Paradise for the damned

Майя обняла меня в ответ — крепко, сжав так, что рёбра чуть не хрустнули.

— Ну, наконец-то, — пробормотала она мне в плечо. — Я уж думала, ты вообще разучилась радоваться. Платье — это не просто тряпка, Эль. Ты была моделью. Ты блистала. И ты ещё будешь. Я в это верю. А пока — просто примерь, ладно?

Она чуть отстранилась и посмотрела на меня тем самым взглядом, в котором смешались строгость, любовь и лёгкая насмешка.

— И да, если ты сейчас скажешь «ой, но там же некуда пойти», я тебя стукну. Вот этой самой коробкой.

Я рассмеялась и подняла руки в жесте капитуляции.

— Всё-всё, иду примерять.

Майя прищурилась и вдруг спросила:

— А где Фелюша? Что-то я его не вижу.

Я уже почти скрылась за дверью, но остановилась на пороге.

— А, Фелюшу? Его забрал Егор четыре дня назад на кастрацию. Завтра должен привести обратно.

С этими словами я зашла в комнату. Переодевшись, вышла обратно на кухню. Платье оказалось с тремя подъюбниками — оно чуть шуршало при ходьбе, создавая какой-то волшебный, почти церемониальный звук. Я пригладила подол руками, стараясь унять волнение.

— Ну как?.. — тихо спросила я.

Увидела её лицо — и осеклась.

— Ты… ты чего?

Майя стояла, прижав ладони к щекам. В её глазах блестели слёзы, но в них не было печали. Напротив, в них светилась особая радость, будто она увидела что-то давно утраченное и снова обретённое.

— Эль… — выдохнула она. — Ты… ты просто невероятная.

Она шагнула ко мне, всё ещё не опуская рук, словно боялась, что видение исчезнет, если она отведёт взгляд.

— Я помню тебя на том показе. Помню, как ты шла по подиуму. Ты была как ледяная статуя — красивая, недоступная. И сейчас… — она покачала головой, и в её голосе зазвучали нотки восхищения. — Ты снова такая. Как тогда. Только ещё лучше.

Она всхлипнула и рассмеялась одновременно.

— Вот чёрт. Я же красилась сегодня. Теперь тушь потечёт.

Майя достала из сумочки салфетку и аккуратно промокнула глаза, стараясь не размазать макияж. Потом строго посмотрела на меня — но в этой строгости читалась безграничная любовь.

— И что это за вопрос «как»? Ты убийственно прекрасна, и ты это знаешь.

Она взяла меня за руку и заставила медленно повернуться вокруг своей оси.

— Идеально. Сидит как влитое. Алессандро бы сказал: «bellissima». Но он не дождётся. Я тебя ему не покажу, — она подмигнула, и в этом жесте было столько тепла и заботы, что мне вдруг стало по-настоящему легко.

— Что, такая собственница? — хихикнула я, уже уходя переодеваться в обычную одежду.

Когда я вернулась, Майя уже собрала посуду со стола и явно хотела что-то спросить — но, возможно, боялась ляпнуть лишнего.

— Ну чего? — подбодрила я её, слегка подталкивая к разговору.

Она поставила последнюю тарелку в сушилку и, помедлив, спросила:

— Ты говорила, Егор оплатил тебе психолога. Тебе… не кажется, что это слишком широкие жесты для просто друга?

Я, опускаясь на стул, едва не плюхнулась мимо.

— Чего?..

Майя вытерла руки полотенцем и села напротив. Её улыбка исчезла — передо мной теперь была не легкомысленная модница, а внимательная, цепкая девушка.

— Эль, я серьёзно. Парень, который просто дружит, не оплачивает психолога. Не покупает кофемашину на Новый год. Не забирает твоего кота на кастрацию. Не приезжает в три ночи, когда ты не берёшь трубку. Это ненормально для «просто друга».

Она помолчала, покрутила в пальцах чайную ложку, разглядывая её так, будто в этом простом предмете скрывался ответ на все вопросы.

— Ты сама веришь, что он просто друг? Или ты просто не хочешь это замечать, потому что тогда придётся что-то решать?

Калипсо запрыгнула на стол, но на неё никто не обратил внимания. Я посмотрела на Кали — будто она могла подсказать мне верный ответ. Надо что-то сказать… Отшутиться? Да, попробую.

— Ну, ты же подарила мне платье, которое стоит дороже, чем вся мебель в моей квартире. Хотя ты тоже подруга.

Майя даже не улыбнулась. Только покачала головой.

— Не переводи стрелки, Эль. Я твоя подруга, и я подарила тебе платье на день рождения. Это нормально. А Егор — он не просто дарит тебе подарки. Он вкладывает в тебя. Постоянно. Системно. Психотерапия, техника, забота о твоих котах. Это не дружба. Это инвестиция.

Она откинулась на стуле, скрестила руки на груди.

— Я знаю мужчин. И знаю, что «просто друзья» не ведут себя так годами. Он либо надеется на что-то большее, либо… — она замялась, подбирая слова, — либо ты сама даёшь ему повод надеяться.

«Блин. Не вышло», — мелькнуло у меня в голове.

Придётся отвечать честно. Я подняла глаза на Майю и вздохнула.

— Я… знаю. Понимаю. Между нами… знаешь, «недоотношения», «передружба». Как только Влад познакомил нас, мы сначала не очень общались. Такое ощущение, что он… присматривался ко мне. А потом, после… — я замолчала, прежде чем сказать лишнее. — Того, как…

Но я не смогла произнести это вслух. И вместо этого сказала:

— После того самого первого раза.

Кажется, Майя всё поняла. Я продолжила:

— Я тогда не знала, куда идти. Домой? Нельзя. Там был отчим. И если бы он увидел меня такой, то пошёл бы разбираться с Владом. Ему всё равно с кем, только бы руками помахать. А подруг, ты сама знаешь, у меня их особо не было. А те, что были… с такими подругами и врагов не надо. Ну, шла по дороге, куда глаза глядят. Увидела кофейню, а там — Егор. И пошло-поехало.

Майя выслушала, не перебивая. Когда я замолчала, она отложила ложку в сторону и тихо спросила:

— И с тех пор он просто… рядом? — она покачала головой, и в её взгляде читалась искренняя забота. — Это любовь. С его стороны. Я не знаю, что с твоей. Но если ты не чувствуешь того же, ты должна ему сказать. Прямо. Потому что иначе это пытка. Для вас обоих.

Я ничего не ответила Майе. А что я могла сказать? Я и так прекрасно понимала, что поступала как последняя эгоистка: не отпускала его, но при этом особо и не держала. А может, я просто боялась, что, если отпущу, останусь одна? Боялась потерять свою опору в этой жизни. Ведь с Егором я знала: у меня точно есть на кого положиться.

И хоть я и понимала, что в жизни надо полагаться только на себя, — одно дело понимать, другое делать. Тем более сейчас, когда полагаться на себя я не могла. Со мной ведь действительно что-то не так.

Нет, стоп. Это всё Ян. Я тряхнула головой, отбрасывая эти мысли.

— Я знаю. Мне просто нужно ещё немного времени, ладно? — я улыбнулась. Совсем немного, едва заметно. — И спасибо за платье. Мне… мне очень приятно.

Майя не стала продолжать этот разговор. Она всё поняла без лишних слов. Просто взяла свою чашку, сделала глоток уже остывшего чая и улыбнулась в ответ — тепло, без прежнего сарказма.

— Время — это то, чего у тебя навалом, Эль. Главное — не потрать его всё на раздумья. А платье… Носи.

Она встала из-за стола, потянулась, хрустнув суставами, и бросила взгляд на часы.

— Ладно. Мне пора. Нужно ещё разобрать вещи и позвонить Алессандро.

Она собрала свои пакеты, накинула пальто, подошла к двери и обернулась.

— И да — ответь Яну на звонок, когда он позвонит. Он переживает.

Дверь за ней закрылась.

В квартире снова стало тихо. Только часы на микроволновке мерно отсчитывали секунды. Я осталась одна.

Квартира словно потеряла краски — будто кто-то приглушил яркость, оставив лишь серые оттенки. Глубоко вдохнув, я подумала о том, что надо хотя бы вымыться. Ну или, по крайней мере, помыть голову. И найти свой телефон.

Я нашла его упавшим под кровать. Включила. Двенадцать пропущенных звонков от матери. Около семи от Яна — ещё со дня рождения и два сегодняшних. Четыре сообщения от Егора. Поздравления от банков и магазинов с их скидками и промокодами. И одно уведомление из Твиттера: новый подписчик. Я нажала на профиль — аватарка: синее пламя на чёрном фоне, никаких твитов, только ник: Chris_Just_Chris. Я пожала плечами и закрыла приложение. Мало ли ботов.

Начала разгребать эту кучу — в первую очередь позвонила матери. Шесть гудков. «В огороде, что ли? Или в баню пошла?» — мелькнуло в голове. И вот на седьмом, когда я уже хотела сбросить, услышала встревоженный голос мамы, Рафаэллы.

— Алло, мам? Привет. Звонила?

— Привет, Эль.

— Наконец-то! Соизволила ответить матери, Элька. Ты прям как президент — не дозвонишься. Чего хоть делала? Спала, что ли, опять весь день? Я чо звонила-то… Скинь пять тысяч.

— Пять тысяч? За что?

— За ЖКУ.

— За ЖКУ? Так я же больше не живу дома.

— Ну и что, что не живёшь? Счёта-то приходят. Или ты предлагаешь мне одной их оплачивать?Эль, я, знаешь ли, деньги не с неба достаю. Короче, так: не хочешь платить — выписывайся. Остальное не мои проблемы.

И она сбросила — даже не дала вставить слово. Щёлк, и тишина.

Я кинула телефон на кровать, будто он вдруг стал слишком тяжёлым. Экран погас, а в комнате повисла эта звенящая пустота, которую не заполнишь ни вздохом, ни руганью.

«А может, и правда выписаться оттуда?» — мелькнуло в голове. Что меня там держит? Ответ я знала. Но признаться себе в нём было до жути сложно.

Страх царапался где-то под рёбрами, холодный и липкий. Не про счёт и не про бумажки — про то, что, если выпишусь, стану окончательно «совсем сама по себе». Как будто эта прописка — тонкая ниточка, которая ещё хоть как-то держит меня в мамином мире. Порвёшь — и всё, никакого «дома» больше нет.

Я села на край кровати, обхватила колени руками. В памяти всплыло, как после ухода второго мужа Рафаэлла будто сломалась. Не сразу, не громко, без криков — просто начала хвататься за каждого, кто хоть чуть-чуть проявлял внимание. Как будто ей физически становилось невыносимо оставаться одной. «Хоть кто-то рядом» превратилось в «пусть будет хоть какой-то», но ничего не вышло. Был кратковременный третий брак на два года, но тот изменил и с тех пор она одна.

Мама. Для многих мама — это защита, тыл. Но и скандалы тоже. Кто-то боится своих матерей и сминается под ними. Другие так и не могут вылететь из-под маминой опеки — остаются мамиными девочками или сыночками-корзиночками. А я? Я не вписывалась ни в одну из этих категорий. Всегда пыталась уйти, убежать, вырасти как можно быстрее. И в то же время мне хотелось. Хотелось побыть просто ребёнком. Но я не получила этого. Меня вырастила бабушка. Мама родила меня в семнадцать лет. Моему родному отцу, Сергею, я была не особо нужна — он отказался от меня. Все что напоминало о нем, это копейки в виде алиментов и его имя в свидетельстве о рождении .А маме пришлось ехать в Москву на заработки: работать по восемнадцать часов в сутки и спать в той же палатке, где она торговала.

Потом в маминой жизни появился Саша. Он хорошо зарабатывал, и на какое-то время мама забрала меня в Москву. Там я прожила до шести лет.

Уже тогда их брак трещал по швам — и из-за меня. Родители Саши не могли смириться с тем, что у невестки есть дочь. А он… он слишком боялся потерять наследство. В итоге меня отправили обратно к бабушке. А через полгода бабушки не стало. Маме пришлось вернуться.

Иногда мне кажется, что она меня ненавидит. Словно я всё время оказываюсь той самой помехой, которую никак не убрать с дороги. А потом появился Влад. Мама была только рада сплавить меня хоть куда-нибудь — лишь бы освободить себе пространство. Надеялась, что уж теперь-то она наконец заживёт по-своему. И я чувствовала эту надежду — не как тепло, а как облегчение, от которого становилось горько. Как будто моё присутствие всё время мешало ей просто дышать.

Глава 3

«Горячо. Почти как в аду. Воздух будто сгустился, обволакивая жаром, словно невидимое пламя лизало кожу. Мысли сами собой свернули к ней — к той, из-за которой он почти сошёл с ума три месяца назад. Голод тогда въехал в Химки, нашёл её дом, припарковался напротив подъезда и сидел. Просто сидел, вцепившись в руль, и смотрел на окна — будто надеялся уловить в них отблеск её присутствия.

Она выходила по утрам — высокая, худая, с белыми волосами и красными прядями, будто кто-то мазнул кистью по снегу алой краской. Садилась в автобус, ехала на работу. Возвращалась вечером — иногда с сумками из магазина, иногда просто так, с лёгкой улыбкой, которую он не мог разглядеть, но чувствовал всем существом. Обычная девушка. Обычная жизнь.

Голод не подходил. Не мог. Боялся спугнуть, боялся, что она испугается его взгляда, его одержимости, его молчания. Он просто ждал — как зверь, затаившийся в засаде, но не для нападения, а для поклонения.

Всадник допил кофе, зашвырнул стаканчик в урну. Посмотрел наверх, на окна. Где-то там была она — Лилия. И она стоит того, чтобы просто ждать. А ему хватит и того, что она просто есть. Даже если она никогда не узнает о его любви — о той тихой, всепоглощающей страсти, что сжигала его изнутри. Не оставляя пепла — лишь тлеющие угли надежды.

— Подождём ещё, — сказал он вслух, затягиваясь паром со вкусом мяты и ментола. — Мы умеем ждать».

***

Я отстранилась от монитора ноутбука и удовлетворённо вздохнула. Экран мерцал, отражая усталость в моих глазах, но внутри разливалась тёплая волна гордости: ещё немного — и я закончу.

— Ну вот. Ещё шестнадцать глав — и можно отдать на редактуру, — сказала я сама себе, потягиваясь и разминая затёкшую шею.

Я уже собиралась вернуться к тексту, но пальцы замерли над клавиатурой: в дверь постучали.

Хм. Странно. Уже 18:15, и я вроде никого не жду. Кого это принесло?

Натянув тапочки, я поплелась к двери, бросила взгляд в глазок — и замерла. Егор. Хорошо хоть голову успела помыть. Повернула замок и открыла. На пороге, с переноской в одной руке и пакетом в другой, стоял он — мой лучший друг. Из переноски на меня смотрел Феликс — слегка очумевший, но определённо довольный жизнью.

— Фелюша! — я взяла переноску у Егора и заглянула внутрь. Кот моргнул. — И тебе привет, Плесковский.

Егор Плесковский стоял на пороге с той самой полуулыбкой, которую я знала уже много лет. В пакете, который он держал, угадывались очертания бутылки; из кармана рубашки торчала связка каких-то бумаг, перетянутая резинкой.

Выглядел он, как всегда, небрежно: джинсы, рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей, волосы цвета соломы чуть растрёпаны ветром. Тёплые каре-зелёные глаза смотрели на меня с привычной смесью иронии и заботы — будто он одновременно и поддразнивал, и готов был в любой момент прийти на помощь. Он был повыше меня — метр восемьдесят девять.

— Привет, Эль, — он шагнул в прихожую, наклонился и чмокнул меня в щёку. — Феликс передаёт тебе привет и сообщает, что операция прошла успешно. Он теперь самый спокойный кот во всей Ленобласти.

Он поставил пакет на тумбу и принялся разуваться, ловко избавляясь от ботинок одним движением.

— А Плесковским ты меня называешь только когда недовольна. Что на этот раз? Не предупредил?

Феликс в переноске мяукнул — видимо, тоже хотел внести свою лепту в разговор.

В свои двадцать девять он был блогером с широкой аудиторией, актёром озвучки, имел квартиру на Патриках — но популярность его совершенно не изменила.

Я поставила переноску и открыла её, осторожно вытаскивая моего котика.

— А чего сегодня? Я вас не ждала. Вроде же завтра. Или он домой просился?

Филя не стал терять времени даром: начал целовать меня и обнимать, параллельно ещё и подмурлыкивая, как бы рассказывая, где он был и что видел. Я подошла к Егору с котом на руках и забрала у него документы.

— Как он? Всё нормально?

Егор сбросил ботинки, повесил куртку на крючок — всегда на один и тот же, третий слева; я заметила это ещё года два назад — и прошёл на кухню, как к себе домой.

— Он просился, — сказал Егор, уже роясь в шкафу в поисках чашек. — Точнее, я так решил. Он вчера вечером сел у двери и начал орать. Не мяукать, не просить — именно орать. Таким голосом, будто я его тут морю голодом. Я понял: всё, парень восстановился, хочет к маме.

Он достал две кружки, покрутил в руках мою любимую — с надписью «BLACKPINK IN YOUR AREA» — и поставил её на стол.

— Операция прошла штатно. Врач сказал, Феликс — образцовый пациент. Даже не пытался никого убить, что для него нетипично, — он почесал кота за ухом. — Документы я привёз, выписку, рекомендации. Неделя — и будет как новенький.

Феликс на моих руках заурчал, как маленький трактор, и лизнул меня в подбородок.

— Спасибо, Егор, — сказала я очень тепло, убирая документы в шкаф, в отдельную папочку. Феликс спрыгнул и удовлетворённо чавкал у миски. Я вернулась на кухню, села за столик и посмотрела на Егора.

— А как твоя… эта… Карина? Не удивилась, когда ты припёр кота?

Он одним глотком отхлебнул чай и слегка поморщился — то ли от температуры, то ли от воспоминаний.

— Короче, мы расстались. Три недели назад. Она собрала вещи и уехала к маме. Сказала, что я слишком много времени уделяю чужим проблемам, — он хмыкнул, глядя в свою кружку. — Под чужими проблемами подразумевались, видимо, Феликс, Калипсо и… ты.

Он поднял взгляд, и в его глазах плясали искорки, которые появлялись, когда он был зол или расстроен, но пытался это скрыть за шуткой.

— Не переживай. Это не твоя вина. Просто она хочет семью и детей. А я… — он пожал плечами. — А я, видимо, пока не готов.

Девушки у Егора не задерживались дольше, чем на месяц. Одним не хватало внимания. Со вторыми он ссорился из-за меня. Я не винила их. Я бы тоже разозлилась, если бы была на их месте. Кому захочется «отношений втроём»?

Егор заглянул в мой холодильник и нахмурился. Торт. Должно быть, заметил.

— Это от… Яна и Майи, — поспешно объяснила я. — Она вернулась из Венеции, представляешь? Ну и… вот, привезли.

Воздух словно стал плотнее, и я могла поклясться, что от Егора прямо пышет жаром. Я прекрасно знала, что он ненавидит Яна. Да и всю семью Холодовых.

— Зачем? — холодно спросил он.

Я недоумённо посмотрела на него:

— Что значит «зачем»? Поздравить. Они… они же мне как… — слово «семья» застряло на языке, и вместо этого я сказала: — …не чужие.

Егор медленно закрыл дверцу холодильника и развернулся ко мне. Его лицо оставалось спокойным, но я слишком хорошо его знала — за этой маской скрывалась буря. Он был зол. Глухо, тяжело, как умеют злиться только те, кто привык себя сдерживать.

— Не чужие? — повторил он, и голос его прозвучал тихо, почти ласково. Но от этой ласковости у меня мурашки побежали по спине. — Эль, они — не чужие? После всего, что случилось? После того, как один брат тебя… — он осёкся, подбирая слово, — …использовал, а другой всё это время стоял рядом и ничего не делал?

Он шагнул ближе. Я почувствовала тот самый жар, о котором думала секунду назад, — словно между нами сгустился воздух, пропитанный невысказанной болью и обидой.

— После того, как ты лежала в больнице с переломанным ребром? Где же был этот Ян, когда Влад ставил тебя как ставку в покер?! Когда ты в слезах звонила мне и жаловалась, что он опять изменил?!

— Егор, я… — голос дрогнул, слова застряли в горле.

Всё это обрушилось на меня, как снежный ком с горы. Ноги вдруг перестали меня держать — казалось, ещё миг, и я просто рухну на пол.

В памяти вспыхнули картинки: Егор, примчавшийся среди ночи с пакетом еды и букетом пионов; его руки, помогавшие мне подняться после очередной ссоры с Владом; тот страшный вечер в казино, когда он буквально вытащил меня из лап лучшего друга.

Я сглотнула, пытаясь унять дрожь в пальцах.

— Я… не знала, что они приедут. И если ты думаешь, что я что-то забыла… Нет. Я всё помню, поверь, Егор. Просто я не могу оторвать этот кусок из души, понимаешь? Если только с мясом.

Голос предательски задрожал, в глазах защипало.

— От меня… от меня после его смерти и так ничего не осталось! — слова вырывались сами собой, обжигая губы. — И я ненавижу его. Ненавижу за то, что он так меня отравил, что даже после его смерти я плачу и всё ещё храню его память. Но больше всего я ненавижу себя! За то, что мне приходится жить в этой белой тюрьме, которую купил его брат. Ненавижу, но и сделать ничего не могу — потому что, нет сил жить! Двигаться! А ещё не хватает смелости умереть. Я застряла в этом!

Слёзы покатились по щекам — я больше не могла сдерживаться.

— И у меня даже нет возможности ему всё это рассказать! Потому что он сдох! Я ничего… не могу! — я спрятала лицо в ладонях, плечи содрогались от рыданий.

Егор молчал. Долго. Так долго, что я уже решила — он ушёл. Просто развернулся и вышел, как делали многие до него.

Но когда я отняла руки от лица, он всё ещё стоял напротив. Его лицо было бледным, а в глазах — тех самых, каре-зелёных — стояло что-то, чего я никогда не видела. Моя боль, которую он зачем-то разделил со мной, принял на себя, будто это могло хоть немного облегчить мою ношу.

— Эви… — его голос прозвучал глухо, почти надломлено. — Прости. Я не должен был…

Он шагнул ближе. И просто сел рядом со мной на пол — прямо на холодный ламинат, не заботясь о том, что его дорогие джинсы будут в пыли. Он сидел рядом и молчал. И от этого молчания мне стало легче, чем от любых слов, утешений, банальных фраз вроде «всё пройдёт» или «время лечит».

Калипсо, почувствовав неладное, вышла из комнаты, потёрлась о мою ногу и улеглась рядом, словно охраняя нас. Феликс, всё ещё ошалевший после стресса, мирно спал в лежанке, изредка подрагивая лапой во сне.

— Знаешь, — сказал Егор очень тихо, глядя куда-то в стену перед собой, — ты можешь ненавидеть себя. Можешь ненавидеть его. Можешь злиться на меня — за то, что я давлю, за то, что напоминаю, за то, что всё это говорю. Но ты должна знать одну вещь. — Он повернул голову и посмотрел на меня прямо, без тени насмешки или снисхождения. — Ты не одна. Пока я жив — ты не одна.

Я обняла его. Несколько минут я просто плакала, моё тело содрогалось от рыданий, а он молча гладил меня по спине, словно говоря: «Я здесь. Я держу».

А потом я услышала его вопрос про психолога и замерла.

— Ч-чего? — растерянно спросила я, отстраняясь и шмыгая носом.

Егор чуть отстранился, заглянул мне в лицо и очень мягко, почти осторожно повторил:

— Я спросил: ты ходишь к психологу? К тому, которого я оплатил. Ты не пропускаешь сеансы?

Он помолчал, явно подбирая слова, и добавил:

— Я не к тому, что ты должна передо мной отчитываться. Просто… я помню, что три месяца назад ты говорила, что тебе лучше. А сегодня я вижу, что тебе не лучше. И я хочу понять: это просто плохой день, или ты перестала ходить?

Калипсо потёрлась о его локоть, и он машинально погладил её, не отрывая от меня взгляда — внимательного, заботливого, полного той самой поддержки, в которой я так отчаянно нуждалась.

— Это плохие семь лет, Егор, — я иронично усмехнулась.

Мне было очень тепло рядом с ним. В этот миг я чувствовала себя в безопасности — будто весь мир за пределами этой комнаты перестал существовать.

— М-м, а по поводу психолога… Егор, я благодарна тебе. Но я не хочу, чтобы в моих мозгах копались. Я вообще не хочу говорить об этом. Всё, что говорит мне психолог, — что мне в детстве недоставало любви, что я побежала к Владу, потому что он проявил ко мне минимальную любовь, — я и так знаю. Я вообще сомневаюсь в том, что люблю его на данный момент. Скорее, это сильное чувство обиды вперемешку с привязанностью.

Я отстранилась и посмотрела на Егора. Его светло-русые волосы с тёмным отливом упали на глаза — и мне вдруг безумно захотелось убрать их, но я остановила себя, так и не подняв руку.

— Прости меня, Егор. Ты потратил деньги, а я… — я стыдливо отвела взгляд. — Я не могу. Мне нужно самой понять, что происходит. Просто у меня такое ощущение, словно я смотрю на свою жизнь со стороны. Как будто это и не со мной происходит.

Егор покачал головой. Медленно. Устало. Но без осуждения.

— Ты не потратила мои деньги, Эль. Ты потратила возможность. Это разные вещи, — он вздохнул и откинулся спиной к стенке кухонного шкафа. — Я не буду тебя заставлять. Никогда не заставлял. Ты знаешь.