Paradise for the damned

Он помолчал, глядя на свои руки — на пальцы с едва заметными мозолями от гитары, которую он давно не брал, на тонкие вены, проступающие под кожей.

— Просто иногда мне кажется, что ты сама себя заперла в этой квартире. И психолог — это не взломщик, который будет копаться в твоих мозгах. Это скорее… ключ. Который, ты пока не готова взять.

Он повернул голову и посмотрел на меня. Его взгляд был тёплым, почти обжигающим в своей искренности, но в нём читалась тревога.

— То, что ты сейчас сказала — про жизнь со стороны… Это называется диссоциация. Я читал. Много. Потому что хотел понять, что с тобой происходит.

Диссоциация. Ну конечно. И Егор туда же. Все хотят меня просканировать и дать медицинское название тому, что у меня в голове. Вот только я-то имела в виду то, что у меня так всю жизнь. Сначала отец, которому я не нужна. Потом бабушка по линии отца, бравшая меня на выходные с её сектой «Свидетели Бога». Мне кажется, я как голодающий: только то, чего я так желала и, казалось бы, нашла, оказалось токсичным. И сейчас у меня просто интоксикация.

Я встала и на его попытку меня разобрать ничего не ответила — лишь протянула руку, помогая ему подняться. Теперь я смотрела на него снизу — одиннадцать сантиметров разницы — и, чуть запрокинув голову, тихо спросила:

— Ты останешься?

Егор взял мою руку, поднялся — легко, несмотря на свой рост, — и отряхнул невидимую пыль с джинсов. На мой вопрос он не ответил сразу. Вместо этого заглянул мне в глаза — тем самым долгим, изучающим взглядом. В нём читалось столько всего: забота, тревога, какая-то почти отцовская строгость и в то же время — бесконечное терпение.

— Останусь, — сказал он наконец, и в его голосе не было ни торжества, ни жалости. Только спокойная, уверенная готовность. — Если ты этого хочешь — останусь. Но при одном условии.

Он чуть наклонил голову, и прядь светло-русых волос снова упала ему на глаза — так по-домашнему, так знакомо.

— Ты поешь. Нормально. Не торт, не кофе. Я сейчас что-нибудь приготовлю.

В его словах не было приказа — только мягкая, непререкаемая забота. И в этот момент я вдруг осознала, что впервые за долгое время мне не нужно притворяться сильной. Можно просто быть — такой, какая я есть.

***

Мягкий свет солнца пробивался сквозь шторы, рисуя на полу неровные золотистые полосы. Я уловила аромат завтрака — кажется, блинчики? Почему-то пахло ещё и беконом, а поверх всего витал тонкий аромат свежесваренного кофе.

Я посмотрела в белый потолок с торчащей лампой без абажура. Когда я в последний раз просыпалась вот так — спокойно, без тревоги, без необходимости сразу хвататься за телефон или вспоминать, что ждёт меня сегодня? Не помню.

Егор что-то говорил Калипсо: судя по интонации, кошка пыталась стащить бекон, а он её стыдил, шутливо укоряя: «Ну-у, Калипсо, ну сколько можно? Это не для тебя, а для Эви». Потом что-то зашипело на сковороде, и запах стал совсем невыносимо соблазнительным — так, что желудок отозвался тихим урчанием.

Я встала, накинула халат, кое-как пригладила волосы и вышла на кухню.

Там царил организованный хаос — приятный, домашний, уютный. На столе уже стояли две тарелки с блинчиками, в вазочке мерцал янтарный мёд, на разделочной доске красовались нарезанные фрукты: сочные дольки апельсина, гроздь винограда, пара ломтиков киви. Егор, в моём дурацком фартуке с надписью «Хочешь жрать — умей готовить», сосредоточенно переворачивал лопаткой последнюю партию блинчиков. Его рукава были закатаны, а на щеке виднелось пятнышко муки — будто случайный штрих художника.

— Доброе утро, — сказал он, не оборачиваясь. —Выспалась?

Калипсо сидела на табурете с самым оскорблённым видом, поджав хвост и демонстративно отвернувшись. Видимо, бекон ей так и не достался.

— И тебе привет, — пробормотала я. — М-м, откуда это всё? Ты что, как тот гном из сказки?

Я подошла ближе и посмотрела на блинчики — со сгущёнкой. Мои любимые. Рядом стояла маленькая коробочка, перевязанная аккуратным бантиком.

— А это что? — я кивнула подбородком в сторону коробочки.

— Я, пока ты спала, сгонял в круглосуточный. Тут, недалеко, на соседней улице. Овощи, фрукты, бекон — всё, что нужно для завтрака. А гном из сказки, между прочим, был очень хозяйственным, — Егор поставил сковороду в раковину, в ванной вытер руки полотенцем и кивнул на коробочку. — А это — подарок. На день рождения. Запоздалый, но лучше поздно, чем никогда, правда?

Я перестала жевать и отложила нож с вилкой в сторону. Аккуратно вытерла рот салфеткой и посмотрела сначала на Егора — у самой в глазах читалось тихое «Ну и зачем?» — но потом всё же перевела взгляд на подарок.

Дрожащими пальцами я приподняла крышку. Внутри, на бархатной подушечке, лежал кулон: небольшой, изящный — серебряная цепочка с подвеской в виде полумесяца, внутри которого была заключена крошечная звезда. Просто, но невероятно красиво. На обратной стороне — гравировка: «Ты моя луна».

У меня перехватило дыхание. Я невольно улыбнулась — тепло, искренне, впервые за долгое время по-настоящему. Звёзды и луна.

— Ты… ты помнишь? — голос чуть дрогнул.

Егор перестал вытирать руки и взглянул на меня — и в этом взгляде было всё, что он не говорил словами: годы дружбы, в которых он замечал то, что другие пропускали мимо.

— Конечно, помню, — он чуть пожал плечами, словно это был самый очевидный факт в мире, о котором не стоило даже спрашивать. — Ты же у нас лунная девочка. Солнце и луна, вечное противостояние. Только ты всегда выбирала луну.

Он подошёл ближе, взял кулон из коробочки и расстегнул цепочку.

— Можно?

Я молча кивнула. Егор осторожно убрал мои волосы в сторону и застегнул цепочку на шее. Его пальцы едва касались кожи — тёплые, такие знакомые. В этот момент мир словно замер: запах блинчиков со сгущёнкой, тихое тиканье часов, мягкий свет утра. Я всегда любила луну, вечер, звёзды. Мне казалось, что в ней есть что-то волшебное, манящее.

Феликс, воспользовавшись тем, что на него никто не смотрел, всё-таки стащил кусочек бекона и гордо удрал под стол, волоча добычу за собой. Калипсо неодобрительно фыркнула ему вслед, но вставать с места не стала — видимо, решила, что гордость важнее.

Я коснулась кулона кончиками пальцев. Металл был прохладным, но от прикосновения к гравировке будто исходило тепло. Я обернулась к нему.

— Спасибо, это самый лучший подарок.

Ближе к обеду мы решили поехать на Финский залив. Он всё-таки уговорил меня прогуляться. Я старательно выбирала одежду из комода, перебирая вещи одну за другой.

— Как там на улице? Сто лет там не была. Холодно?

Егор выглянул в окно, оценивая обстановку.

— Для марта — просто курорт. Плюс три, солнце, птички поют. Но ты всё равно одевайся теплее — ветер с залива, мало ли заболеешь.

Но тут я осознала, что у меня и вещей-то своих толком нет. Только те, что покупали Холодовы. Теперь эта мысль почему-то странно колола — будто крошечная заноза под кожей. «Надо выбросить», — пришла внезапная мысль и тут же испугала меня. Она была чужой, не моей. Но язык сработал раньше, чем я успела подумать:

— Егор… Может, перенесём прогулку?

Егор, уже натягивавший куртку, замер. Он повернулся ко мне, и его взгляд стал внимательным — тем самым, которым он всегда сканировал меня, когда подозревал, что что-то не так.

— Перенесём? — переспросил он, не сводя с меня глаз. — Эль, что случилось? Ты только что была согласна.

Он подошёл ближе, заглянул в комод, который я так и не закрыла, и всё понял. Просто по моему лицу, по тому, как я сжала в руках кофту — одну из тех, что покупали Холодовы.

— Понял, — сказал он тихо. — Дело в вещах, да? В том, что они — оттуда. Из той жизни.

Он не стал развивать тему. Просто сел на край кровати и похлопал по одеялу рядом с собой.

— Тогда давай так. Мы никуда не пойдём. Будем сидеть дома, есть остатки блинчиков и смотреть какое-нибудь глупое кино. Или ты будешь писать, а я — читать. Идёт?

— Нет, — я покачала голову. — Я… я хочу выбросить… — но при слове «выбросить» где-то в районе сердца что-то сжалось, и я запнулась. Прагматик во мне взял верх. — Ну или… хотя бы продать. А на вырученные деньги я куплю себе другую одежду. Может, у тебя знакомые есть?

Егор посмотрел на меня долгим взглядом. Он не улыбался. Не шутил. Просто смотрел — и в его глазах я увидела не жалость, а что-то другое. Уважение? Гордость? Я не была уверена.

— Знакомые есть, — сказал он наконец. — У меня пол-Москвы знакомых, забыла? И половина из них перепродаёт брендовые вещи. Я могу всё организовать: фотографии, площадки, покупателей. Ты даже можешь не выходить из дома. Просто скажи, что ты готова продать, — и через неделю у тебя будут деньги.

Он чуть помедлил, а потом добавил:

— Но, Эль… Ты уверена? Это не просто шмотки. Это часть твоей жизни. Пусть тяжёлой, но твоей. Ты готова её отпустить?

Я увидела, как он смотрит на меня, — в его взгляде была готовность поддержать любой мой выбор.

— Да, Егор. Я уверена. Однако мне нужно что-то носить, пока вещей нет. Так что я продам не всё.

Конечно, я могла бы воспользоваться деньгами от акций, что передал мне Влад, — но это на крайний случай, мало ли что. А собственные заработки за три года модельной работы — я пахала без выходных — почти вышли: я тратила их на самое необходимое.

Егор кивнул, достал из кармана телефон и быстро пролистал какой-то список.

— Это разумно. Давай сделаем так: ты сейчас отберёшь то, что готова продать. А я пока позвоню знакомой — она как раз занимается перепродажей люкса. Приедет, отсмотрит, сделает фото. Остальное оставим.

— Спасибо, Егор.

Глава 4.

В следующие несколько часов мы разбирали мои вещи. У меня получилось три коробки с одеждой — аккуратно сложенные платья, блузки, джинсы, которые когда-то казались мне такими важными, а теперь будто потеряли смысл. Я убирала всё: фото, мелочи, любые напоминания о моих отношениях с Владом.

Я взяла фотографию, на которой мне семнадцать, — в синем платье, а рядом Влад, обнимающий меня за талию. Я помнила этот вечер: Новый год, благотворительный вечер, тридцатое декабря. В воздухе тогда витал запах мандаринов и шампанского, играла музыка, а я чувствовала себя такой счастливой… такой живой. Передо мной стояла ещё одна. Старая, выцветшая по краям, в простой рамке. Я подняла её и замерла.

Мне пятнадцать. Волосы распущены, чёлка падает на глаза. Я стою перед тортом с горящими свечами — уже собралась задуть, но застыла на мгновение. Рядом Майя, её рука на моём плече, улыбка до ушей. А за мной — Влад: он наклонился и целует меня в щёку. Взгляд у него мягкий, нежный, такой, каким я помню его до всего, что произошло потом.

Свет от свечей падает на лица, делает картинку тёплой, почти золотой. Кто-то кричит сбоку: «Да задувай уже!» — и я закрываю глаза, загадывая желание.

Я не помню, что загадала тогда. Но почему-то кажется, что оно сбылось. Наверное, поэтому и не помню.

Я провела ладонью по стеклу рамки.

— Я должна научиться жить без тебя, — прошептала я. — Хотя бы попытаться. Иначе я умру вместе с тобой. А я ещё не издала книгу. Я не могу продолжать жить с твоей тенью над собой.

Я закрыла глаза; невольная слеза покатилась по щеке. Кинула фото в коробку, закрыла её скотчем. Отнесла в прихожую.

— Это надо бы к маме отвести. Сможешь? Может, когда поедешь к своим?

Егор забрал у меня коробку — бережно, словно в ней было стекло, а не старые фотографии.

— Отвезу, — сказал он просто. — У меня как раз на следующей неделе поездка в ту сторону. Заодно маму твою проведаю. Расскажу, что ты ешь, спишь и вообще молодец.

Он поставил коробку у двери, к остальным, и повернулся ко мне. Феликс тёрся о его ногу, но он этого, кажется, даже не замечал.Я взяла кота и обняла его, прижавшись лицом.

— Когда твоя знакомая приедет за вещами?

Егор глянул на часы.

— Завтра. С утра. Я ей уже написал, она ответила — сможет к десяти, — он усмехнулся. — Когда-то я помог ей с переездом из Питера в Москву, а это, знаешь ли, тот ещё квест.

Феликс на моих руках заурчал, как маленький трактор. Видимо, его не волновали ни коробки, ни переезды, ни завтрашние гости.

— Она посмотрит, оценит, сделает фото. Если вещи в хорошем состоянии — а они в хорошем, — деньги могут перевести уже через пару дней. Пока за три коробки. Остальное — потом, когда будешь готова.

Он чуть помолчал и добавил уже мягче:

— Ты как? После всего этого?

— Нормально… Ты… ты ещё хочешь погулять со мной? Я оденусь сейчас.

Егор посмотрел на меня так, словно я спросила, хочет ли он дышать.

— Конечно, хочу, — сказал он. — Иди, собирайся. Я пока покормлю этих двоих. — Он кивнул на Феликса и Калипсо, которые уже крутились у своих мисок с самым голодным видом. — У тебя полчаса. И не забудь шапку.

Он направился к кошачьим мискам, но на полпути обернулся:

— И шарф. Я серьёзно.

Иногда мне кажется, что у меня не друг, а курица-наседка. Обращается со мной, как с маленькой, — с этой трогательной, но раздражающей заботой.

Через пару минут я стояла перед зеркалом, оценивая образ. Чёрные джинсы от YSL мягко облегали ноги, поверх — нежно-персиковая блузка с едва заметным шифоновым кружевом у манжет. Зимние ботинки на толстой подошве обещали тепло, даже если придётся лазить по обледенелым камням у залива. Сверху — белоснежный пуховик, застёгнутый до горла. Волосы я распустила — они легли мягкими волнами, обрамляя лицо. Меховые наушники уютно прикрыли уши, добавляя образу немного детской непосредственности.

Я вышла. Егор уже ждал у двери, в своей неизменной чёрной куртке — лаконичной, строгой, идеально сидящей. Он окинул меня взглядом — не тем, которым смотрят на женщину, а тем, которым проверяют, надела ли я шапку.

— Отлично выглядишь. Очень, — смущённо сказал он, и его уши покраснели.

Он открыл дверь, пропуская меня вперёд.

— Машину я вчера оставил у подъезда, так что идти недалеко. Залив, не залив — решим по ходу. Если замёрзнешь, сразу говори.

На лестничной клетке пахло чем-то жареным — видимо, соседи готовили ужин. Аромат чеснока и розмарина смешивался с запахом краски. Мы спустились вниз, во двор, где мартовский ветер, колючий и свежий, тут же напомнил, что весна ещё только намечается.

Мы вышли из подъезда новостройки, и я взглянула на улицу. Идеальная детская площадка с яркими горками и качелями. Наверху — камеры, словно недремлющее око. Прямо напротив моих окон — новая школа, сверкающая стеклянными фасадами. Всё такое аккуратное, продуманное до мелочей… и оттого ещё сильнее хотелось бежать. Я засунула одну руку в карман, а другой взяла Егора под локоть — так мне было гораздо комфортнее. В этом простом жесте было что-то, что согревало лучше любого пуховика.

— Я… думала, ты закуришь. Ты же курил. Или бросил?

Егор чуть заметно вздрогнул, когда я взяла его под локоть, — но не отстранился. Наоборот, чуть прижал руку к себе, чтобы мне было удобнее.

— Бросил. Три месяца назад. Ты не заметила, да? — он кривовато улыбнулся. — Карина говорила, что от меня пахнет, как от пепельницы. Я думал, она преувеличивает, но потом понял — нет. И бросил.

Он помолчал, глядя на детскую площадку. На ней покачивались пустые качели, будто кто-то только что спрыгнул с них и убежал.

— А ты у нас теперь внимательная. Раньше бы не спросила.

Ветер донёс со стороны школы чей-то детский смех — звонкий, беззаботный. Я поёжилась, и он тут же это заметил. Я хохотнула, пытаясь скрыть неловкость.

— Я с ней согласна. Ой, Егор, и не надо делать такое лицо. От тебя правда воняло. Ты, конечно, старался с фильтрами курить, но это всё равно был кошмар.

Мы подошли к его Audi A5 Sportback. Он открыл мне дверь, и я, потопав ногами, чтобы стряхнуть снег, села на переднее сиденье.

Егор фыркнул, обходя машину и садясь за руль.

— Вот так, значит? И ты молчала? — он театрально приложил руку к сердцу. — Я, значит, старался, фильтры эти дурацкие покупал, а ты терпела и ничего не говорила? Предательство, Эль. Чистой воды предательство.

Он завёл мотор. Салон наполнился теплом и знакомым запахом — смесью кожи, кофе и того самого парфюма, который я однажды унюхала на его шарфе. На зеркале заднего вида болтался маленький брелок в виде гитары. Я подарила ему лет восемь назад. Он слегка покачивался в такт вибрациям двигателя, словно готовясь сыграть тихую мелодию.

— Значит так, — сказал он, выруливая со двора. — Предлагаю начать нашу прогулку с какао. Тут недалеко открылась кофейня. Говорят, там делают самое вкусное какао в Мурино — густое, с корицей и крошечными маршмеллоу. А потом — к заливу.

Он покосился на меня, и в этом взгляде было что-то новое — лёгкость, которую я давно не видела.

— Если ты, конечно, не против?

Я улыбнулась, глядя в окно. Солнце пробивалось сквозь облака, золотя крыши домов. Впервые за долгое время мне казалось, что всё может быть нормально.

— Может, сначала к Финскому? А потом, когда замёрзнем, сходим в «Мак»? Ой, блин, в эту… как её… «Вкусно и точка». Там вкусный гляссе. Никак не привыкну.

Егор усмехнулся и покачал головой.

— Знаешь, я тоже всё время путаю. Какой-то рефлекс советского человека — говорить «Мак», хотя там уже сто лет как другое название. Ладно. Сначала к заливу, потом «Вкусно и точка». Идёт?

Он свернул на Приморское шоссе. Пейзаж за окном постепенно менялся: аккуратные дворы новостроек сменились старыми дачными участками с покосившимися заборами, за ними потянулись ряды высоких елей — ещё тёмных, почти чёрных на фоне бледного мартовского неба.

Вскоре впереди показалась серая гладь Финского залива — бескрайняя, угрюмая, но по-своему величественная. Мартовский лёд уже потемнел, покрылся трещинами и промоинами, но всё ещё держался у берега, напоминая гигантскую мозаику из разбитых зеркал. Вдалеке, на открытой воде, покачивались несколько рыбацких лодок — крохотные точки на фоне стальной глади.Чайки кружили над берегом и орали так, будто мы им что-то были должны. Одна особенно наглая птица опустилась прямо на ограждение у дороги, нахохлилась и уставилась на нас с видом вселенской обиды. Воздух был пронизан запахом соли и водорослей — едва уловимым, но отчётливым, тем самым запахом, который сразу выдаёт близость моря. Ветер гнал по небу низкие облака, то открывая, то пряча бледное солнце. Когда оно проглядывало, лёд вспыхивал сотнями искр, а вода становилась не просто серой, а переливалась всеми оттенками стали и свинца.

У самого берега виднелись остатки зимнего пейзажа: снежные сугробы, уже грязные и рыхлые, тёмные пятна прошлогодней травы, торчащие пучки камыша. На песке валялись обломки коряг, выброшенные приливом, — причудливые скульптуры, созданные природой.

— Кстати, — сказал Егор, притормаживая у обочины, — я рад, что ты выбралась.

Он заглушил мотор и повернулся ко мне. В салоне на мгновение стало тихо — только ветер шумел за окнами да доносились крики чаек.

— Ну что, идём?

— Да. Пошли.

Я вышла из машины. На заливе почти никого не было — только редкие пары, застывшие у воды, да одинокий велосипедист, который, согнувшись от ветра, упорно крутил педали вдоль набережной. Мы с Егором спустились к воде. Дул очень сильный ветер — он свистел в ушах, рвал волосы, пытался сорвать наушники. Но я не чувствовала холода: мы шли по берегу, и внутри разливалось какое-то странное, давно забытое тепло.

— Как твой канал? — спросила я.

Егор, засунув руки в карманы куртки, шёл чуть впереди, пиная мелкие камешки. Они с сухим стуком разлетались в стороны, катились по гальке и исчезали в полосе прибоя.

— Канал? — переспросил он, оборачиваясь через плечо. — Да нормально. Растёт потихоньку. Недавно перевалили за девятьсот тысяч подписчиков. Я, честно говоря, до сих пор не понимаю, как это работает. Вроде просто сидишь перед камерой, несёшь какую-то чушь про кино, а им нравится.

Он усмехнулся и покачал головой, глядя, как волна с шипением накатывает на берег и отступает, оставляя тонкую белую пену.

— Но знаешь, что самое странное? Когда я только начинал, я думал, что буду говорить про артхаус, про авторское кино, про глубокий смысл. А в итоге самый популярный мой стрим — это где я два часа орал на новый блокбастер и кидался попкорном в монитор. Вот и думай теперь, что людям нужно.

Ветер усилился — резкий, порывистый, с примесью соли и холода. Егор машинально сделал шаг в сторону, прикрывая меня от самого сильного порыва.

Я улыбнулась. Уж мне ли не знать, как на самом деле мой друг старался для своего YouTube-канала «Дьявол Live». Сколько всего он отдавал: как не спал ночами, монтируя видео; как переживал, когда отключили монетизацию; как несколько раз подумывал всё бросить, но всё равно возвращался — потому что не мог без этого.

— Им нужна искренность, — сказала я. — В нашем мире люди устали от эмоций по сценарию. А на том стриме ты был не в своём образе беса, а просто ты.

Егор замер на секунду, а потом медленно повернулся ко мне. Его волосы растрепались от ветра, капюшон куртки чуть не сорвало порывом, но он не обращал внимания.

— Знаешь… — он опять пихнул носком ботинка ни в чём не повинный камень. Тот отскочил, ударился о другой и покатился к воде. — Когда мы только начинали, я думал, что нужно быть идеальным. Идеальный фон, идеальный сценарий, идеальная картинка. А потом случился тот самый стрим — я был злой, уставший, не выспавшийся, и просто начал орать на этот дурацкий фильм. И знаешь что? Это был самый успешный эфир за всю историю канала.

— Да. Я знаю. Я на нём была. И потом ты мне звонил тогда и орал в трубку: «+1000 просмотров, Эляя!» Помнишь?

Егор расхохотался — громко, на весь пустынный берег. Его смех эхом отразился от воды и разлетелся по округе, спугнув стайку чаек. Птицы взметнулись в воздух с возмущёнными криками и закружили над нами.

— Помню! — он хлопнул себя по лбу. — Я просто орал от счастья, как придурок. У тебя тогда ещё телефон выпал из рук, и я слышал грохот.

Он всё ещё улыбался, но теперь в его улыбке было что-то тёплое, ностальгическое — будто он снова оказался там, в той комнате, где всё только начиналось.

— Ты тогда сказала: «Егор, если ты ещё раз так заорёшь в трубку, я лично приеду и откручу тебе голову». И я понял, что ты единственный человек, который может меня одновременно поздравить и пригрозить.

Ветер гнал по берегу обрывки сухой травы, мелкие ветки и клочки бумаги. Чайки всё так же орали над заливом, то опускаясь к воде, то взмывая вверх. Волны ритмично накатывали на берег, словно отсчитывая время.

— Ты была на том стриме. И на самом первом, помнишь? Когда я два часа запинался и забывал слова. И у меня было пятнадцать зрителей, и десять из них — мои родственники. Ты сидела в чате и писала: «Давай, Плесковский, ты сможешь». Я потом пересматривал запись — и твои сообщения были единственным, что меня держало.

Он повернулся ко мне, и на мгновение мне показалось, что вокруг больше никого нет — только мы вдвоём на этом ветреном берегу, а мир остановился, чтобы дать нам этот разговор.

— Ты всегда была рядом, Эви. Всегда. Даже когда я сам в себя не верил.

Я молча кивнула, чувствуя, как в груди что-то сжимается. Ветер трепал волосы, волны шумели, чайки кричали — а я вдруг отчётливо поняла, что именно такие моменты и делают жизнь настоящей.

— Да ну, ерунда. Мы же друзья. М-м, кстати, по поводу психолога… Ты можешь пока приостановить сессии? Не хочу, чтобы ты платил в пустоту.

Егор покачал головой с той самой улыбкой, за которой он обычно прятал раздражение или обиду.

— Во-первых, это не ерунда. Ты была единственным человеком, который верил в меня, когда я сам в себя не верил. Не обесценивай это. А во-вторых… — он на секунду замолчал, подбирая слова, — я не буду приостанавливать сессии. Даже если ты туда не придёшь ни разу, у тебя должна быть возможность. Понимаешь?