Чёрный хор

Теперь хозяйка смотрела на него так, будто ждала того же ответа.

— Это Майя Чурина, — сказал он, когда она вернулась из кухни. — Мы вместе работаем. Она была вчера.

— Пианистка?

— Да.

— Проходите.

В большой комнате на диване лежали две картонные папки и знакомая светлая тетрадь. Софья Викторовна накрыла их чистым полотенцем, которое теперь сняла и сложила на подлокотнике. Денис помнил эту привычку по весеннему визиту: она защищала бумагу даже от того времени, пока никто к ней не прикасался.

— Я не всё нашла, — сказала она. — Там ещё в ящике было. Сверху много чего поставили, я сама не смогла снять.

— Мы снимем.

— Потом. Сначала скажите мне по-человечески. Что именно случилось?

Денис сел на предложенный стул. Майя осталась у дивана, пока хозяйка не подвинула папки и не показала на свободное место.

Он начал с репетиции. Сказал, сколько было голосов, какие страницы они разучивали. Рассказал про финал и несколько раз остановился, чтобы объяснить Софье Викторовне музыкальные слова. Она слушала с напряжённым лицом. Когда он в третий раз вернулся к различию старого и нового окончания, Майя тихо произнесла:

— Денис, скажи ей, что мы увидели.

Он посмотрел на светлую обложку.

— Часть тела. Похожую на горло. В воздухе, без человека.

Хозяйка положила ладони на колени.

— Большую?

Он показал руками.

— Примерно так. Трудно сказать. Оно менялось.

— А потом?

— Исчезло.

— Само?

— Да.

Она перевела взгляд на Майю.

— Вы тоже видели?

— Да. Я сидела у инструмента, сбоку. Оно было между Денисом и первым рядом.

Софья Викторовна медленно выдохнула. Денис ждал, что она сейчас назовёт увиденное, расскажет о прежнем случае, даст хоть какое-нибудь определение. Вместо этого она сказала:

— Отец ничего такого мне не показывал.

— Но что-то показывал?

Она подняла на него глаза.

— Вы вчера спросили про пометку. Я не знаю, что она значит. Правда не знаю.

— Я не думаю, что вы…

— Думаете. Ничего, я бы тоже думала.

Майя сняла очки, протёрла их краем салфетки, которую достала из футляра. Денис заметил, что она не торопится надеть их снова.

Софья Викторовна взяла светлую тетрадь. Угол обложки был стянут тёмной ниткой, прошитой через несколько дырочек. Она развязала не нитку, а тесёмку, обхватывавшую весь переплёт, и передала тетрадь Денису.

— Вот эти листы вы копировали. Я поставила бумажки, чтобы найти.

Между страницами торчали узкие полоски старого конверта. Денис раскрыл нужное место. Нотная бумага была желтоватой, с едва различимой сеткой фабричной разлиновки. Несколько систем начертили от руки, там линейки расходились. На копии он принял это за искажение при съёмке.

Знакомый фрагмент начинался в середине страницы. Первое слово перед ним было обрезано старым разрывом бумаги: сохранилось только «…гортанные».

Денис видел этот обрыв и раньше. Решил, что речь о приёме пения, о горловом звуке, и не включил слово в рабочее название.

— Здесь не хватает части листа, — сказал он.

— Я знаю.

— У вас её нет?

— Если бы была, я бы приложила.

Он провёл пальцем над оборванным краем, не касаясь. Под словом стояли несколько коротких нотных строк. Потом начиналось то, что он свёл в восемь партий.

— Вы сказали, он собирал чужое. Откуда именно это?

— Не знаю. К нему приносили. Он сам ездил, менялся. Иногда ему присылали папки, и он неделю ходил довольный. Иногда такую же папку потом называл мусором.

Она чуть улыбнулась, но улыбка быстро исчезла.

— У вас, наверное, тоже бывает.

Денис не ответил.

— Это его почерк? — спросила Майя, указывая на текст под последней системой.

«Не тянуть вслед». В оригинале карандаш был настолько бледным, что приходилось наклонять страницу к окну.

— Да. А ноты — не все. Вот эти он переписывал.

Софья Викторовна показала на соседний разворот. Здесь значки были теснее, хвосты у некоторых нот длиннее, чем на предыдущем. Денис весной сравнивал музыкальную ткань, а не почерки. Сейчас перед ним лежала вещь, составленная несколькими людьми, и он впервые почувствовал не удовольствие от находки, а стыд за то, как легко называл её одним произведением.

— Я хочу понять, что произошло, — сказал он. — Если вы что-нибудь помните, даже не про сами ноты…

— Я помню голоса, — ответила Софья Викторовна.

Майя надела очки.

— Чьи?

— Вот именно это меня и спрашивали.

* * *

Софье Викторовне было тогда двенадцать. Денис не стал сразу вычислять год: боялся перебить её очередным уточнением.

Отец привёл домой двоих знакомых. Она помнила одного — широкого мужчину, который всегда вытирал ноги слишком долго и приносил ей маленькие шоколадки, хотя она уже считала себя взрослой. Второй был ей незнаком. Они сели в этой же комнате, но мебель стояла иначе: пианино возле окна, стол посередине, диван у другой стены.

— Пианино потом продали, — сказала она. — Вы не ищите. Здесь теперь шкаф.

Мужчины попросили её слушать из коридора. Дверь оставили открытой, а ей велели не заглядывать. По очереди произносили одну фразу, и она должна была сказать, кто говорит. Сначала угадывала. Отец смеялся, хвалил её слух. Потом она назвала не того.

— Они обрадовались, — сказала Софья Викторовна. — Я это помню лучше всего. Я ошиблась, а они обрадовались.

Денис держал тетрадь на коленях. Листы чуть расходились, и он осторожно поддерживал переплёт снизу.

— Какую фразу?

— Простую. «Ты меня слышишь» или «Подойди сюда». Что-то такое. Я точных слов не помню.

Она посмотрела на Майю, словно просила подтвердить право не помнить.

— Мне показалось, они научились передразнивать друг друга. Я тоже захотела. Начала изображать маму, как она зовёт меня обедать. Все замолчали. Отец сказал, чтобы я немедленно перестала. Он редко так говорил.

— После этого у вас… — Денис осёкся.

— Нет. Со мной ничего не было.

— А с ними?

— Они ушли. Отец не пошёл на следующий день на работу. Мама сердилась, говорила, что он опять с чужими затеями носится. Я слышала, как они ругались. Через несколько дней у нас появился магнитофон — не наш, принесли. Потом ещё приезжали люди. Я только не знаю, было ли это из-за того случая или другого. Вы понимаете? В памяти оно рядом, а могло пройти много времени.

Денис кивнул. Ему не нравилась эта неопределённость. Он видел в тетради чёткие линейки, окончания фраз, последовательность входов; хотел получить такую же последовательность из её рассказа.

— Ночью мне однажды позвонили, — продолжила Софья Викторовна. — Уже взрослой. Я жила отдельно. Сказали, нашли запись с отцом, попросили узнать, действительно ли он. Я его сразу узнала. А мне ответили: «Нет, это другой человек». И стали смеяться. Пьяные, наверное. Но я после этого неделю вздрагивала от телефона.

— Поэтому вы вчера попросили…

— Поэтому. Я не хочу опять сидеть ночью и слушать, как меня проверяют. Если у вас есть что-то такое, принесите днём. Я послушаю. При людях.

— У нас нет записи, — повторил Денис.

Она кивнула, как будто это ничего не меняло.

Майя спросила:

— Ваш отец потом говорил нормально?

— Со мной — да. До самой смерти. Только петь перестал. Раньше всё время напевал, когда что-нибудь делал, а потом нет.

— После того дня?

— Не знаю.

Софья Викторовна произнесла это уже с раздражением, и Денис понял, что ещё один вопрос о точной дате заставит её замолчать совсем.

— Простите, — сказал он. — Мы не пытаемся поймать вас на неточности.

— А получается.

Майя посмотрела на него поверх очков.

Он закрыл тетрадь.

— Покажите, какой ящик достать.

* * *

На верхней полке шкафа стояла большая коробка из-под посуды. Перед ней лежали свёрнутый коврик и две плоские упаковки с новогодними украшениями. Денис встал на принесённую хозяйкой устойчивую табуретку. Майя принимала вещи и складывала на пол так, чтобы не загородить проход.

Коробка оказалась тяжёлой. Он придержал её грудью, спустил на край полки, затем передал Майе один угол. Софья Викторовна убрала со стола вазу и постелила газету. Денис и Майя опустили на неё коробку.

— Я весной хотела и это показать, — сказала она. — Потом мы разговорились, я забыла. А вы так обрадовались тем страницам.

В коробке лежали программы концертов, переписанные от руки тексты, несколько тонких общих тетрадей и конверты с фотографиями. Денис взял верхнюю программу, увидел чужую фамилию, положил обратно. Не стал просматривать всё подряд.

— Что-нибудь из этого он хранил вместе со светлой тетрадью?

Софья Викторовна задумалась.

— Этот конверт, кажется. Нет, под ним. Серый.

Майя вынула конверт. На нём стоял обычный тверской адрес и фамилия Нелина. Марка отклеилась, по штемпелю нельзя было уверенно разобрать год. Внутри были сложенный лист, две фотографии и короткий нотный отрывок.

На первой фотографии шесть человек стояли возле пианино. На второй — те же люди, но один отвернулся и размазался. Денис перевернул снимки. Никаких подписей.

— Ваш отец здесь?

— Нет. Это я помню. Он как раз показывал и говорил, что его опять никто не снял.

Денис пересчитал людей. Майя заметила.

— Фотография не список исполнителей, — сказала она тихо.

Он положил снимки на стол.

Сложенный лист был написан тем же широким почерком, что приписка в тетради. Начало отсутствовало: бумагу когда-то разорвали поперёк, сохранилась нижняя половина. Текст шёл без обращения, с середины мысли.

«…считать это подражанием больше нельзя. Он не знает, что говорить дальше. Возвращается к нашим словам, но с каждым разом удачнее выбирает место. Вчера попросил воды. Мы дали, хотя рта ещё не было».

Денис прочитал вслух, не изменяя интонации. К концу строки голос начал дрожать.

Софья Викторовна потянулась к листу. Он передал ей. Она надела очки, висевшие на цепочке, и прочла сама.

— Я этого не видела, — сказала она.

Майя встала рядом, но не заглядывала через плечо. Ждала, пока хозяйка дочитает.

Ниже было ещё несколько строк:

«Не повторять ради свидетелей. Они слышат уже готовое, а мы каждый раз делаем. Н. всё ещё убеждён, что можно отделаться одной переменой окончания».

Последняя строка уходила под загнутый край. Денис осторожно расправил его, когда Софья вернула лист.

«Сегодня не смог назвать сына. Получилось голосом С. Он смеётся. Я больше не могу с ним в одной комнате».

Подписи не было.

Некоторое время все молчали.

— Это он писал? — спросил Денис.

Софья Викторовна смотрела на бумагу.

— Почерк его. Но он мог переписать. Он много чего переписывал.

Денис снова прочёл про сына. У Софьи Викторовны мог быть брат, о котором она не говорила. Могло не быть. Он не стал превращать это в следующий вопрос: имя автора фразы не отменяло того, что в ней было написано.

Майя попросила лист. Прочла обе стороны, затем посмотрела на хозяйку.

— Нам нужно это сфотографировать. Можно?

— Конечно. Я же для этого всё достала.

Они сделали снимки страницы, обрывка и нотного отрывка рядом с ними. Майя фотографировала так, чтобы помещались края бумаги; Денис следил, не закрывает ли её рука бледные буквы. Софья Викторовна сидела на диване и смотрела на раскрытую коробку.

— Я вам плохое отдала, — сказала она.

Денис опустил телефон.

— Вы не могли знать.

— А вы могли?

Он посмотрел на собственную сумку, стоявшую у стула.

— Не знаю.

Софья Викторовна кивнула. Этот ответ она приняла легче, чем утешение.

— Оригиналы возьмите пока, — сказала она. — Только не теряйте. И не вырывайте больше ничего. Их и так половины нет.

— Мы ничего не вырывали, — начал Денис.

— Я не про вас. Вообще.

Он аккуратно сложил лист обратно в конверт. Светлую тетрадь Майя обернула чистой бумагой, которую принесла хозяйка. Денис убрал оба предмета в свою сумку, поверх рабочей партитуры. Остальные вещи они вернули в коробку, но наверх поднимать не стали: Софья Викторовна попросила оставить на соседнем стуле, чтобы самой пересмотреть, когда отдохнёт.

У дверей она задержала Дениса за рукав.

— Тех людей, что у вас вчера были… Вы им сказали?

— Скажу сейчас.

— Всем скажите. Не только тому, кто лучше понимает.

Он кивнул.

На улице Майя остановилась у подъезда, застёгивая пальто. Ветер поднял угол рекламного листка на стекле; бумага несколько раз ударила по двери. Денис достал телефон, открыл общий разговор. Посмотрел на девять чужих имён и на своё.

Ему хотелось сначала самому разобрать обрывок, понять, что из него следует, и только после этого написать им спокойное объяснение. Он уже знал, какими словами начнёт: «Пока рано делать выводы».

Вместо этого отправил фотографии.

Следом написал: «Мы нашли это у дочери человека, от которого пришли ноты. Она не знала об этом листе. Я пока тоже не понимаю всего. Но вы должны увидеть».

Майя стояла рядом и ждала, пока он уберёт телефон.

Глава 5. Олег Мерцалов

На третьем повторе Олег убрал руки с клавиш.

Ученица сразу остановилась.

— А я вам ещё нужен? — спросил он.

Она посмотрела на него с обидой.

— Вы же сами перестали.

— Вам оставалось два такта.

— Я подумала, что неправильно.

Олег хотел сказать, что она опять не слушает себя. Услышал эту фразу заранее и почувствовал, как она ему надоела. Женщина пришла после ночной смены, заплатила за занятие и сорок минут следила за его лицом, пытаясь угадать, когда он снова будет недоволен. Он мог сколько угодно предлагать ей свободу, продолжая изображать человека, у которого лежит ответ.

— Я слишком рано снял руки, — сказал он. — Вы решили, что я остановил вас. Давайте теперь я вообще не буду играть. Начальный звук дали, дальше попробуйте сами.

Она допела. Последняя нота была не совсем чистой, но фраза закончилась.

— Вот, — сказал Олег.

— Плохо?

— Сейчас лучше.

Женщина посмотрела недоверчиво. Он не стал убеждать: записал ей время следующего занятия и проводил до двери.

Телефон звонил уже второй раз. На экране было имя Майи Чуриной.

— Если ты опять хочешь поменяться четвергом, то я умер, — сказал Олег, принимая вызов.

— Не опять. Я один раз хотела. И ты согласился.

— Вот и жалею до сих пор.

Она не засмеялась.

Олег закрыл дверь в комнату, хотя дома больше никого не было.

— Что случилось?

Майя спросила, может ли приехать. Не вечером, сейчас. С Денисом.

Олег посмотрел на пианино. На крышке лежали тетрадь ученицы, которую она забыла, и его телефонная зарядка. Он переложил тетрадь на стол.

— С Ладыгиным?

— Да.

— Я его приглашение видел. В субботу приду, я же ответил.

— Субботы не будет.

Он подождал.

— Майя, вы поссорились?

— Нет. То есть успели и это. Можно мы приедем?

— Конечно.

— Я сначала скажу по телефону. Чтобы ты не стал думать, что мы решили тебя разыграть.

Она говорила несколько минут. Олег дважды хотел перебить, оба раза удержался. Потом спросил:

— Ты сама видела?

— Да.

— И сейчас ты где?

— Возле дома Софьи Викторовны. Я объясню, кто это.

— Приезжайте.

Он открыл окно. В комнату вошёл холодный воздух, потянуло сырой штукатуркой со двора. Олег постоял, опираясь ладонями на подоконник. После Майиного рассказа ему хотелось сделать что-нибудь совсем постороннее: вымыть кружку, ответить на давнее сообщение, узнать, не оставила ли ученица ещё и шарф. Он проверил вешалку. Шарфа не было.

Денис не приходил к нему почти два года.

Раньше они часто сидели на этой кухне после работы. Спорили о музыке так громко, что соседка стучала по трубе. Денис любил доводить мысль до конца, даже когда никто уже не помнил её начала. Олег прерывал его, и оба получали от этого удовольствие — пока однажды не оказалось, что удовольствие осталось только у Олега.

Из Денисова ансамбля тогда ушли трое певцов. Двоих Олег позвал в собственный короткий проект. Третья пришла сама. Денис узнал обо всех одновременно, решил, что это было подготовлено заранее, и сказал ему вещи, которые потом пытался объяснить усталостью. Олег тоже наговорил лишнего. В частности, что людей нельзя удержать одной уверенностью в своей незаменимости.

Фраза ему понравилась. Именно поэтому сейчас было стыдно её вспоминать.

Он закрыл окно и пошёл ставить чайник.

* * *

Денис вошёл первым, хотя Майя звонила в дверь.

— Привет.

— Привет.

Они пожали руки слишком крепко. Олег почувствовал, что Денисова ладонь холодная. У Майи были красные глаза; она сразу спросила, можно ли умыться.

— Ты знаешь где.

Она прошла в ванную. Денис остался в прихожей, держа сумку перед собой.

— Неудобно получилось, — сказал он.

— Что именно?

— Пригласил тебя, а теперь…

— Майя рассказала. Проходи.

В кухне Денис положил сумку на свободный стул. Сел рядом. Олег достал третью кружку, потом убрал сахарницу с середины стола: туда уже легла партитура.

Денис привёз старые копии, новые листы, светлую тетрадь и серый конверт. Раскладывал их аккуратно, в нужной последовательности. Олег дал ему закончить.

— Ты сначала хочешь прочитать? — спросил Денис.

— Сначала хочу услышать, как сейчас люди.

Денис перечислил имена и рассказал о ночных сообщениях. Олег знал почти всех, хотя с некоторыми встречался только на общих концертах. Тасю и Павла помнил парой, которая могла одновременно опоздать и принести чужие забытые ноты. Льва слышал один раз, на прослушивании; тот пел так, словно за дверью уже начали объявлять следующего.

— А ты? — спросил Олег.

— Сегодня нормально. Пока.

— Боль?

— Нет. Иногда кажется, что звук идёт не оттуда.

— Откуда?

— Я не могу показать.

Майя вернулась, вытирая руки своим платком.

— Вчера он сказал Тасиным голосом то, что она говорила раньше, — произнесла она. — Я стояла рядом. Не похоже. Не удачно передразнил. Именно её голос.

Олег кивнул. Он не знал, что ответить так, чтобы не обидеть её и не согласиться раньше, чем понял.

— Я понимаю, как это звучит, — сказал Денис.

— Тогда не трать время на это предисловие.

Тот посмотрел на него с прежним раздражением. Олег почти обрадовался: хотя бы здесь оба знали, как себя вести.

Он взял старую последнюю страницу. Затем новую. Денис начал объяснять, но Олег поднял палец.

— Дай дочитать.

На старом листе окончания расходились. Не просто наступали по очереди — некоторые фразы словно не замечали соседних. Там, где у первого сопрано исчезал звук, низкий голос ещё тянул свою гласную, а затем оставался один. Новая редакция собирала это в красивое общее завершение. Олег понимал, почему Денис сделал именно так. Сам бы, возможно, начал с той же попытки, прежде чем решил, стоит ли браться за материал.

Он не сказал этого вслух.

Вместо этого спросил:

— Почему ты решил, что это конец одной вещи?

— Потому что середина сходится.

— У тебя сошлась. Здесь несколько отдельных строк.

— Они рассчитаны друг на друга. Посмотри интервалы.

Олег посмотрел. Денис подвинул ему ещё один лист. Они заговорили быстрее, перебивая друг друга, и на несколько минут всё стало почти прежним. Олег потянулся к краю стола, где обычно отбивал пальцами пульс, но Майя накрыла лист ладонью.

— Мы сейчас никуда не побежали?

Они замолчали.

— Я не собирался петь, — сказал Олег.

— Хорошо.

Она убрала руку.

Денис сел ровнее. Олег прочёл обрывок из конверта, затем посмотрел на фотографии.

— Откуда он?

— Она не знает. Почерк отцовский, но он мог переписывать.

— И ты не знаешь, сколько времени между этой записью и нотами?

— Нет.

— Тогда пока не будем считать, что человек описывал именно это исполнение.

Денис кивнул, но Олег видел: он уже считал. И сам Олег был близок к тому же. Слишком хорошо совпадали чужие слова и услышанный от Майи рассказ.

— Восемь голосов, — сказал он. — У кого-нибудь до вчерашнего уже было что-то похожее?

— Никто не говорил.

— Спросить надо.

— Я спрошу.

— И тебя девятым записать.

Денис поднял голову.

— Я не пел вместе с ними.

— Но пел?

— Показывал окончание.

— Какое?

Он показал в партитуре. Олег посмотрел на указанную строку, затем на Майю.

— Ты?

— Только играла.

— Вообще не подпевала? Даже на разборе?

— Нет. Я помню. Горло с утра болело, берегла голос.

Денис повернулся к ней.

— Ты не сказала.

— Я много чего тебе не говорю. Вечер отыграть это не мешало.

Олег положил страницу на стол.

— Ты хочешь сказать, я тоже… — начал Денис.

— Я хочу сказать, что ты пел этот кусок и с тобой случилось то же, что с Тасей. Не знаю, что это значит. Но считать только восьмерых было бы удобно для тебя.

Майя посмотрела на Олега.

— Последнее лишнее.

Он хотел возразить, затем отвёл глаза.

— Да. Лишнее.

Денис молча складывал копии. Сначала одну, потом другую, выравнивая края о стол. Олег положил ладонь на партитуру, которую тот ещё не успел забрать.

— Оставь мне копии. Если хочешь, чтобы я посмотрел.

— Хочу.

— Тогда оставь.

Олег снял руку. Денис отделил старые страницы от новых и передал обе стопки. Светлую тетрадь и конверт убрал в сумку.

— Что делать сегодня? — спросила Майя.

Олег посмотрел на часы. До следующего ученика оставалось сорок минут. Он мог отменить занятие, но это означало бы признать, что всё услышанное уже стало частью его дня, за которую он отвечает.

— Я поговорю со Львом, если он согласится. Письменно. Посмотрю, что он сам помнит. И с остальными можно так же. Без попыток повторить.

— Они захотят, чтобы ты сразу что-нибудь предложил, — сказал Денис.

— Ты тоже хочешь.

— Да.

Олег посмотрел на него. Впервые за весь разговор ответ не нуждался ни в уточнении, ни в поправке.

— Сегодня я ничего не обещаю, — сказал он.

Майя допила чай. Денис своего почти не тронул.

* * *

Когда они ушли, Олег написал ученику, что занятие придётся перенести. Деньги за него он не брал, но всё равно почувствовал себя человеком, который нарушил договорённость ради более занимательного дела.

Он снова раскрыл старые страницы. Взял карандаш, пометил места, где заканчивался каждый голос. Получилась не ровная лестница выходов: двое замолкали почти вместе, другие держали дольше, последний оставался на звуке, который трудно было назвать устойчивым завершением. Денис действительно сделал из этого музыку, способную прозвучать со сцены.

Олегу хотелось найти ошибку.

Он отложил карандаш. Несколько секунд смотрел на свою руку, затем взял чистый лист и написал сверху: «Что я видел сам».

Под заголовком оставалось пусто.

Телефон подал сигнал. Денис передал, что Лев согласен переписываться, и прислал его номер. Следом пришло сообщение самого Льва:

«Я вас помню. Вы меня слушали весной. Можно не через Дениса?»

Олег ответил: «Можно».