Paradise for the damned

Плакаты BLACKPINK появились позже — когда квартира в Мурино стала моей первой собственной территорией, а модель Эвелин перестала существовать. Но иногда, проваливаясь в сон, я всё ещё видела вспышки софитов и слышала голос фотографа: «Выше подбородок, милая. Ты здесь не для того, чтобы думать».

Я легла в холодную постель. Калипсо не ушла, не передумала — просто придвинулась ближе и лизнула мою мокрую щёку. Шершавый язык, тёплый и настойчивый. Какое умное животное. Гораздо умнее и преданнее некоторых людей.

Меня разбудил настойчивый стук в дверь. Звонок у меня давно не работал: стоило вставить батарейки, как их хватало от силы на пять дней — не больше. А новые я так и не собралась купить.

Не успев даже надеть тапочки, я бросилась открывать. Торопливо повернула замок — и в дверном проёме возникли Янчес и Майя, его младшая сестра: веснушчатая, рыжеволосая, поразительно эффектная — самая настоящая москвичка. Я-то думала, она всё ещё в Венеции, навещает Костю, их с Яном двоюродного брата, но, видимо, уже вернулась.

Ян держал в руках огромную коробку, а Майя — торт и несколько пакетов из магазинов.

— М-м… Майя? Ян?.. — растерянно пробормотала я.

Ян первым переступил порог, аккуратно поставил внушительную коробку на тумбу и, слегка прихрамывая на правую ногу, направился в прихожую. На вид ему было чуть за тридцать, однако истинный возраст безошибочно выдавали глаза — холодные, серо-голубые, словно зимнее небо накануне снегопада, с вечной насмешливой искоркой в глубине зрачков. Одет он был безукоризненно: дорогое тёмно-серое пальто, распахнутое на груди, под ним — идеально сидящий костюм, а на запястье поблёскивал солидный хронометр. Он неизменно производил впечатление человека, только что покинувшего деловую встречу, — вне зависимости от того, состоялась ли она в разгар дня или в три часа ночи. Майя, не дожидаясь приглашения, проскользнула в квартиру следом. Торт она осторожно водрузила на тумбу у двери, а пакеты из бутиков небрежно бросила на свободный табурет. На ней было светлое кашемировое пальто, наброшенное на плечи; под ним виднелось короткое платье с замысловатым, явно дизайнерским узором. Рыжие волосы собраны в высокий, нарочито небрежный пучок, из которого уже выбилось несколько прядей. Веснушки щедро рассыпались по носу, глаза были серо-голубыми — едва ли не единственное, что роднило её с братом. Во всём облике читалась фирменная небрежная элегантность: казалось, она только что сошла с трапа самолёта, но при этом выглядела так, будто готова позировать для глянцевой фотосессии.

— С прошедшим днём рождения, Эль, — Ян поправил воротник пальто и неторопливо оглядел меня с головы до ног.

«Что? С прошедшим?.. О чём это он?.. А, блядь. Точно. У меня же вчера был день рождения. Двадцать четыре года. А я и не заметила даже».

Майя, уже сбросив туфли, фыркнула:

— Ты бы хоть в глазок смотрела, дурында! А если б там не мы стояли?

— Как Венеция? — спросила я, всё ещё не до конца придя в себя и пропуская её вопрос мимо ушей.

— Сыро, — отмахнулась Майя. — Но шопинг отличный. Я тебе потом покажу, что привезла. Кстати, Костя передавал тебе привет.

Я вернулась в комнату, на ходу натягивая тапочки, и мельком поймала своё отражение в зеркале. Боже, надо бы снять это зеркало — всё равно от него никакого толку. Оно безжалостно показало утренний хаос: волосы торчали во все стороны, словно я провела ночь в эпицентре урагана, лицо выглядело помятым, а на щеке, как всегда перед месячными, проступили высыпания. Кожа казалась ещё бледнее обычного. Воспоминания нахлынули: я часто болела. Мама без устали таскала меня по больницам, кутала чуть ли не в десять шарфов — будто это могло защитить от бронхитов и трахеитов, ставших моими вечными спутниками. А всё началось ещё с рождения раньше срока. Вспомнились слова матери: «Все дети, как дети, а ты у меня — ходячее бедствие. Чуть что, так заболела».

Я тряхнула головой, отгоняя тяжёлые мысли, и направилась на кухню. Там уже хозяйничали Майя и Ян, ловко расставляя приборы.

— Я не знала, что вы приедете. Простите. Телефон… — начала я, но осеклась.

«А где мой телефон? Чёрт. Что со мной происходит? Всё забываю, провалы в памяти. Живу как в каком-то ступоре. Хотя живу? Скорее, существую…»

Ян оторвался от сервировки и бросил на меня короткий, оценивающий взгляд. Не осуждающий — скорее профессиональный. Так смотрят на проблему, которую нужно решить, взвешивая все варианты.

— Телефон в спальне, под подушкой, — бросил он, не глядя. — Я звонил раз десять. Ты даже не взяла трубку. Пришлось ехать самому, потому что я уже думал, ты сдохла там от голода или ещё чего.

— Эм, а ты откуда знаешь?

— Чо там знать-то? — ответил Ян как ни в чём не бывало. — Ты всегда его там бросаешь. Это уже аксиома.

Майя, уже расставлявшая чашки на столе, обернулась и фыркнула:

— У тебя такой вид, будто ты не проснулась, а восстала из мёртвых.

Я ничего не ответила. Просто смотрела, как она ловко раскладывает ложечки, как Ян включает кофемашину, как на столе появляется торт — шоколадный, с нежными кремовыми розами, слегка подрагивающими при каждом движении. И чувствовала себя немного чужой на этом празднике, который устроили для меня.

— Садись, Эль, — Ян кивнул на стул. — Разговор будет долгим.

По его тону я поняла: он приехал не только ради торта. В воздухе повисло что-то важное, ещё не озвученное, но уже ощутимое — как напряжение перед бурей.

Глава 2

Я села — между ними, неловко пододвинув стул. Передо мной появился кусочек торта. Я подняла глаза, невольно задержав взгляд, и тихо спросила:

— Что-то случилось?..

Ян отложил ложечку.

— Ничего не случилось, Эль. Просто я смотрю на тебя и вижу, что ты не вылезаешь из этой квартиры уже два года. А до этого четыре года пряталась на Чеджу. Я сам тебя туда отвёз, помнишь? После пожара. Сказал: «Посиди тихо, пока всё не уляжется». Думал, год-два — и ты вернёшься. А ты просидела там четыре года.

Майя подняла глаза от чашки и добавила — мягче, чем обычно, без привычного сарказма:

— Когда мы тебя оттуда забирали, ты весила сорок пять килограммов. Я сама несла твой чемодан, потому что ты не могла поднять даже его. Ты помнишь это?

Я помнила. Смутно, как сквозь плотный туман, пропитанный запахом солёного ветра и мандариновых рощ. Чеджу — остров вечной зелени и тишины. Там было тепло, спокойно и пусто. Ни звонков, ни обязательств. Там можно было не притворяться живой — просто существовать, растворяясь в ритме волн и шелесте пальм. Днём я учила химию. Методично, как будто сдавала экзамен, который никто не назначал. Мы с Владом когда-то создали то, из-за чего однажды за мной придут. Чтобы защитить это, мне нужно понимать, что скрывается за каждым названием в списке. Уметь ответить так, чтобы не соврать заметно: наука — лучший способ лгать. Когда ты говоришь правду о свойствах вещества, тебя невозможно уличить во лжи о его происхождении.

Но химия — не единственное, чему пришлось учиться. Запоминать, у каких улиц нет камер. Замечать сколько секунд занимает поворот на заправку и есть ли там второй выезд. Читать людей: кто смотрит на тебя на две секунды дольше положенного, кто слишком медленно сдаёт мелочь. Учиться не отвечать сразу — пауза всегда значит больше, чем любое слово. И держи в голове не одну версию, а три: одну для тех, кто бьёт, одну для тех, кто говорит, одну — для себя. Потом добавилась экономика. Не та, что в учебниках, — та, что живёт в его мире. Как движение денег выдаёт людей: один счёт, второй, компания-пустышка, аренда, которую никто не проверяет. Я училась читать отчётность так же, как он читал лица, — и находить то, на чём горят умные люди. Мелочь вроде несовпадения дат. Цифры не волнуются, не путаются, не дают слабины — они просто лежат и ждут, пока кто-нибудь их сложит неправильно. И языки. Потому что разговоры в таких кругах не всегда шли на одном языке, а я не собиралась быть той, кто улыбается, не понимая, о чём договорили за столом. Слушать и делать вид, что не понимаешь, — отдельное искусство.

И ночами я не спала. Я лежала и смотрела в потолок, пока страх не начинал душить — тот самый, без причины, без имени. Снотворное не помогало. Оно просто делало меня тяжёлой, как камень, но не выключало сознание. И тогда я думала о том, как было бы легко взять и выпить все таблетки разом. Хотела, чтобы это прекратилось. Тишина. Темнота. Ничего.

— Когда всё улеглось, я предложил тебе вернуться в Питер, — продолжил Ян, не сводя с меня взгляда. — Но ты сказала: «Только не туда». Попросила что-нибудь подальше от центра — Ленобласть, новостройку. Сказала, что хочешь начать с чистого листа. — Он обвёл взглядом кухню — скромную, почти аскетичную, с минимумом вещей и без намёка на уют. — И вот мы здесь. Два года спустя.

В воздухе повисла тяжёлая пауза. Запах шоколадного торта с кремовыми розами вдруг показался мне чужим, неуместным в этой реальности, которую я так старательно выстраивала вокруг себя — как крепость, как убежище, как тюрьму.

«Ах, вот в чём дело… „Спасать“ приехали. А я-то думала, и правда день рождения, торт…»

Я повернулась к Яну, так и не откусив ни кусочка.

— Что ты хочешь от меня, Ян? Скажи честно. Чтобы я что — жила как обычный человек? Что не так? Я живу. Пишу книгу — скоро издам, уже почти конец. У меня есть кошки. Ну не обклеиваю я квартиру обоями, и что? — голос дрогнул, но я упрямо продолжила: — А то, что денег я у тебя не беру — да, не беру. Потому что ты… вы… ваша семья и так уже много для меня сделала.

Я отвела взгляд, уставившись на узор скатерти — бессмысленный завиток, который вдруг показался мне символом всей моей жизни: замкнутый круг, из которого не вырваться.

Ян выслушал мою тираду, не перебивая. Только пальцы, сжимавшие ложечку, чуть побелели. Майя застыла с чашкой в руке, переводя взгляд с меня на брата. Повисла тяжёлая, вязкая тишина — такая густая, что её, казалось, можно было разрезать ножом.

Ян аккуратно вытер пальцы салфеткой. И заговорил тихо, но в его голосе звенел металл — холодный и непреклонный:

— Ты хочешь сама? Хорошо. Давай посчитаем, что ты сделала сама. Ты сидишь в этой квартире почти безвылазно. Забываешь поесть. Забываешь выпить таблетки. Не отвечаешь на звонки сутками. Ты спишь по три часа и называешь это жизнью.

Майя тихо поставила чашку на стол.

— Ян… — предостерегающе начала она, но он не остановился.

— Ты говоришь, что хочешь сама. Но ты не «сама». Ты медленно убиваешь себя в этой квартире. И мы, — он кивнул на сестру, — приехали потому, что ты — наша семья.

Он замолчал на мгновение, словно собираясь с силами.

— Ты была с Владом три года. Ты прошла через ад, который я не пожелал бы никому. А теперь ты сидишь здесь и делаешь вид, что справляешься. Но ты не справляешься, Эль. Я не прошу тебя брать деньги. Прошу — взять себя в руки. Если ты не можешь этого сделать, давай этим займутся специалисты. Потому что Влада больше нет. И если с тобой что-то случится, кто будет в этом виноват? Я.

Майя потянулась через стол и накрыла мою ладонь своей — тёплой, мягкой, пахнущей дорогим кремом и ванилью.

— Мы тебя вытащили с Чеджу не для того, чтобы ты заживо похоронила себя здесь, — сказала она очень тихо. — Просто дай нам помочь. Мы выберем тебе хорошую частную клинику. Ладно?

« Влада больше нет . Влада нет . Нет . Специалисты ».

Эти слова ударили так, словно мне на сердце вылили расплавленное железо. Глаза защипало, но я сдержалась — не позволю слезам пролиться. Я повернулась к Яну, и слова вышли ядовитыми, пропитанными горечью:

— А ты, я вижу, давно смирился, да? Конечно. Ещё тогда, при пожаре, ты мне что сказал? «Всё кончено». Слишком странная фраза, когда твой младший брат лежит с простреленной башкой!

Ян побледнел. Только желваки заходили под скулами. Майя замерла, забыв убрать руку. На кухне стало так тихо, что слышно было, как в соседней комнате мурчит Калипсо — убаюкивающе и спокойно.

Он не отвёл взгляд. Не вспылил. Только пальцы, сжимавшие край стола, побелели ещё сильнее.

— Ты думаешь, я смирился? — голос у него стал низким, чуть хриплым, словно прорвался сквозь годы невысказанной боли. — Ты думаешь, я спал спокойно эти семь лет? Ты думаешь, я не прокручивал ту ночь в голове каждую грёбаную неделю?

Он отодвинул стул и встал. Прошёл к окну, замер, глядя на серый двор новостройки — унылый пейзаж, отражающий моё внутреннее состояние.

— Я сказал «всё кончено», потому что если бы я тебе не сказал это тогда, ты бы осталась там. Сгорела бы вместе с ним. Ты меня кусала, царапала, орала. Я тебя вытащил силой. А потом отвёз на Чеджу, потому что если бы ты осталась здесь, ты бы нашла способ покончить с собой. Скажешь не так?

Он повернулся. В его глазах — тех самых, серо-голубых — не было ни насмешки, ни холода. Только глубокая, изматывающая усталость, накопленная за годы борьбы.

— Я не смирился, Эвелин. Я просто выбрал. Смирился ли я с этим? Нет. Но я бы сделал это снова.

Я только сейчас заметила, что Майя всё ещё держит мою ладонь. Тёплую — этот простой человеческий жест стал резким контрастом тому хаосу, что творился у меня внутри. Я почувствовала себя ужасно. Зачем я это сказала? Я ведь прекрасно знала, как тяжело пришлось Яну. Ещё тогда, на похоронах, когда мы закапывали в землю то, что осталось от Него.

Я помнила, как он едва сдерживался, чтобы не заплакать. Но вместо этого поддерживал — сестру, а потом ещё и меня, которая свалилась на его плечи как гиря. Их отец, Эдуард, умер за два года до гибели младшего сына — от сердечного приступа. Обстоятельства так и остались неясными. О матери, сколько я помнила, Влад никогда не говорил. Лишь однажды обронил, что она ушла из дома, когда ему было девять— а на её похоронах, разумеется, его не было.

Перед глазами пронеслась сцена из прошлого.

2015 год . Посёлок « Графские пруды », Подмосковье .

Я сидела в просторной гостиной, утопая в мягком кресле с высокой резной спинкой. В руках держала фарфоровую чашку с остывшим чаем, пытаясь согреть о неё озябшие пальцы. За окном ноябрьский ветер гнал по небу свинцовые тучи, а голые ветви старых лип царапали стёкла.

Я разглядывала дом семьи Влада — огромный, величественный, словно особняк из старинного романа. Он впервые привёл меня сюда, и внутренняя девочка гордилась собой. Ведь мой парень знакомит меня с семьёй! Это для меня было огромным событием. Все одноклассницы обзавидовались бы. Но его долго не было, и тревога начала закрадываться в душу. «Надо бы поискать его», — подумала я и поднялась по широкой лестнице из тёмного дуба с витиеватыми перилами.

Дом был настоящим лабиринтом — в два, а то и в три раза больше того, где я выросла. Но блуждать мне не пришлось: из-за полуприкрытой двери донёсся голос, резкий и напряжённый:

— Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? — слова звучали глухо, будто он говорил сквозь зубы. — Ей четырнадцать, Влад! Четырнадцать! Ты притащил ребёнка в дом и собираешься знакомить с отцом?

Я замерла у двери, боясь пошевелиться, выдать себя малейшим шорохом.

— Она не ребёнок, — отозвался Влад спокойно, с привычной ленцой в голосе. — Она моя девушка. И я её никуда не тащил. Она сама пришла.

— Куда она сама пришла?! Ты её сманил! Ты хоть понимаешь, что светит за это? Статья. Реальный срок. Ты об этом подумал? — голос Яна звенел от сдерживаемого гнева.

Пауза затянулась. Я стояла ни жива, ни мертва, хотела уйти, но ноги словно приросли к полу. Потом Влад заговорил снова — тихо, но очень чётко. Так он говорил, когда был в бешенстве, но сдерживался:

— Я её не тащил. Я её забрал. Оттуда, где она никому не была нужна. Школе — похуй. Матери — похуй. И да, ей четырнадцать. А ещё она красивая, умная и через пару лет будет стоить миллионы. Ты этого не видишь, потому что ты у нас правильный. А я вижу.

— Ты сумасшедший, — выдохнул Ян.

— Может быть. Но она останется здесь. И ты ничего с этим не сделаешь, потому что ты мой брат. И потому что ты сам понимаешь: я прав.

— Прав? — голос Яна сорвался почти на крик. — В чём ты прав?! В том, что притащил в дом ребёнка? В том, что собираешься использовать четырнадцатилетнюю девчонку? Ты охуел, Влад? Ты хоть слышишь себя со стороны?

Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь гулом в ушах. Я не могла отойти. Каждая мышца будто окаменела.

За дверью послышались шаги — тяжёлые, уверенные. Я поняла: сейчас меня увидят. Сейчас дверь распахнётся — и всё.

И тогда я сорвалась с места. Бесшумно, как кошка, метнулась назад по коридору — мимо антикварных столиков с фарфоровыми статуэтками, мимо старинных картин в золочёных рамах, высоких напольных ваз с восточными узорами. Вниз по лестнице, в гостиную. Сердце грохотало в ушах, заглушая всё остальное. Я плюхнулась в кресло, судорожно схватила чашку, сделала вид, что пью.

Шаги наверху стихли. Кажется, никто не заметил.

Воспоминание рассеялось, как дым. Я взглянула на Яна. Мне хотелось сказать ему, что я всё слышала тогда. Что я знаю: он, возможно, единственный адекватный человек в этом дурдоме. Но вместо этого я выдавила:

— Прости. Прости меня. Я… я… — я потёрла лицо руками. — Я не хотела всё это говорить. Я не знаю, что со мной происходит. Я знаю, что ты ничего не мог сделать и… сейчас не можешь…

Но я не смогла договорить. Меня перебил телефонный звонок Яна. И судя по тому, как он скривился, звонила его Настёна. Так я за глаза называла его девушку. Ей было около двадцати. Похоже, выбирать девушек сильно моложе — это наследственное у всех Холодовых. Всё, что я о ней знала: она училась в ИТМО и называла Яна «масиком». Её визгливый голос, растягивающий гласные, был слышен всякий раз, когда она звонила.

Ян отошёл к окну, и я услышала отрывок разговора:

— Настя. Настя, тише. Скажи мне, ты в порядке?.. Хорошо. Машина?.. Понял. Никуда не уходи, я сейчас.

Он сбросил вызов и на пару секунд прикрыл глаза, считая про себя до десяти. Когда открыл их, передо мной снова был тот самый Ян Холод: спокойный, собранный, решающий чужие проблемы.

— Девочка влетела в кого-то на своём «Матизе». Говорит, тот начал орать, вызывать ГИБДД, она испугалась. Надо ехать.

Майя тихо фыркнула в чашку:

— Конечно, влетела. У неё стаж вождения — полгода, а машинка размером с микроволновку. Как она вообще права получила, я не знаю. Хотя нет, знаю — купила.

Ян бросил на сестру предупреждающий взгляд, уже накидывая пальто.

— Эль, разговор не закончен. Мы к этому вернёмся. Но позже. Сейчас у меня там девочка, которая, видимо, пыталась припарковаться и случайно въехала в чью-то BMW.

Он замер в дверях, уже взявшись за ручку, и бросил быстрый взгляд на Майю.

— Ты со мной или останешься?

Майя, не отрываясь от чашки, лениво махнула рукой:

— Останусь. Я не горю желанием смотреть, как твоя Настёна хлопает ресницами перед гаишниками. К тому же, — она кивнула на меня, — тут есть с кем поговорить. Иди уже, спасай свою девочку.

Ян на секунду задержал на мне взгляд, словно хотел что-то добавить, но передумал.

— Я позвоню, — бросил он уже через плечо. — И трубку возьми.

Дверь закрылась. В квартире стало тихо. Только часы на микроволновке мерно отсчитывали секунды.

Майя подлила себе ещё чаю, устроилась поудобнее и посмотрела на меня — без прежнего сарказма, но с цепким вниманием.

— Ну что, Эль, — сказала она, пододвигая ко мне забытый кусок торта. — Давай теперь без брата. Рассказывай, что у тебя на самом деле.

— Я… не хочу говорить об этом больше. Лучше ты расскажи. Как Венеция? Как твой… — я запнулась, беря ложку с тортом и пытаясь вспомнить, как зовут молодого человека Майи, — Алехандро? Или ты действительно ездила только из-за показа и Кости? Как он там?

Майя поперхнулась чаем.

— Алессандро, — поправила она, аккуратно утирая губы салфеткой. — Алехандро — это мексиканский сериал, Эль. Моего молодого человека зовут Алессандро. Будь добра, не путай. Насчёт Кости — да, всё у него нормально. Правда, он полчаса ворчал, что Ян ведёт дела в никуда. Сказал, если так пойдёт дальше, он сам возьмёт всё в руки.

Она откинулась на стуле, и в её глазах загорелся тот самый огонёк — яркий, живой, который появлялся всякий раз, когда речь заходила о её личной жизни. Не смущение, а предвкушение хорошей истории, будто она готовилась рассказать сказку, в которой сама была главной героиней.

— Ой, ой, прости-прости, Алессандро, — я хихикнула, всё ещё улыбаясь.

— Вообще-то я ездила на показ. Честно. Но он прилетел следом. Сказал, что не может допустить, чтобы его дама была в Венеции одна, — она сделала паузу, явно наслаждаясь эффектом. — Алессандро — венецианец. В смысле, он из тех самых, у кого семья живёт в палаццо на Гранд-канале. Мы познакомились в Милане год назад, и с тех пор…

Она не договорила, но её улыбка сказала всё: в ней читались восторг, нежность и та самая искра, что бывает, когда человек говорит о чём-то по-настоящему дорогом.

— Кстати, — Майя вдруг подалась вперёд и хитро прищурилась, — я тебе кое-что привезла. Подарок.

Она потянулась к одному из пакетов, брошенных у двери.

Мои проблемы, ещё минуту назад казавшиеся невыносимыми, вдруг отступили, словно туман, рассеивающийся под лучами солнца. Энергия Майи заполнила всю квартиру, вытесняя тяжесть и тоску. Я повернулась к прихожей.

— Подарок? Я думала, что та огромная коробка, которую вы с Яном притащили, — это и есть он. Ну, типа, от вас двоих.

Майя обернулась через плечо и фыркнула.

— Эта коробка, — она кивнула на огромный свёрток, который Ян поставил на тумбу у двери, — от Яна. Он сказал: «Что-то практичное». А я знаю, что это такое, и поверь мне, это максимально скучно. То ли мультиварка, то ли робот-пылесос, то ли нечто, что одновременно пылесосит и готовит. Я не вникала.

Она выудила из пакета небольшой, но очень красиво упакованный свёрток. Матовая бумага, атласная лента — сразу видно, бутик.

— А это — от меня. И это не практично. Это красиво.

Майя присела на корточки, потрепала Калипсо за ухом и протянула подарок мне.

— Держи. С прошедшим днём рождения, Эль.

Я взглянула на коробку, потом на Майю и нерешительно взяла её из рук, осторожно развязывая бантик. Движения были медленными, почти ритуальными — будто я боялась нарушить волшебство момента. Открыв коробочку, я увидела эмблему Dior. Замерла.

— Май, не стоило, ты… — начала я, но она бросила на меня взгляд, ясно говоривший: «Да открывай ты уже, Господи!»

Не став испытывать её терпение, я открыла коробку. Внутри, на бархатной подушке, лежало платье. Я замерла.

Глубокий, бархатистый чёрный цвет корсета, словно ночное небо, без единого шва перетекал в роскошный фиолетовый градиент. Подол юбки, струящийся и тяжёлый, играл оттенками от нежного аметиста до густого черничного полумрака в самом низу. Взгляд завораживала изысканная вязь чёрного кружева: тонкие, словно нарисованные тушью, завитки вились по светлеющей ткани, напоминая таинственные узоры инея или корни древнего дерева. Лёгкие, рассыпанные по подолу блёстки не сияли ярко, а лишь мерцали, будто отблески далёких звёзд в ночной воде. Пояс украшала вышитая эмблема: «Э.М.» — Эвелин Морнэ, моё полное имя. Значит, платье было создано на заказ.

Я отложила коробку. У меня не было слов — только горло сдавило тисками, а к глазам подступили слёзы. Я очень любила красивые вещи. Когда-то. Казалось, в другой жизни. Дрожащими руками я обняла Майю.

— Спасибо, оно великолепное, — прошептала я.