глава 1. Этот проснулся

Роман вынырнул и сразу понял, что это было ошибкой.

Воздух ударил в лицо сухим холодом. Над водой висел низкий прозрачный колпак; вдоль его внутреннего края тянулась сухая полка. Он открыл рот, но вместо вдоха почувствовал, как что-то слипается по обеим сторонам шеи. Попробовал ещё раз. Перед глазами вспыхнул светлый круг, а руки, которыми он держался за край, разъехались.

Пальцев оказалось по четыре.

Эта подробность напугала его сильнее воды. Он видел обе ладони, длинные, серые, с перепонками у основания пальцев, и не мог заставить их стать другими. Правая по-прежнему болела в том месте, где за неделю до рейса он прищемил мизинец. Только мизинца больше не было.

Снизу кто-то ухватил его за поясницу и потянул. Роман вцепился в бортик. Ему казалось, что стоит отпустить — и он утонет, а от этой мысли силы нашлись ещё на несколько секунд. Потом над краем показалась прозрачная пластина с жёлтым пятном внутри. Пластина раскрылась, коснулась его запястья, и ладонь сама разжалась.

Он провалился в воду. Втянул её, ожидая боли, и дышать стало легко.

Над лицом качнулась решётка. Чужая рука закрыла верх резервуара; щелчок прошёл через воду и отозвался в костях. Роман рванулся вверх, ударился плечом о решётку и остановился. Не от боли — от движения собственного тела. Позади него развернулось что-то длинное и сильное, перевернуло его, и он увидел живот, короткие ноги, а между ними уходящий назад плоский хвост.

Вода несла сладковатый запах, хотя носом он ничего не чувствовал. Запах возникал где-то глубже, вместе с чужим спокойным дыханием.

Роман закрыл глаза.

Последнее, что он помнил, было гораздо хуже сна. Белый аварийный свет, открытая панель, Верин голос в наушнике: «Ты идёшь?» Он ответил, что идёт. После этого должна была быть лестница. Он так ясно видел первую ступень, что попробовал поставить на неё ногу.

Нога шевельнулась под животом, не доставая даже до края его собственной груди.

— Я не могу так, — сказал он.

Ни одного слова не получилось. Вода прошла через рот, на дне резервуара дрогнула тень.

Снаружи за стеклом стояло существо, похожее на несколько прозрачных локтей, соединённых вокруг тёмного стержня. Оно повернулось боком, и Роман разглядел четыре тонких отростка. Одним существо придерживало на стенке круглый предмет, другим показывало вниз.

Туда, где на дне лежала серебристая ложка.

Роман уставился на неё. Обычная, почти земная ложка с короткой ручкой. Он провёл ладонью по животу, задел хвост и снова посмотрел на незнакомца.

Тот терпеливо постучал по стеклу. Потом поднял другую ложку и приложил её выпуклой стороной к середине собственного тела. Подержал, отнял, повторил.

Роман хотел разбить стекло. Хотел найти человека, который скажет, что всё это временно. Хотел, чтобы кто-нибудь встал перед ним и признался в отвратительной шутке. Вместо этого он медленно опустился на дно и взял ложку.

Она прилипла к коже под челюстью.

— Не вытаскивайте дыхательную поверхность, — сказала вода женским голосом. — Она не приспособлена к открытой среде.

Голос был незнакомый. Роман испытал такую благодарность за это, что некоторое время не смог ответить. Он уже приготовился услышать Веру.

— Где я?

На этот раз слова прозвучали возле самого уха. Его рот почти не двигался; ложка улавливала напряжение мышц, а стоящий за стеклом собеседник слышал другой голос из своего круглого прибора. Между вопросом и ответом прошла долгая пауза.

— В месте продолжения. Я Ивра. Вы живой.

— Это я вижу. Где корабль?

Ивра не ответила. Отодвинула круглый прибор, провела по нему отростком и снова прижала к стеклу.

— Название места вашего прежнего обитания?

— Корабль. «Перевал». Земной транспорт. Двадцать человек. Где они?

Воду едва заметно толкнуло снизу. Ложка дрогнула на шее; по стенке резервуара пробежала мутная полоса. Ивра развернулась так быстро, что Роман невольно втянул голову в плечи. Один её отросток держался за круглый прибор, остальные тянулись куда-то за пределы стекла.

Сладковатый запах стал резким. Дыхание ещё оставалось лёгким, но каждая струя воды скребла по шее.

Роман увидел, откуда идёт муть. Под решёткой внизу вращалась тёмная лопасть. К ней прижало длинную белую ленту; лопасть натягивала её, отпускала и снова натягивала. За спиной Ивры мигали две лампы.

— Выйдите из нижней области, — сказала она.

— Я там дышу.

— Выйдите из нижней области.

Она повторила слова с тем же ударением, и Роман понял, что это уже запись. Ивра выдернула прибор из крепления и поспешила вдоль стенки. Вода всё хуже проходила через шею. Он оттолкнулся от дна, перевернулся и схватился за верхнюю решётку. Ивра с другой стороны стекла пыталась сдвинуть верхний затвор. За ним, под колпаком, виднелась сухая полка: через этот выход она могла вытащить Романа только в воздух.

Роман посмотрел на белую ленту. Механизм не был насосом, каких он знал. Однако белое полотно не имело права попадать между вращающейся частью и неподвижным ободом ни в одном механизме, придуманном достаточно разумным существом.

Он вытянул руку вдоль стенки. До ленты оставалось далеко. Собственный хвост ударил по стеклу, и Роман вдруг понял, что может оттолкнуться им от противоположной стороны.

В первый раз его развернуло. Во второй он ударился локтем. В третий ладонь накрыла неподвижный обод.

Ивра заметалась снаружи.

— Не входите в рабочую часть! Не входите!

— Я и в нерабочую больше не войду, — сказал Роман.

Он не полез пальцами к лопасти. Левой рукой нащупал край полотна там, где оно уходило в паз стенки, потянул на себя и почувствовал натяжение. Лента оказалась прочной, как ремень. Установке хватало силы вытянуть её всю; только крепление удерживало ткань и не давало механизму окончательно задохнуться.

Он зацепил край за выступ решётки, перехватил обеими руками и навалился своим новым телом. Хвост беспорядочно бил воду. На мгновение стало стыдно за эту нелепую возню — будто на него сейчас смотрели все двадцать человек «Перевала».

Потом лента лопнула.

Лопасть проглотила оборванный конец. Вода толкнула Романа в грудь, понесла к стенке, а затем из паза пошёл чистый холодный поток. Он вцепился в решётку и повис на руках, позволяя воде пройти через шею.

Ивра перестала метаться. Прижалась к стеклу всем длинным телом и некоторое время стояла так, не шевеля отростками.

— Вы повредили поверхность покоя, — сказала наконец ложка.

Роман посмотрел на оставшийся в руке кусок белой ткани.

— Это одеяло?

Пауза.

— Для сна.

— Тогда запишите. Этот проснулся.

Ивра медленно подняла два отростка. Роман ещё не знал, что означает движение, но очень надеялся, что она тоже умеет ругаться.

Он дождался, пока вода окончательно очистится. Над нижней решёткой плавал обрывок тонкой белой нити; всё остальное унесло внутрь. Ивра принесла длинные щипцы, открыла боковой лючок и вытащила из него ком ткани. Ком показала Роману. Потом ещё раз показала два поднятых отростка.

— Встать? — спросил он.

— Я огорчена.

— Я тоже.

Теперь они смотрели друг на друга без всякого перевода. Через толстую стенку Роман различал только тёмный стержень внутри её тела и мелкие светлые пятна, собиравшиеся то у одной стороны, то у другой. Пятна приходили в движение раньше отростков. Он выбрал два повыше и стал смотреть на них как на глаза.

— Отпустите край, — сказала Ивра. — Руки болят.

— У вас?

— У вас.

Он заметил, что суставы побелели. Когда разжал пальцы, вдоль ладони прошла мелкая дрожь. Ивра подала через лючок мягкую петлю, которую можно было закрепить под руками. На этот раз сперва показала на себе. Роман вдел плечи и повис. Петля держала его ниже поверхности; голову больше не тянуло вытащить в воздух.

— Полотно было закреплено неправильно, — сказала она. — Я выбирала для вашего сна. По описанию земного сна. Вы прикрываете себя мягким.

Роман посмотрел на обрывок. Кто-то прочитал, что людям нужно одеяло, и положил одеяло в воду.

— Я хочу знать про корабль.

— Вам следует спать.

— До этого я хорошо поспал. Сколько?

Ивра отодвинулась, затем вернулась с круглым прибором в другом отростке.

— У вас есть промежуток времени, который делится на двадцать четыре?

— Сутки.

— Девятнадцать таких промежутков после начала самостоятельной работы вашей ткани. Сегодня первое длительное узнавание.

Роман закрыл глаза. Девятнадцать дней. Где-то люди искали его девятнадцать дней — если было кому искать, если всё это находилось возле Земли, если Вера вышла по лестнице.

— Я раньше просыпался?

— Открывали глаза. Двигались. Не называли себя.

— А вы что делали?

— Поддерживала.

Он хотел спросить, кого именно она поддерживала: его или это серое тело. Однако спрашивать оказалось страшнее, чем смотреть на хвост.

Ивра опустила в воду прозрачную полоску, и на её поверхности засветилось лицо. Роман сразу узнал капитана. Вересова сидела в кресле, немного подавшись к камере. Серый воротник, короткие волосы, левый глаз прищурен от яркого света. Ни крови, ни аварийной вспышки. Обычная предполётная запись из спасательного блока, которую он сам проверял перед выходом.

«Алла Андреевна Вересова. Капитан транспорта “Перевал”. Подтверждаю разрешение на использование спасательного архива для восстановления жизни при установленной гибели…»

— Выключите, — сказал Роман.

Ивра убрала полоску, но изображение ещё несколько секунд держалось в воде.

— Где живая?

— Есть продолжение этой памяти. Я не её хранитель.

— Она жива?

— Да.

Роман ухватился за петлю. Слово «да» было коротким, человеческим, и ложка не снабдила его никакими дополнительными пояснениями.

— Вера Чалова. Спросите про неё.

— Мне нужно установить имя.

Он назвал снова, по слогам. Ивра повторила так, словно складывала хрупкую вещь. На приборе появились три ряда знаков. Из них Роман понял только маленькое изображение человека, напоминавшее обычный земной значок выхода, и длинную красную черту.

— Что это?

— Нет здесь.

— Умерла?

— Нет здесь, — повторила Ивра уже своим голосом, без ровной терпеливости записи. — Не все находятся у меня.

Роман заставил себя отпустить петлю. Ему хотелось схватить переводчик и встряхнуть, чтобы из него выпали нужные слова.

— Я механик. Роман Звягин. Вы это знаете?

— Знаю память имени и работы.

— Тогда знаете, что мне нужен человек. Любой с моего корабля. Можно капитана. Отвезите меня к ней.

Ивра плавно отступила от стекла. Один из прозрачных локтей сложился вдвое, второй закрыл прибор.

— До осмотра нельзя.

— Когда осмотр?

— Я позвала.

— Сколько ждать?

— Я позвала, — повторила она, и Роман услышал наконец интонацию, которую узнал бы в любой больнице: специалист ещё не пришёл, а спрашивают с того, кто здесь.

Он остался висеть в петле. Хвост медленно качался внизу, не спрашивая его согласия; тело удерживало себя в потоке. По поверхности прошла тень. Высоко над резервуаром, за матовым потолком, двигались огромные светлые пятна. Роман сначала принял их за облака, потом увидел, как одно пятно сложилось пополам и исчезло в узкой щели. Снаружи тоже была вода.

Вся комната стояла на её дне.

Он поискал взглядом дверь. Нашёл вытянутую овальную раму за спиной Ивры. Та проплыла сквозь неё, оставив Романа одного, и он посмотрел вниз, на свои новые руки. Место старого прищемлённого мизинца продолжало болеть. Он осторожно провёл по нему большим пальцем другой руки, промахнулся и вдруг вспомнил Веру за кухонным столом: она резала хлеб и ругалась, что он опять ушёл чинить чужое, не поев.

Он не помнил, что ответил.

Это маленькое отсутствие стало невыносимым. Вера была в памяти вся: ключи у входа, голая пятка на ковре, смешная привычка приподнимать бровь, прежде чем соврать про подарок. А его собственная последняя кухонная фраза исчезла. Может быть, он ничего и не сказал. Может быть, только поцеловал её в затылок, на ходу, и уже потянулся к куртке.

Ложка под челюстью тихо зазвенела.

— Вы живой, — повторила запись.

Роман взялся за неё, собираясь оторвать, но остановился. Без ложки он снова не сможет позвать.

— Очень хорошо, — сказал он пустой комнате. — Давайте теперь найдём остальных.

Глава 2. Вода для одного

Осмотр начался с того, что Роману предложили съесть прозрачный камень.

Камень был тёплым и мягким, однако выглядел именно камнем, обточенным водой. Ивра поднесла его к собственному телу, откуда выдвинулась круглая складка, и показала, как кусать. Роман повторять не стал.

— У вас нет зубов, — пояснил переводчик.

— Я уже заметил.

— Тогда почему не пробуете?

Он осторожно сжал кусок между гладкими краями рта. Камень распался на солоноватую кашу. Оказалось, что глотать можно, не прекращая дышать, и от этого открытия стало неприятнее, чем от еды: тело слишком хорошо знало, что с ним делать.

Ивра выглядела довольной. Прикрепила к его запястью узкое кольцо, подождала и показала приглашённому существу три светящиеся точки. Пришедший был гораздо темнее её, с короткими отростками и веером жёстких пластин вдоль спины. Он смотрел на Романа сбоку, неторопливо перемещаясь возле резервуара.

— Это Диг, — сказала Ивра. — Он проверяет устойчивость.

— Врач?

— Он проверяет устойчивость.

Диг коснулся прибором стекла. Внутри возникла мишень: белый круг, маленькая чёрная точка. Роман следил за точкой, сгибал руки, ловил проплывающую ленту, узнавал на картинках вещи. Ложку, дверь, женское лицо, старую Землю с облаками над океаном. Когда показали гаечный ключ, он сказал, что таким ключом можно работать только один раз.

Ивра повернулась к Дигу.

— Сломается, — объяснил Роман. — Губки тонкие. Это картинка из детской книжки, вы её откуда взяли?

Диг убрал ключ и показал другой, нормальный.

— Этот годится.

На стенке зажглась ещё одна точка. Роман почувствовал себя мальчиком, которому удалось обмануть школьного психолога. Потом Диг увеличил земное изображение, и в облаках открылось северное побережье. Белое море, длинный тёмный берег. Названия не появлялись.

— Это дом, — сказал Роман.

Диг дождался перевода, коснулся двух пластин на спине и спросил:

— Весь?

Роман хотел отмахнуться, но на картинке сиял крошечный белый завиток над морем. Он вдруг вспомнил, как в детстве отец поставил его на подоконник, чтобы было видно огни крана за домами. Отца уже давно не было. Кран, скорее всего, тоже заменили. От такого размера потери плакать казалось нелепым — особенно теперь, когда даже слёзы было некуда деть.

— Весь, — ответил он.

Диг погасил изображение. Несколько минут они с Иврой обменивались короткими дрожащими звуками. Ложка молчала.

— Выключили перевод?

Ивра вернулась к нему.

— Есть слова, которым нет соответствия в вашем наборе.

— Тогда пусть скажет проще.

Диг развернулся так, что его жёсткие пластины легли почти поперёк окна.

— Вода для вас готова. Внешняя вода вам не подходит. Перемещение допускается в личной воде. Самостоятельный выход запрещаю.

— Вы говорите, как будто выписываете аквариум.

— Что такое аквариум?

Роман посмотрел на стекло, на свой новый хвост и на терпеливо ждавших ответа существ.

— Неважно.

Диг ушёл. Ивра проверила крепление кольца и открыла на нём изображение. Кружок, полоска, три разноцветных столбика. После нескольких попыток появились обычные цифры: 00:00:01.

— Ваши малые единицы времени, — сказала она. — По записи. Я буду ставить время ухода и еды. Это также сообщает мне, что вы живы.

— Сниму — умру?

— Снимете — я прибегу.

Роман посмотрел на её отростки и решил не уточнять способ передвижения.

Она показала каждую шкалу. Течение воды через дыхательные складки. Насыщение газом, название которого переводчик сперва произнёс длинной чужой фразой, а потом подобрал «кислород». Температура. Оказалось, красные полосы на приборе могли означать хорошее состояние; зелёный означал слишком сильное, а синий — отсутствие сведений. Роман попросил оставить цифры и добавить рамку вокруг опасного участка. Ивра переделала, хотя по движению её пятен было видно, что считает просьбу капризной.

— А теперь про корабль, — сказал он.

Она проплыла к дальней стене. На ней стояло несколько прозрачных коробок, и в одной Роман различил серый металлический обломок. Ивра принесла коробку, повернула. На обломке сохранились две русские буквы: «ВА».

Роман сразу узнал полосу краски. Её положили в доке поверх прежней, потемнее, и у нижнего края получился небольшой наплыв. Он ругался с маляром, потому что наплыв заходил на крышку соединителя. Маляра звали Денис, у него была огромная рыжая борода и крошечный пёс, которого не пускали в цех.

— Где нашли?

— При записи.

— Покажите место.

— Я там не была.

— Кто был?

— Собирающие. Они передали спасательному дому. Дом распределил. Мне досталась ваша история, повреждённое описание тела и часть предмета для удостоверения. Предмет не был необходим для вашего роста.

Слова «вашего роста» прозвучали буднично. Роман обхватил себя руками и медленно провёл ладонями по рёбрам, которых не нашёл там, где помнил.

— Вы меня вырастили?

— Да.

— Из чего?

Ивра помедлила. Потом показала на своё тело, на резервуар и на маленькую круглую коробку, которую носила у основания передних отростков.

— Из вещества. По подходящему развитию. С вашей памятью.

Он подождал, пока ложка добавит что-нибудь ещё. Она не добавила.

— Как давно погиб корабль?

— Переданная запись была доставлена сюда раньше начала роста. Я могу сказать мои сроки. Земной даты у меня нет.

— Но корабль погиб?

Ивра повернула коробку с обломком.

— Я получила подтверждение разрушения прежних тел. Без этого мы не начинаем. Сохранить историю можно. Но здесь никто не умел вырастить земное тело, и я не знала, научится ли. Я могла попробовать дать вам другое.

Она говорила всё быстрее, и переводчик отставал. Последние слова пришли, когда Ивра уже замолчала. Роман смотрел на краску с маленьким наплывом и боялся подумать о том, где именно находился соединитель. Если это наружная крышка, ничего ещё не доказано. Если внутренняя... Но он не мог определить по такому куску. Хотел убедить себя, что может, и не мог.

— Почему такое тело?

— Оно подходит для разумной жизни.

— Моё тоже подходило.

— Его описание не было полным.

Ивра убрала обломок. Вернулась с изображением человека: голова, туловище, руки и ноги. Внутри было пусто.

— Мы знали внешний вид, — сказала она. — В вашей памяти много внешних видов. Но образ не говорит, как вырастить все связи. Как взрослый узнаёт вашу речь? Как маленький растёт? Что должно происходить внутри, чтобы ваши пять концов могли брать предметы? Полного пути не осталось. Наш путь есть. Я изменила его под вашу запись.

Роман посмотрел на свои четыре пальца.

— Слишком мало?

— Пока хватает.

Она решила, что это похвала. Светлые пятна на её боку собрались в две крупные группы; отростки раздвинулись. Роман не стал исправлять.

В его профессии тоже приходилось спасать то, что уже разваливалось. Иногда делал так, как позволяли инструменты, а не как хотелось владельцу. Только до сих пор владельцем не была личность внутри заменённой машины.

Он долго молчал. Ивра занялась отверстиями в нижней решётке, извлекла оставшуюся нитку от одеяла. Спрятала её в коробку, не выбросила. Роман следил за этой аккуратностью и пытался решить, благодарен ли он ей. Получалось, что благодарен. Получалось, что ненавидит. Ничего удобного между этими чувствами не находилось.

— Мне нужно увидеть капитана, — сказал он наконец. — Я не буду выпрыгивать. Сделайте мне такую личную воду, чтобы можно было ехать.

— Уже сделана.

— Почему сразу не сказали?

— Вы сначала пытались умереть в верхней среде. Потом сломали постель. Потом Диг проверял, узнаёте ли вы свой дом.

Роман не нашёл, что возразить.

Ивра отвела его к боковой стенке резервуара и погасила на ней изображение. За стеклом стояла небольшая прозрачная капсула, похожая на поставленную на бок банку. Внизу — колёса, по бокам две гибкие манжеты, сзади толстый мешок, связанный трубками с крышкой. В капсуле медленно вращались белые пузырьки.

— На этом?

— Да.

— Она пройдёт в дверь?

— В наши двери — да.

— А в капитанскую?

Ивра убрала с борта пучок привязанных проводов. На прозрачной стенке было нацарапано что-то неровное, написанное рукой. Переводчик предложил «Звягин Роман, продолженный, один».

— Не знаю, — сказала Ивра. — Она сейчас в семи местах.

Роман подождал, но новых слов не пришло.

Глава 3. Колёса под водой

Пересаживаться пришлось задом.

В новой капсуле не хватало места для разворота, а хвост никак не соглашался лежать там, куда Роман хотел его положить. Стоило отвлечься на руки, как хвост расправлялся и перекрывал вход. Ивра трижды показывала движение. На четвёртый раз Роман попросил её убрать из поля зрения все отростки и дать ему спокойно опозориться.

Она убрала. Хвост постепенно втянулся, колени легли на низкую мягкую опору, а грудь — на широкий передний упор. В таком положении можно было дышать, видеть и двигать руками. Усесться по-человечески было нельзя; спать предполагалось здесь же, в наклонном положении, прикрепив верх тела к лямкам.

— Ручка слева поворачивает, — сказала Ивра. — Справа выбирает движение. Отпустите обе — остановится.

Роман повернул левую ручку. Капсула поехала боком.

— Поворачивает колёса, — уточнила Ивра.

— Так точнее.

Он потратил полчаса на площадке перед резервуаром. К концу полчаса научился заходить в дверную раму, не цепляя корпусом края, и перестал искать пятку, чтобы нажать на несуществующую педаль. Ивра внимательно смотрела за каждым движением. Когда он остановился перед ней, она приложила отросток к передней стенке капсулы.

— Вы можете работать руками.

Гибкие манжеты были закрыты. Роман просунул руку в правую манжету, надавил; ладонь вышла в наружную воду, оставаясь внутри тонкой перчатки. На пальцах чувствовалось почти всё; температуру он пока не различал. Он взял предложенный стержень, переложил в другую руку, вернул. Ивра показывала ему простые вещи с такой осторожной гордостью, будто сама впервые научилась брать предметы.

— А если дырка?

— Манжета зажмётся выше повреждения. Вода пойдёт из запаса. Сразу уберите руку и остановитесь.

— Кислород?

Ивра показала на задний мешок и небольшую плоскую коробку под ним. Роман не полез разбирать чужую систему. Попросил вывести остаток времени при обычной работе и при повреждении, посмотрел, где находятся два независимых запора. Открывать запоры не стал. Теперь каждая привычная проверка имела слишком личный смысл.

В дороге его должны были держать на внешнем питании; собственный запас предназначался для переходов между помещениями. Ивра приложила к крышке маленькую пластину. На ней были показаны четыре операции обслуживания, с последовательными картинками его тела. На последней он лежал неподвижно, а над шеей мигал чёрный знак.